Category: техника

Category was added automatically. Read all entries about "техника".

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 2

Ввалились в Канаше. Заняли все купе. Дедушка с влажной отвисшей нижней губой. Брит. Коротко стрижен. Сед. Чуваш. Взгляд хитрый, но глаза обращены не наружу, а внутрь. Будто деньги подсчитывает. Их много, и подсчет доставляет удовольствие. Слабо ориентируются в пространстве возбужденные женщины, на тонких ногах, с сытыми, до жирности, телами. Демисезонные куртки леопардовых расцветок. Выпили перед посадкой. Одна визжит в сотовый: «Ирина! Пока! Мы в вагоне. Сели. Хорошо, хорошо. Отлично! Димульку поцелуй, Танюшку. В общем, балдеем». Дедушка воспрянул в женском оре, заколыхался, губа отвисла еще больше. «Вынырнул» из внутренних подсчетов. И проблеял: «Мне, чик, а-а-а-а…», а тетушка махнула леопардовыми крылами: «Это шестнадцатое место?» Дед: «Это в соседнем купе». Моя морда, с выражением идущего к зубному врачу, отрезвила поддатых: «Извините, ради бога, расшумелись», - и исчезли, ставя тонкие ноги, как палки. Но явился молодой человек, в длинном шарфе, с лицом и бородкой высокородного идальго. Индифферентен. Огромный чемодан. Надменность не нравится больше, чем визг. Лучше простые гражданочки. Сам-то я из простых. Скроил рожу более отчаянную, решительную. Наверное, так выглядел легендарный анархист Железняков, матрос, вошедший в историю одной (но какой!) фразой. Разоренный «красными» землевладелец начал манипуляции с чемоданом. Вислогубого согнал. Меня инстинктивно не тронул (классовое чутье?). Взялся помочь. Возимся, никак не можем пристроить дорожное чудище. Потом, взяв его с обеих сторон, кряхтя, затолкли на третью полку. Старый, задумчиво: «Вроде, не обрушится».
По проходу сновали пассажиры, протискивались проводники в серых форменных кителях. Когда поезд медленно пополз вдоль перрона, в открытую дверь юркнула девчушка в кожаной курточке, с волосами, забранными под модную кепочку. Лицо восточное, но хорошенькое чрезвычайно. «Идальго» оживился, странно задрыгал ножками в тесных джинсах. На лице растеклась нежность. Говорит томно: «У тебя джинсы «Ливайс»?» Попутчица, с безразличным выражением: «Точно. А что?» Дворянский отпрыск: «Да-а…».
Звякает айфон. Крутой, как оказалось. Девушка, демонстрируя чудо техники, вытащила его из сумочки. Культурки маловато. Телефон почему-то на громкой связи. Когда грохочет, кажется, что кто-то голый расхаживает на людях. На том конце молодой голос (мужской), с изящным матерком, заигрывает, шутит: «Как, хорошо? Довольна? Еще когда приедешь? Сработаемся». Девица, судя по издаваемым звукам, тупа как пробка. Лучше бы залезла сразу на верхнюю полку, заткнулась, сошла бы за умную. Но та: «Дурак какой! Ха-ха-ха. Глупость не говори, у меня смартфон на громкой связи». «Ну, так выключи, дура!» – думаю про себя. Нет же. Кидает взгляды в сторону дрыгающего ножками отджинсованного. В последний миг в окне мелькнуло заплаканное лицо женщины. Девушка прильнула к стеклу, чуть не заорала: «Мама! Пока! Не плачь!» - и сама расплакалась. Услышав разговор по смартфону, молодой бородач обиделся. Скинул ботинки. Запрыгнул на верхнюю полку.
Оживился дедулька. Блеянье: «М-м-м… И-и-и…». Заплаканная модница оглядела присутствующих. Мол, как вы тут? Я опять изобразил пролетарскую суровость. Молодуха, желая вернуть бородатенького к беседе, вновь заявила: «Ливайс». И у тебя?» - «И у меня», - мрачно прозвучало в ответ. Поняв, что ждать ей, кроме дедульки, нечего, дева шустро скинула курточку, как дикое животное, ловко скользнула на полку. Старец перестал мигать, вновь погрузился во внутренние подсчеты. Прискакала миниатюрная проводница. Речи их фирменные слушал не раз. От сувениров отказались все. Только благородный сын земли чувашской заказал дорогущий двойной кофе. На ужин выбрал люля-кебаб с картошкой.
Читал Солоневича (после Распутина). Во сне увидел Андрея Разумова. Старая квартира на Винокурова. Дружище бодро заявляет: «Ну вот, ты в Америке». Не соглашаюсь. До хрипоты спорим: Новочебоксарск или Даллас. Вмешивается О.: «Чего орете? Не узнаете? Хьюстон, штат Техас».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 115

Незнание. Мне стыдно за то, что многого не знаю. Если брать личную «физиологию» невежества, то это сухость во рту. В Ленинграде не был в музее почвоведения (знаю - надо, едим же с этого!) Задумаешься - нёбо, вплоть до гортани, пересыхает. Хочется пить. Пьешь, а в мыслях: «До чего же тупой!» Опасение: другие видят. Незнающий - хуже голого. Что-то известно из жизненных приемов: легче жить, оценивая явления диалектически. Маркс: «Наши недостатки - это продолжение наших достоинств». Или Гераклит Эфесский, не точно: «Путь вниз, путь наверх - это один и тот же путь». Обрыв. Боишься - ползешь к пропасти на коленях, а то и на брюхе. Вокруг же внимательно смотрят: боится - не боится? А пропасть незнания страшнее. И следят в несколько раз внимательнее.
Боттичелли создал «Мистическое рождество», окунувшись в «поток» речей фанатика Савонаролы (и это после утонченных интеллектуальных упражнений в придворных кругах Медичи). Чертовщина - как такое возможно! Но помню: флорентийский микромир культуры (красота есть свет!) скрупулезно наблюдал молоденький Макиавелли. Когда флорентийский живописец впадал в сладкий маньеризм (а позднее Возрождение - это искренность чувственности, насколько было возможно), художник с Севера, Иероним Босх, нарисовал таинственно-жгучую картину «Сад наслаждений» (вверх-вниз - один путь). Понимаю: красота есть свет ровно настолько, насколько некрасивость (и даже уродство) есть тьма. Начинаются «игры» с одним и с другим.
Сухость ослабевает. И - нехорошо. Сахарин, а не сахар. Взбитый белок, но не сливки. Так с Филоновым. Назову его «компьютерным» творцом. Составлял таблицу совпадений достижений в индустрии, открытий в науке, классных художественных стилей. Засело: мельчайшие квадратики, а в них еще более мелкие детальки. Художественное воплощение кибернетического устройства. Павел Филонов не совсем уже художник. Местами нищего живописца заносит в XXI век. Шокин, выдающийся творец советских компьютерных систем (в армии страны Советов подобные компьютерные «механизмы» разрабатывались в конце сороковых - начале пятидесятых годов прошлого века). Приблизительно разумею: сердцевина любого компьютерного устройства - микропроцессор (за что мертвой хваткой держатся американцы). Микропроцессор необходим для создания интегральных схем. Большая схема - один квадратный сантиметр. Этот «сантиметр» - кремниевый. Тут потрудился Алферов: в кремниевую подкладку «воткнул» транзисторы. Транзисторы соединены электропроводящими пленками. Иностранцы считали Александра Шокина выдающимся министром (заведовал электронной промышленностью). Его министерство создавало микропроцессоры (устройства программно управлялись и обрабатывались, а также управлялись процессы обработки цифровых данных). Человечество не создало еще более сложных механизмов, - заявляют «оборзевшие» от всевластия компьютерщики. Механизмы - не спорю. Но они не исчерпывают всей объективной реальности. Есть явления, сотворенные человеком, и посложнее - художественные опыты Филонова. До него был француз Сера (все от чего-то отталкивались). Но картины Сера, по сравнению с Филоновым, как гусиное перо рядом с компьютером, способным воспринимать и фиксировать человеческую речь. Микропроцессор (есть и десятиядерные) не столь сложен, как «Формула рабочего класса» Павла Филонова. Кремниевая «подкладка» убога, по сравнению с сверхъестественной художественной фантазией русского гения. Я пессимист: тайна человеческой фантазии не подвластна разумению. Нельзя создать искусственный интеллект (суперсчетные машинки прошу не предлагать). Это - заслуга одержимого питерца. В его зале страшно пересыхает горло.

Питер. Декабрь-январь 2015-2016 года. 23

Апраксин двор грязноват, облуплен. Снизу идет галерея, довольно низкая, с круглыми сводами и большими окнами. За каждым окном - лавка. Торгуют, чем попало - и бывшая в употреблении одежда с обувью (сейчас везут со всего мира). Мне по душе комиссионки, где торгуют подержанной радиоаппаратурой: проигрыватели винила с почирканными плексигласовыми крышками. Отчего так изуродованы корпуса магнитофонов - гвоздиком специально царапали? Четырехдорожечный магнитофон «Снежеть». Штука тяжеленная, но надежная. А вот приставка «Нота». Серый, в пластмассовом корпусе агрегат «Романтик». Первые звукозаписывающие устройства высшего класса. Кассетники с кассетами.
В конце семидесятых - начале восьмидесятых хлынули на прилавки магазинов «Орионы», «Эстонии», «Арктуры», польские «Унитры». Завораживают серебряные корпуса великолепных усилителей «Одиссей». Кто скажет плохое слово в адрес акустических систем S-70, S-90!
Фотоаппараты, кинокамеры бытовые. Есть и запас пленки к этим изделиям на пружинах. Заведешь кинокамеру, как часы, она жужжит, снимает на черно-белую пленку. Диапроекторы. Скручивающиеся в трубочку экраны, фоторужья с огромными объективами, пакетики с проявителями.
Будильники: металлические, древние. Потертые наручные часы. Лампы. Штативы. Пожелтевшие вентиляторы. Откровенная рухлядь - затертые до дыр музыкальные пластинки в сальных конвертах.
Человечество проходит сквозь внушительный ряд технических устройств. Магнитофоны, радиоприемники (в Апраксином дворе довелось увидеть транзистор «Альпинист» - и сердце защемило от сладких воспоминаний) проходят через горнила страстей, радостей, отчаяния, непомерного использования.
Вот телевизор «Старт». Море сданных по пьянке, ворованных, покалеченных корейских и японских плазменных досок. Выкинуть бы «Старт» или «Рекорд», что притулились рядом, на помойку. Но жалко. На вещи, которым за пятьдесят, лег флер времени.
Мощная магнитола «Одиссей». Молодежь. Компания. Выпивают. На вращающуюся катушку ставят огарок свечки. Огонек крутится покорно, а по стенам мечутся горячие тени. Обнимаются. Танцуют под Криса Нормана или «Синюю птицу». Сочные поцелуйчики. Шепот. Радмила Караклаич. «АВС». Балет «Фридрихштадт-палас» и Карл Гот. И Чеслав Немен! А «Скальды»! Испанец Адамо. «Крыванью, крыванью - высоки». Человек с похмелья. Поэт и на работу опоздал. Бессонно полыхает индикатор звука, пленка кончилась, катушка вращается, и, возле влажной от пота подушки, шаркает, болтаясь, оборванная магнитофонная пленка.
Папа с сыном-школьником. Родитель молод и не скоро расстанется с мамой. Золотой осенний денек. Притихли и выжидают. Фоторужье наготове. Вот желтая грудка синички. Поснимали неплохо, проголодались. А дома хозяйка наварила горохового супа с копчеными ребрышками. Черный хлеб. Чесночок. Над тарелками поднимается пар, и фоторужье в футляре мирно лежит на холодильнике «ЗИЛ». Счастье!
Вот маленькие поганцы, едва научившись ходить, бредут, поддерживая друг друга, к колонкам S-90 и палочкой от пирамидки, с веселым смехом, рвут матерчатый экран, прикрывающий динамики.
Не только зеркала, но и вещи хранят отражение бесчисленных образов, прикосновений, звуков. Не забыть, как в 80-ом из динамиков хлынули звуки с альбома «Back in Blаck», созданного «AC/DC».
Второй этаж Апраксина нависает над первым. Небольшие окна, покатая крыша. В цокольном этаже все изрыто убегающими в подвал лесенками - рок магазинчики, секс-шопы, тату-салоны, починка обуви. Быстро укоротят и прострочат джинсы, оказавшиеся не по размеру. Каждый квадратик стены заляпан самодельными объявлениями о продаже-покупке всего на свете.
Бродят бабки с тележками, торгуют горячими пирожками. Алкаши просят, Христа ради, на опохмелку. Из рок магазинчика вываливается группа юнцов с характерно блестящими глазами. Головы их бриты, ботинки на ребристой подошве.
Объявление (весьма нелепое): «Хочу жить с бегемотиком» (и улетающий бегемот ухватился за розовые шарики). Мороз, а девки в коротких кожаных юбках (видимо, уличные).
Общедоступные концерты в Музкомедии ко Дню снятия блокады. Девушка с кинокамерой объявляет через мегафон: «На Достоевского, 44/Е, открывается киношкола. Первые занятия бесплатные. Приглашаем учиться снимать кино». Здание напоминает длинную дохлую змею. Шустрые паразиты издырявили труп, ползают, копошатся во внутренностях. В разлагающихся останках, словно густая слизь распада, непонятные палатки с товарами, кривые торговые ряды, развалы картонных ящиков. По серому снегу ползет толпа.

За сундучком. 36. Легкий запах мочи в ночи

В вокзале - огромное расписание. Паровоз в Неаполь, во Флоренцию, в Венецию. У закрытых ларьков с обувью сидят одинокие, задумчивые негры. На полу - большие пластиковые стаканы с красным вином. Контрасты - и мы, из России, прекрасные приемники волн, льющихся с небес. Но еще более - льющихся из темных подвалов жизни. Маркет - в подвальном этаже. Грязновато. Мусорно. Хлеб сухой, а длинные булки все переломаны посередине. Нарезка - убогая, небогатая. Склизкие (якобы копченые) колбаски. Только вино, но и его не берем. К магазину надо привыкать, как к опустившемуся негру.

Фонтан на площади Республики. Мимо Санта Мария дели Анджели попадаем на Виа Национале. Огромные здания и людское оживление. В боковых узких улочках попадаются открытые лавчонки. Молоко. Йогурт. Нет темного хлеба, но есть нарезанный белый, рассыпающийся от сухости. Еще глубже, в темную кишку улицы. Тусклая витрина. Распахнутая дверь. Малюсенький, сухой арабчонок, в черной коже и белом передничке. Обойма винных бутылок. Вот и дешевый кьянти. Араб вытаскивает витым жалом открывалки пробку. Герб. Надпись: Кьянти. За углом, в кромешной темноте, наливаем вино в пластиковый стаканчик. Брат пьет. Я радуюсь. В глухую улицу заползаем медленно - обратно вылетаем, как пробки из бутылок шампанского. Снова Виа, на которой, вроде, жил Верди. Одна за другой прекрасные церкви. Усталость брата прошла. Глаза блестят. Вот, - громко говорит он, - и Макдоналдс. Полуподвал. У входа - странно одетая молодежь: темнокожие итальянские юноши. Будто в штаны наделали - так они свисают до колен, собираясь гармошкой у огромных кроссовок, неаккуратно расхристанных, не завязанных. Девки - волосы выкрашены в иссиня-черный цвет. Черные плащи, ноздри, брови, губы пробиты металлическими колечками. Множество рычащих мотороллеров. Пацаны, в обделанных штанах, с крашеными лахудрами, приезжают-уезжают на смешных мотороллерах-пердунчиках. Миша - сюда! Из полуподвала вываливается огромный белый парень, в черной майке с надписью «Рома». В руках большая сумка из золотой бумаги, коричневые блестящие ботинки и джинсы цвета кофе с молоком. Парень прилично поддат. И - нам: Пацаны! Долбаный Рим! Кроме этой рыгаловки с итальяшками-ублюдками жрать больше нигде не ищите. Пол-литра вискаря засосал, а жене купил вонючих котлеток только в этом подвале. Все у собак дорого. Не дождавшись нашего ободряющего ответа, пошел вниз по Виа. Пройдя шагов десять, остановился. Крикнул: вниз - белый ящик дурака: Иль Витториано. Вошли в харчевню. Бургер, картошка, кола. С наслаждением посетили туалет. Одна кабинка - для «М» и для «Ж». Красный пластик. Похабные рисунки черным фломастером. Но - не воняет, несмотря на обилие кровавых прокладок и бумажек с остатками органического происхождения. Голубое жидкое мыло. В зале - не протолкнуться. Голодная молодежь. На раздаче - девчушки в не чистых малиновых передниках. Насыпают желтые палочки картофеля фри - просыпают на пол. Восемь евро. Снова по картошке - и еще четыре евро. Брат украдкой наливает кьянти. Английский брата - все развязнее, быстрее. Чистый житель Лондона. Рядом - странные. Старая тетка - и молодая смазливая девица. У престарелой, на островном языке, пытаемся выяснить - где метро. Баба машет руками, по-итальянски: «Не понимаю». Недовольно думаю: «У этих римлян не было великих математиков. Одно римское право. Индусы, парфяне, греки (варвары) - были умнее этих зазнаек. У них была родосская шкатулка и Архимед. Скоро и в России не останется математиков, будут только юристы. Брат, ничего не добившись от старой, громко вздыхает: «Сказки об Италии». Подвал наливается красноватым светом. Итальянский ор усиливается. Будто бы потянуло с кухни прогорклым маслом и слышно, как хрустит под ногами рассыпанная картошка. Красное - возбуждает. «Эмилия Бракко», - кричу, перекрывая гул, я. Горький. Сказки. Тетка вздрагивает. Еще злее кричу, показывая на тетку и девушку: «Нина и Нунча» - добежали вместе, никто не умер». Раскрасневшийся брат - «Что? Какая Нина?» Белобрысая девушка неожиданно спрашивает у нас, краснорожих: «Чего орете? Чего надо (на чистейшем русском)?» Брат (не удивившись русскому девушки): «Метро где? Уже поздно». Подскакивает старый, облезлый паренек, лепечет: «Мы из Прибалтики. Это - невеста. Это - мама». Дает нам билетики на метро. Почти шепотом говорит - бесплатно. На метро успеете. Ясно, хотят от нас избавиться. Нагло берем билетики. На них - улыбающийся папа Франческо. Брату хорошо - пустую бутылку оставили на тротуаре. Станция метро «Республика». Не глубоко. Сально, всё будто в масле, и чуть-чуть пахнет мочой. Серый, с огромными окнами, поезд, не разделенный на вагоны, а единый во всю длину. Станция метро «Фламинио». Почти час ночи. Горят глазками голодных гиен билетные автоматы. Дремлет в будке служащий. Гуляет легкий ветерок. Еле передвигаю ноги (на каждой повисли мои пятьдесят). Снова древняя стена и - огромная площадь. Миша кричит в каменной пустоте: «Да это же площадь Народа - Пьяцца дель Пополо. А вот и Санта Мария дель Пополо. Жаль - закрыта». Долго бредем на какой-то холм. Наконец, отель. Толстый кореец, с голыми, белыми ногами, похожий на Ким Чен Ына, забрался на диван, играет с электронным планшетом. Опять же арабы, карты. Вваливаемся в номер. Миша еще моется. Меня накрывает моментальный сон под лепет Малахова на 1-м канале.