Category: транспорт

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 2

Ввалились в Канаше. Заняли все купе. Дедушка с влажной отвисшей нижней губой. Брит. Коротко стрижен. Сед. Чуваш. Взгляд хитрый, но глаза обращены не наружу, а внутрь. Будто деньги подсчитывает. Их много, и подсчет доставляет удовольствие. Слабо ориентируются в пространстве возбужденные женщины, на тонких ногах, с сытыми, до жирности, телами. Демисезонные куртки леопардовых расцветок. Выпили перед посадкой. Одна визжит в сотовый: «Ирина! Пока! Мы в вагоне. Сели. Хорошо, хорошо. Отлично! Димульку поцелуй, Танюшку. В общем, балдеем». Дедушка воспрянул в женском оре, заколыхался, губа отвисла еще больше. «Вынырнул» из внутренних подсчетов. И проблеял: «Мне, чик, а-а-а-а…», а тетушка махнула леопардовыми крылами: «Это шестнадцатое место?» Дед: «Это в соседнем купе». Моя морда, с выражением идущего к зубному врачу, отрезвила поддатых: «Извините, ради бога, расшумелись», - и исчезли, ставя тонкие ноги, как палки. Но явился молодой человек, в длинном шарфе, с лицом и бородкой высокородного идальго. Индифферентен. Огромный чемодан. Надменность не нравится больше, чем визг. Лучше простые гражданочки. Сам-то я из простых. Скроил рожу более отчаянную, решительную. Наверное, так выглядел легендарный анархист Железняков, матрос, вошедший в историю одной (но какой!) фразой. Разоренный «красными» землевладелец начал манипуляции с чемоданом. Вислогубого согнал. Меня инстинктивно не тронул (классовое чутье?). Взялся помочь. Возимся, никак не можем пристроить дорожное чудище. Потом, взяв его с обеих сторон, кряхтя, затолкли на третью полку. Старый, задумчиво: «Вроде, не обрушится».
По проходу сновали пассажиры, протискивались проводники в серых форменных кителях. Когда поезд медленно пополз вдоль перрона, в открытую дверь юркнула девчушка в кожаной курточке, с волосами, забранными под модную кепочку. Лицо восточное, но хорошенькое чрезвычайно. «Идальго» оживился, странно задрыгал ножками в тесных джинсах. На лице растеклась нежность. Говорит томно: «У тебя джинсы «Ливайс»?» Попутчица, с безразличным выражением: «Точно. А что?» Дворянский отпрыск: «Да-а…».
Звякает айфон. Крутой, как оказалось. Девушка, демонстрируя чудо техники, вытащила его из сумочки. Культурки маловато. Телефон почему-то на громкой связи. Когда грохочет, кажется, что кто-то голый расхаживает на людях. На том конце молодой голос (мужской), с изящным матерком, заигрывает, шутит: «Как, хорошо? Довольна? Еще когда приедешь? Сработаемся». Девица, судя по издаваемым звукам, тупа как пробка. Лучше бы залезла сразу на верхнюю полку, заткнулась, сошла бы за умную. Но та: «Дурак какой! Ха-ха-ха. Глупость не говори, у меня смартфон на громкой связи». «Ну, так выключи, дура!» – думаю про себя. Нет же. Кидает взгляды в сторону дрыгающего ножками отджинсованного. В последний миг в окне мелькнуло заплаканное лицо женщины. Девушка прильнула к стеклу, чуть не заорала: «Мама! Пока! Не плачь!» - и сама расплакалась. Услышав разговор по смартфону, молодой бородач обиделся. Скинул ботинки. Запрыгнул на верхнюю полку.
Оживился дедулька. Блеянье: «М-м-м… И-и-и…». Заплаканная модница оглядела присутствующих. Мол, как вы тут? Я опять изобразил пролетарскую суровость. Молодуха, желая вернуть бородатенького к беседе, вновь заявила: «Ливайс». И у тебя?» - «И у меня», - мрачно прозвучало в ответ. Поняв, что ждать ей, кроме дедульки, нечего, дева шустро скинула курточку, как дикое животное, ловко скользнула на полку. Старец перестал мигать, вновь погрузился во внутренние подсчеты. Прискакала миниатюрная проводница. Речи их фирменные слушал не раз. От сувениров отказались все. Только благородный сын земли чувашской заказал дорогущий двойной кофе. На ужин выбрал люля-кебаб с картошкой.
Читал Солоневича (после Распутина). Во сне увидел Андрея Разумова. Старая квартира на Винокурова. Дружище бодро заявляет: «Ну вот, ты в Америке». Не соглашаюсь. До хрипоты спорим: Новочебоксарск или Даллас. Вмешивается О.: «Чего орете? Не узнаете? Хьюстон, штат Техас».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 129

Кажется, в основе отбеливателя белья хлор. Мороз - отбеливатель. Солнца нет, а глаза режет. Серая громада дома в стиле северного модерна, которым Климов переулок упирается в Фонтанку, высветился, стал похож на седого мамонта. Противоположный берег реки растворился в белом киселе (мороз намешал!). Его почти не видно. Чугунные перила одеты в лохматый иней. Нам - на Витебский вокзал. Так же часто, как с Фабром, встречаются рекламные щиты с дородным лицом Ярослава Сумишевского: «Самый популярный исполнитель русского Интернета», - так рекламируют певца.
Помещение Витебского вокзала сумрачно, таинственно. Чугун перил витиеват, а металлические розетки решетки служат пышными узлами прутьев, изображающих стебли и листья. Поскольку в вокзале пусто, шаги наши гулки и таинственны. Мне до сих пор кажется чудом: пыхтящий паровоз забирается под стеклянную крышу, которой укрыты платформы. Словно холод, все пропитала тайна. Висят поздравления с Днем влюбленных, хотя до него еще не близко. В газетных ларьках, тускло освещенных желтыми светильниками, мерзнут продавцы. Билеты до Пушкина не дороги.
Мелькают платформы. Рядом с нами, на деревянном сиденье, девушка с распущенными волосами. Смартфон. Что-то листает. Пригляделся: снимок - серенький котик. Следом - тощая женщина в махровом халате. Потом стол с бутылками и два осклабившихся молодых человека. Букет тюльпанов. Два выпрыгнувших из лужицы утенка. Маленький мальчик прижимает мячик, милашка. Лебеди. Скопление серых уточек. Заметив меня, приглядывающегося, девчонка демонстративно повернулась к окну. За ним сгущается вечер, распалилась синим луна. Проскочила малопонятная надпись на стене крупноблочной многоэтажки: «Лакотт». Не все зайки возвращаются из леса». Девица - зайка, я - чудище, готовое сожрать длинноухого. Осмелился оторвать человечка от глупостей, заполнивших ее телефон. «Вы видели на Витебском паровоз под стеклянным колпаком?» - загундел в ухо прелестницы. Она неожиданно развернулась в нашу сторону, уставилась огромными глазищами, с вызовом: «Ну и что?» В.: «Да не бойтесь. Это мой отец. Преподаватель университета. Любит молодых спрашивать». - «А я причем? И совсем не боюсь», - пискнула девица.
То, что, молча, не встала, не пересела от соседей, - хорошо. Можно завязать беседу: «Мы едем по самой первой в нашей стране железной дороге. 1837 год. Знаете про это?» Соседка откровенно ответила: «Не знаю, а паровоз старинный, в стеклянной коробке, странный, маленький. Машинисты не в кабине, а на открытой площадке. Управляется все длинными рычагами, а перед круглой частью, что впереди, как челюсть, деревянная вставка. Можно встать, смотреть вперед, на рельсы». - «Точно, - перехватил инициативу В., - только если не дождь и ветер. Мороз, как сегодня. Прицеп с углем - отдельно, видела? Кочегар с лопатой носился, закидывал уголь в кругленькое раскаленное окошко топки. Чтобы разогреться, нужно всегда что-нибудь подкинуть в топку».
Я решил не сдаваться: «Название паровоза - «Проворный». Запомнили? Как у эсминца. Военные русские корабли имели весьма легкомысленные названия: «Быстрый», «Бодрый», «Новик», «Стремительный». А какие у паровозика большие колеса! Те, что толкают его вперед. Металлический бак обит деревянными рейками. Труба высокая, черная, с бронзовыми вставками. Меди много, а вагончики маленькие - красный, синенький. По количеству выпускаемых паровозов наше государство было на первом месте в мире». В.: «На таких паровозах - а дым из трубы валил черный - публика ехала на вокзал в Павловск. Концерты давал, или в здании вокзала, или рядом ним, или прямо в парке, выдающийся композитор Иоганн Штраус младший. Вокзал, если быть точным, - помещение для публичных выступлений. У Штрауса - красавца - в Павловске приключилась страстная любовь. Молодой гений предложил избраннице руку и сердце. Они страстно целовались. Штраус ездил в Питер, сообщил родителям, что хочет жениться на их дочери. Но к музыкантам относились, как к клоунам, даже самым известным. Наступил век буржуазии - деньги, расчет. Молодые люди вынуждены были расстаться». Я подхватил: «Любовь - была, а кино снял Ян Фрид. Там еще Кадочников. Пилецкая играет мать. Смирнитский - возлюбленный. А замечательный актер Меркурьев - Лейсбак, импресарио». - «Никого не знаю», - опять честно призналась девушка. В компьютере наберу, посмотрю». - «Прощание с Петербургом», - уточнил я.

Деловая переписка

МИНИСТЕРСТВО ТРУДА И СОЦИАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ
РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Депутату Госсовета ЧР Молякову И.Ю.

Во исполнение поручения Правительства Российской Федерации от 5 июля 2019 г. № ТГ-П12-5775 об анализе достаточности принятых Администрацией Чувашской Республики мер по погашению задолженности по заработной плате в ГУП «Чувашавтотранс» Минтранса Чувашии Минтруд России сообщает.
Collapse )

Деловая переписка

Депутату
Государственного Совета Чувашской Республики шестого созыва
И.Ю. МОЛЯКОВУ


МИНИСТЕРСТВО ТРУДА И СОЦИАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ЗАМЕСТИТЕЛЬ МИНИСТРА

Уважаемый Игорь Юрьевич!
В рамках рассмотрения Вашего письма от 25 сентября 2019 г. № 09-78 по вопросу погашения задолженности по заработной плате работникам транспортных организаций г. Чебоксары Минтруд России сообщает.
Collapse )

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 103

С трудом досматриваю чушь, снятую за бюджетные деньги. Грустно от лживых сцен «духовного» преображения князя Владимира. Скалы, уютный пляж, теплое море. Уровень Козловского - съемки в кино-поделках по мотивам бытописателя Сергея Минаева. А М. и В. тихонько хихикают, хрустят яблоками. И четвертинку уговорили. Серьезные, объемные в бедрах и грудях, девушки стали оборачиваться, просить, чтобы пожирание фруктов над их ушами прекратилось. М. и В. сделали интеллигентное выражение раскрасневшихся лиц, пообещали, с трудом (рты-то забиты), перестать жевать. Я сказал: «Вот сзади всю дорогу шуршат попкорном, запах тяжелый, мы же не возмущаемся. Что вам яблоки наши?..», но тут «превращение» Владимира в ярого христианина прекратилось, вспыхнул свет.
После киносеансов оставляют стаканчики, емкости из-под кукурузы, бутылки. Не успеют зрители покинуть помещение, как появляются уборщики. У них черные мешки, надсадно гудящие пылесосы.
Идет мелкий снег. На Сенной площади, вечером, появилось много гуляющих - веселые, поддатые. 1 января, Новый год все-таки. В Ленинграде много поддатых, но нет безобразно пьяных, валяющихся, дерущихся. Юнцы и девицы шумят, как и везде, но матерящихся немного. В Москве девчонки - матерщинницы-умелицы. В Чебоксарах - и того хуже: распустят волосы, дымят сигаретками, мат-перемат льется из ртов вызывающе громко.
М. пошел домой пешком. Я и В. нырнули в метро. Ехать далеко, до Комендантского проспекта.
Смешны некоторые женщины. Задок тяжелый, а натягивают тесные джинсы. Чтобы так «утянуться», ноги предварительно обсыпают тальком или, на худой конец, мукой. Мне так кажется. Ладно, штаны. А каблучищи? Этой зимой высота шпилек вызывает оторопь. Нормально ходить можно после длительных тренировок. Передвигаться на пугающих «гвоздищах» могут профессионалки - легкие модели, мобильные путаны, ходкие дамы свободных профессий. А работница бухгалтерии, швея, уборщица, формовщица, повариха? Подошел поезд - и такая вот, пышнозадая, приседая, прихрамывая, неприлично проваливаясь чуть ли не до самого пола, стремится попасть в вагон. С недоумением смотрим на несчастную, хотя мучительниц опорно-двигательного аппарата множество.
В метро - дети. Шумные, с цветными шариками. У многих рюкзачки. Напротив нас села пожилая дама с девочкой лет шести. У старушки дорогой телефон, в котором она не разбирается. Говорит: «Людочек, позвоним маме? Помоги. Не пойму, куда нажимать». Девчушка помогает, фыркает покровительственно: «Бабушка, - выхватывает телефончик, - смотри: не сюда, а сюда. Видишь? Нажимаю. И еще. Наш номер. Теперь - вот эта кнопочка и еще…». Пожилая спутница, надевая на нос очки: «Ну-ка, сюда? Не сюда? А куда? Вот, вроде, поняла…». Разговор прерывается, парочка выходит из вагона под неодобрительные взгляды костлявого бородача, похожего на доцента технического вуза. Молодуха на каблучищах рухнула на сиденье. Закрыв глаза, время от времени перемещает стопы ног по мокрому полу. На Комендантском проспекте сразу же заскочили в автобус. Их делают на татарстанском «КАМАЗе». Транспорт, с гармошкой посередине, широк, удобен. За окном проплывает сочащаяся красным вывеска «Великолукский мясокомбинат». Стелется Богатырский проспект, в него вливается Камышовая улица. Маленькие снежинки блестящими иголками тычутся в сизый свет фонарей, как в резиновые шарики. Тычутся-тычутся, а светящиеся сферы не лопаются. Снег проскакивает, как нейтрино, сквозь плотную муть свечения. Светодиодные трубки упорно накачивают сизую слизь. Снег проигрывает борьбу и с тьмой, и с нездоровой синевой.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 98

В приюте художников основной элемент - лестница. Широкая, крепится по боковым стенам, в середине - провал. Потолки на этажах высоки, оттого проем глубок, как в старинной башне средневекового замка. Бывая в мастерской, жмусь к стенке, а вниз глянуть страшно. Дом - макет Вселенной, игрушка, внутри которой человек придумывает элемент, связывающий его с небом. Лестница – в небо и предполагаемый провал в Ад. Архитектура - прирученное пространство, очеловеченное мироздание. Обычно все заканчивается крышей, но были на ней и сады Семирамиды, и смотровые площадки воинов.
«Классикой» для меня служит маяк. Круглый. Лестница винтом. В центре провал. Лестничные пролеты отсутствуют. И смотровая площадка. И мощный фонарь. При всей строгости, в маяке таится мольба, упование на помощь. Человек горд, но, одолев чванство, зажигает фонарь, демонстрируя ограниченность сил перед неумолимой судьбой.
Подходя с опаской по перилам здания на Песочке, ощущаю страх. Мальчишкой, лазая по стройкам, пробирался по тонким доскам и балкам над ямами, но страха не испытывал. Интерес, удаль. Теперь к лестничным пролетам подходишь мелкими шажками. Хорошо подумаешь перед очередным шажочком. В Крыму, подбираясь к краю скалы, уже не стою на ногах. Язычником, поклоняющимся силам судьбы, встаю на колени. Голова не вверх, а вниз. У среза, за которым яма метров в шестьдесят, падаю на брюхо, ползу. Когда лицо оказывается вне тверди, и видно яростное море, пенящееся, рычащее, кажется, что подберутся сзади, столкнут вниз, и останется от тебя кровавый мешок, набитый осколками костей.
Почти темно. Тени от перил расчертили неясные изображения на холстах параллельными четкими полосами. Не коридор, а тоннель. Длинная прямоугольная труба, прерываемая, далеко впереди, бледным свечением. Это М. включил свет. Словно топор рассек синей сталью жирное «мясо» тьмы. Конец трубы, метрах в ста пятидесяти, по ходу вперед, - маленькое светлое пятнышко. Брат, неожиданно «врубив» свет, вырвал из тьмы холл. На квадратной площадке - потрепанное кресло, пустой стол, пыльная пальма в деревянной кадушке. Нелепые «художественные» конструкции живописца Геннадьева, сколотившего крашеные листы фанеры (в итоге, с дальнего расстояния, получаются рыбины с выпуклыми глазами), убрали. Люди возмущались: творения неординарного мастера велики, занимают треть холла, надо или платить за место общего пользования, либо убрать с глаз долой. Исчез же из лестничного пролета странный ковер-самолет - советский истребитель И-16, обшитый восточными коврами! Вот и Геннадьевские рыбины пусть плывут подальше. Творец морских чудищ шумел, возмущался, но коллектив «показал зубы».
М. открыл тяжелую дверь. В моменты открывания-закрывания М. похож на мелкого купчика, тяжело нажившего имущество. Теперь дрожит над ним, старается, чтобы никто не видел ключи, которыми пытается не звякать. Включил лампы с алюминиевыми абажурами. На подоконнике гипсовые слепки головы. Белая лошадь, череп, стопа, руки. В ярком свете анатомические объекты (денег, между прочим, стоят) кажутся отвалившимися от зомби. Лошадка мертва, но сейчас поскачет - не гипсовая, но ожившая и не оправившаяся от вечного сна. Стопа ноги вот-вот зашевелит пальцами. Рука сожмется в кулак. Потечет жизнь зазеркалья, как у Хамдамова, в «Анне Карамазофф», вычленится из серой слизи мутный мужик с луком. Отекающий грязью, но не расползающийся, стрелок натягивает тетиву и запускает стрелу в несущийся мимо поезд. У редкого кинорежиссера архаика (рождение существа из праха земного) и современность (дико разогнавшийся паровоз) сливаются воедино. Ветхость побеждает, рассказанные истории не «разворачиваются» вперед, а «сворачиваются» назад.
В. сидит на белой табуретке, заляпанной красками, шелестит листами с изображениями всякой всячины. М. что-то подрисовывает черным на огромном картоне. И так уже четвертый год. М. обещает, что картина скоро будет завершена.

Заметки на ходу (часть 376)

Так бы я и кувыркался по читальным залам. Но пришла любовь, и нужны были деньги на билеты. Летал на самолетах. В начале семьдесят девятого из Чебоксар в Ленинград, вместо АН-24, стал напрямую (а не через Иваново) летать ТУ-134. Два часа – и ты в Чебоксарах. Сутки спустя вновь в Ленинграде.
Билет стоил 29 рублей. Студенческий – 18 рублей. Родители ежемесячно высылали сорок рублей (когда разгорелась любовь – ничего не стали высылать). Получал повышенную стипендию – 55 рублей. Нужны 30-40 рублей. Деньги можно заработать на ленинградском холодильнике.
Collapse )

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 32

Человек спешит. Если идет пешком - отвечает за свою безопасность. Замедлит шаг, будет осторожнее по горной или скользкой дороге. Абсолютная безопасность - никуда не ходить. Это - истинный отдых. Обязанности, однако, поднимают человека. Он «заводится» и летит, порой, по опасному жизненному пути без оглядки. Тут-то и может грохнуться. Если, никуда не спеша, он все же ломает шею или ноги - это судьба. В основном, полагается на привходящие обстоятельства - беспокойство за близких, любовное возбуждение, страх, ответственность. Чем сильнее внешнее давление, тем больше опасность увечья. Но этого мало. Отдаваясь внешним обстоятельствам, субъект добровольно превращается в объект (от него ничего не зависит). Вскакивает в автобус, в поезд, в самолет и, влекомый чувствами, навязчивыми идеями, полностью отдает свое здоровье, даже жизнь, незнакомому дяде (пилоту, шоферу, машинисту). Тут - выбор: стоит ли рисковать жизнью ради привходящих обстоятельств? Человек, воспитанный в привычке общественное ставить выше личного, выберет риск - лишь бы быстрее добраться до пункта назначения. Мещанин (хотя бы в душе) предпочтет неподвижность («моя хата с краю»). Лишь материальная выгода и удовольствие могут сдвинуть его с места.
Так и с художественными произведениями. Разглядывая объект, коварно привлекший наше внимание, мы внутренние чувства, настроение, в общем, все «потроха» доверяем эмоциональному воздействию картины, скульптуры, здания, симфонии, оперы. Восторженно кричим: музыка «Лебединого озера» так захватила меня, что я забыл обо всем на свете. Мы отдали свою жизнь во власть Чайковского, Шостаковича, Рембрандта, Веласкеса. Не существует никаких ограничений, кидаемся в океан эстетического, забыв об опасностях. Погрузившись в переживания от художественного явления, можем сломать шею, остаться калекой или вовсе расстаться с жизнью. Нормальные же мужики, не в силах совладать с чувством любви, ревности. Мы едем в чужом «трамвае». Нас можно ловить, ибо на этом поле беззащитны.
Смотрю Жозенн Бонатерра-и-Фрас. Работы: «Деревня», «Пейзаж в Эскальи». Виктор Кайала «Амели вышивает в саду». Жозен Бланки-и-Габаркер «Бульвар Кастель в Фигаросе». Привычный «троллейбус» советской поры. Никакого надрыва и умиления - Амали, что вышивает, не стыдно показать юным девицам из буржуазной семьи. Полотно недурно смотрелось бы над старинным черным пианино с вкрученными в крышку медными подсвечниками. Практически, ничего от Эль Греко и Гойи. Но вот щелкнуло, сломалось. В одно десятилетие все изменилось. Отсутствие смысла. Словно неимоверный жар оплавил мозги. Они растекаются чудовищной кляксой на тонких подпорках. Обмякли циферблаты, здания. Издевательство над хрестоматийными сюжетами: Христос распятый, Тайная вечеря. Древние мифы в полупорнографическом исполнении: Жозен Бланкет-и-Габарнер - ребенок, по сравнению с ровесником Эваристо Вальесом-и-Ровира - «Свет в эвклидовом пространстве». Жуаме Гурре-Брунет - «Магическая композиция», «Сюрреалистическая женщина» (видели бы вы эту «женщину»!). Анжелис Сантос Торреэлья - «Планета земля». Жаума Фигерас-и-Франческо - «Сюрреалистический пейзаж, «Кола-Торта». Ревера «Мандолина».
И только потом Дали. Незаметно, под воздействием магической силы, пересел из ржавого «троллейбуса» в «Антилопу Гну» Козлевича. При этом внимательно всматривался в окна-картины, изображая знатока. И ведь, черти, добрались. Сознание шептало: хороши Амели, сельские пейзажи, натюрморты с хлебом. Но выползал из темных закоулков души восторг перед неведомыми уродами и бессмысленными сюжетами. Мещанин в каждом. Обыватель - силен: «Налетай, торопись, покупай живопись!» Дали - «Секунда до пробуждения». Тигры, оскалившие пасть, изображены так же гладко, как у меня дома. На картине египетская царица разлеглась на львином брюхе. Неведомый мазилка изобразил могучего льва не хуже, чем Дали.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 1

Все труднее добывать билеты в вагоны, что цепляют в Канаше к казанскому поезду. Так добираюсь до Ленинграда из Чебоксар. Летает самолет, но для меня - дорого. Выцарапываю места в плацкартных вагонах. Купе - неоправданно роскошно. Из Чебоксар два вагона плацкартных и два купейных тянет старый тепловоз. Самая симпатичная часть дороги. Медленно тянутся за окном заснеженные поля. Когда восходит луна, то в ее сизом свете одинокими кажутся голые деревья на вершинах холмов. Ощущение иной планеты и мысль: «Отчего человеку интересно глянуть на поверхность иного космического тела? Земли, что ли, мало? С планетами, как с женщинами - чего тянет на других, жены не хватает?»
На Новый год школьников, у которых родители с денежками, стараются отправить в Ленинград. Туроператоры расхватывают бюджетные билеты. В Чебоксарах билет достать не удалось. Едем на проходящем из Казани. В. - со мной. Молчалив. Еле заставил надеть шерстяную шапку. Собирался пользоваться капюшоном на куртке, когда крепко прихватит мороз.
Еду на служебной машине (в Канаше надо успеть оставить кое-какие документы). Не весело, не только оттого, что везет не Володя (приветливый парень), а недовольный дед, но и потому, что температура - ноль градусов. Слякоть. В полях серые полосы снега, черная земля, и одиноких деревьев в лунном свете увидеть не удается.
Перед дальней дорогой стараюсь все продумать до мелочей. Везем матери две трехлитровые банки квашеной капусты. Пока не обернул газетами «квашеный» гостинец, не успокоился. По несколько раз поверяю документы, билеты. А тут ворчливый дед собрался у Цивильска пересаживать меня с В. на другую машину: сам спешит в деревню. Если перекладная в Цивильске будет отсутствовать, заставлю дедушку довезти до места назначения. Плевать на его настроение! Подобным типам дай волю - на шею сядут. Сменщик в Цивильске ждал. Пересели с «Волги» в «Уазик». Успели вовремя. У нас две полки - нижняя и верхняя. Отсутствует гомонящая детская толпа.
В.: «Хорошо! Больше ничего не нужно». Наши полки сбоку, а в углублении давно освоились. Играют в карты. Две симпатичные дамы среднего возраста (довольно стройные) и старуха расплывшаяся, как мороженое на солнце. На старой женщине потрепанные рейтузы, натянутые на объемный живот. Молодухи в спортивных костюмах «Adidas». Одна с дочкой. Вслед за безразмерной старухой стягиваю штаны. Черные кальсоны, синяя байковая рубаха. Довершают дорожную экипировку белые тапочки, позаимствованные когда-то из гостиничного номера. Женщины смеются, используя словосочетания «твою мать!» (досада), «ё-моё!» (разочарование). Дочка капризничает, перебирает ногами в носочках и в розовых, в горошек, рейтузах. Положила голову на колени к матери, глупыми круглыми глазами смотрит на меня. Я не Гумбольдт. Здесь не Америка, глупышка - не Лолита. Тут грязноватый плацкарт, а не уютный коттеджик провинциальной одинокой бабенки.
Детей нет, но есть собаки. Привели абсолютно лысую, тонконогую тварь. Визжит, вертится. Поднялся нестройный лай. Оказалось - вагон для людей с животными. Стемнело. Стихло и собаки не брешут. Проводник, молодой парнишка, бегая из конца в конец вагона, ворчит: «Вот забьет толчок, тогда…».
Продефелировала пышная дама с тележкой, в ослепительно белом фартуке. На голове надувные розовые ушки. Прямо кролик из «Плейбоя»! Крикнула: «Есть вагон-ресторан. Все вкусное, горячее». К симпатичным одиночкам подсели небритые мужики. Предлагали выпить, ржали заливисто, словно кони. Самочки пить не захотели. Проскакала шустрая кривоногая старуха с чемоданом, обернутым целлофаном. Наконец, пришел к соседям четвертый пассажир. Почти развалина, в поношенном армейском мундире старого образца. На погонах - звезды майора. Свалился спать в форме. Во сне бормотал: «А вот мы, в Чехословакии…»

Питер. Май. 2016. 2

Тепловоз фыркнул-рявкнул в клочковатые тучи черным перегаром. До Канаша предстоит тащить четыре вагона. Там подцепят к казанцам. С электровозом - быстрее. Цепляют вагоны много лет. Неприятно, словно малого теленка, привязывают Чувашию к тучной «корове» - «мамке» Татарии. В Чувашии пишут: Чебоксары - Санкт-Петербург. В Ленинграде уточняют: Санкт-Петербург - Казань - Чебоксары.
Соседка не разобрала, о чем докладывала дочь. «Заквакал» сотовый: «Ой, мам, что было!» - разнесся по вагону возбужденный голос (громкая связь случайно не была отключена). Лицо дамочки стало серым, пальцы хаотично запрыгали по клавиатуре. Спешит убрать звук, а не получается. Хлопнула ладошкой сразу по всем кнопкам, и возбужденный голос слышен только мне: «Прибегают соседи снизу и орут - затопили, затопили, вы нам заплатите. Ворвались в комнаты, кинулись в ванную, в туалет - сухо, - повествует молодая. - Я - им, чтоб не орали: ничего не течет, не прорвало. Она - успокоилась, мужик рванул вниз, орет, что все равно навесной потолок разбух, кипяток прорвался, течет по стенам, мебели. А у нас-то сухо. Не мы топим. Соседка кудахчет - как же так, квартира-то под вами. Ну, не знаю. Тут эмчеэсники, слесари набежали. Лопнуло между этажами, вода по перекрытию вбок пошла. Получилось, что от нас, а на самом деле - не от нас. Один пьяный смеется, что скоро во всем доме воды не будет, перекрыли. Разведали подозрительную квартиру, стучат, никто не открывает. Дух перевела, успокоилась, маленький огонь под холодцом выключила: как бы чего не вышло. Прибежала тебя проводить. Сашка же…». Что за Сашка - не понял.
Соседка встала, пошла между полками к туалету. Девки-школьницы орут, хохочут, перебивают друг друга. Одеты хорошо, а не культурны. Не понимают, что ржать в общественном транспорте не положено. Приходит старшая, ласково: «Тише, девочки, нехорошо». Дать бы лошадям по мозгам, чтобы не ржали. Ноль внимания. Провожатая чересчур ласкова: детки богатых, обидятся, родне доложат, те больше денег не дадут.
В нашу ячейку «наваливается» все больше девиц. Одна, притворно зевнув, сообщает: «Убегала из дома, успела две книжки, сначала - Пелевина и, как его… В общем, пойду читать», - и не уходит. Из целлофановой сумки тянет блестящий журнал «Vogue»: «Девки, присмотрела, понравилось», - снова с наигранной ленцой. Стая склонила головы над страничкой: «Ой! Ольга, здорово, нормально подметила», - глаза горят, скулы раскраснелись, вот-вот слюнки потекут. Провожатая: «Что там? Дайте и мне». После паузы: «Неплохо. Еще и машина красивая». - «Еще бы не красивая, - свесился парень с верхней полки (в команде школяров два парня - полочный и тот, в бейсболке, что ставит ноги колесом), - это же «Ягуар». И цвет хороший, темно-синий, дорогая штука». Девицы хором: «Сколько?» Парень откидывается на подушку: «Знаю, а не скажу. Много вас, шумите, а не соображаете. Картинки. В Питер - великий город - едете, а изучаете дебильные журналы».
Девочка в джинсиках, в маечке морковного цвета гладит рукой грудь: «Антон, а вот эту вещь я купила в Лондоне. Летом едем в Мадрид. Хорошие же вещи», - заявляет девушка с кукольным личиком. - «Да ну вас», - решительно говорит Антон, поворачивается к стене, смотрит в ноутбук. Неожиданно одна из девиц вздрагивает, хватает ртом воздух. Соседки кричат: «Алка, не надо, успокойся!» Алка, выдохнув весь воздух из легких, сотрясается рыданиями: «Зачем? Какой Петербург! Мамке говорю, ругаемся, а она…» - и снова взрыв рыданий.
С противоположного конца вагона – доносится переваливающийся в истеричность, женский смех. Визгливый голосок проникает через вагонные перегородки: «Ой, девчонки, не надо. Сейчас умру от смеха…».
Появляется загребающий ногами паренек. Все в бейсболке, козырек свернут набок. Говорит: «Там Людка бесится, с вами буду сидеть». - «У нас тут рыдают, по дому скучают, хочешь слушать - садись», - разрешают местные. Парень ловко взлетает на верхнюю полку. Антон, обернувшись: «И тебя бабы достали».
В проход вваливается что-то большое, круглое. Это Людка, с визгливым голосишком: «Ага! Вот вы где! Ребенка до слез довели», - хватает рыдающую, уводит. - «Кабаниха», - шипит вслед женский молодняк.
В морковной майке лезет со штепселем, собралась телефон подзарядить. Телефон падает. Быстро поднят - не разбилось ли стекло. Трещина: «Вот, бл…!» - выругалась молодуха. Возвращается женщина с ядом в лице: «Что за гвалт! Чего орете?» Проводник, начальник поезда… В сражение вступает провожатая. Битва, хоть и словесная, но лютая. Рубить словом женщины умеют. Неразбериха, гвалт нарастают. Меня «впечатывают» в угол. Голова плывет. Еще немного - и сойду с ума.