Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

Спектакль

Все ждут зимы, кулиса злой природы
Цепляется за гвозди января.
Дожди в небесных реках непогоды
Текут по расписанью октября.

Вот если б разыгрались вдруг морозцы,
Окрасив белым светом край небес,
На сцене появились бы уродцы
Из списанных со льда холодных пьес.

Сначала думал про проказы зренья,
Зима – лишь морок, зрительный обман.
Считал неясность признаком везенья,
Капризом приполярных стран.

С трудом волочь обузу ожиданья,
Внимая треску ткани голубой,
И вдруг понять: природе оправданья
Впустую произносятся тобой.

Она все сыпет моросью январской,
В испарине и лоб ее, и грудь,
Привычно ей - безжалостно, по-царски
Меня гнилой зимою обмануть.

Чудной спектакль в июле будет длиться,
До края сцены полог доползет,
А там метель танцует и клубится,
Свистит в полях и травы с корнем рвет.

Питер. Май. 2016. 62

Левое движение опадало шелухой партий, общественных инициатив и движений. На «острие» оставались немногие. Тем опаснее раскаленный кончик. Сначала - Плеханов. Отцвел, похож на кабинетного профессора. Разночинцы - «Народная воля» - «Черный передел». Террор «эсеров» страшен, разящ, да не в то место «тыкались». Отлетели меньшевики, бундовцы, трудовики. Анархисты - остались на передовой. Повыкосило большевиков. В литературе, живописи, музыке - та же канитель. «Передвижников», словно народовольцев, оставили за «бортом». А у модернистов? Тянули назад Рябушкины, Васнецовы. Передовыми считались Лансере, Бенуа, Сомов, Бакст. Не Нестеров, не Кустодиев. Отдельно стояли Фешин, Малявин. Люди «острия» колебались. Муки Серова: то Домотканово, то царь, срисованный с фотографии, то Ида Рубинштейн. Но у Серова учитель Репин, да Чистяков оказал неизгладимое влияние. Сомов, Добужинский, Остроумова-Лебедева, Серебрякова, Бенуа, Лансере - более цельны. Даже Билибин с Борисовым-Мусатовым сколочены крепче.
Бакст вибрировал недолго, идя по стопам Серова. Портрет Толстого традиционен. Чистый Ге. Лохматый, бородатый, с маленькими глазками. К старости тщеславен. Кто только ни рисовал автора «Анны Карениной»! Даже Бакст. А он и не против. Глубокий реализм образа Головина (смахивает на современного беллетриста Юрия Полякова). Волосы слегка вьются, широкое лицо, глазки - целовальник из дорогого трактира. Хороша Гиппиус. Традиционно нарисована жена - Гриценко. Изображая дочь Марию, Леон явно соревновался с Серовым. Хотел сделать что-нибудь посильнее «Девочки с персиками». Знаменитый, лучший из всех, портрет Дягилева с нянькой, сидящей на стуле. Блестящий портрет Бенуа.
Рисовальщик неплохой. Большинство образов создано карандашом, углем, сангиной. Остался бы Леон навсегда несколько нетрадиционным живописцем у господ в приживалках. Писал бы хозяев за хорошие деньги. Бродил бы среди лесов, полей, озер. Закончил бы, как и Нестеров, «Видением отрока Варфоломея». Что-то случилось, «вынесло» Леона на «острие». В 1907, после совместной поездки в Грецию, Серова отбросило с «передовой» в архаику. Не только «Похищение Европы», но и росписи особняка богатого купца Носова: жестокие Аполлон и Диана занимаются избиением камнями.
Бакст «рванул» дальше. Он да Дягилев раньше других в Европе уразумели: родилась иная скорость воплощения идей в жизнь. Быстрота кинематографа «взрывала» медлительный ритм «выписываний» картин «по-старому». Прежними полотна уже не могли быть. «Развоплощение» обрело чудовищную живость: только было тело и - нет его. Знаменитый бакстовский «Ужин». Вот он, передо мной. Как у Эль Греко, все вертикально, тягуче, гибко. Словно ветер колышет лозу. Дама - змея. Не улыбка, а ждущий момента для броска пронзительный взгляд. Обворожение смерти. Подол черного платья женщины расположен художником на полу так, словно это не ткань, а лужа загустевшей крови. «Развоплощение» проходит не через зрение. Это механизм, мясорубка, пожирающая и перемалывающая либретто, танцы, ткани, дерево, спектакли. Куски дымящегося, как сырое мясо, времени кромсаются ножами необходимости, условности. Рукоятку агрегата крутит бурный поток перемен. Сочиняют балет - две постановки и новое действо. Кто вспомнит, куда делась дягилевская постановка пьесы «Эдип из Колонны»! А ведь остались необычные костюмы Бакста. Приходит мысль: костюм как отражение эпохи. Рисунки на ткани, как гипнотизирующее вещество, то убаюкивающее, то возбуждающее. Вот легендарный задник на сцене театра Комиссаржевской - под названием «Рай». Странен этот «элизиум» - бледно-зеленый, туманный, тающий, словно легкая дымка.

Питер. Декабрь-январь 2015-2016 года. 18

Разглядывал афишу филармонии. Что выбрать? 2-го января - «Фонограф». Третьего - прекрасный фортепианный вечер: Моцарт, Бетховен. Времени - до седьмого. Восьмого января должен вернуться. Каждый вечер на вес золота. Лучше Моцарт, чем «Музыка на воде» с Кожухарем. 5-го и 6-го роскошные представления - Бетховен и отрывки из «Кармен» Бизе в концертном исполнении. Еще бы проскочить в Александринку: там гастроли МХТ. На уличных тумбах реклама москвичей. Сидит очень старый Табаков, пытается участвовать в качестве актера в одном из спектаклей. Вечер нужно провести с С. - бить в тамтамы, дудеть в свиристелки, пить крепкий чай со сгущенным молоком. Прогулка на речку Глухарку.
После концерта все обертываются в куртки и шубы. Тепло, но голодно. Целый день ничего не ели. А еще нужно успеть заглянуть в кафе, запастись коньяком и шампанским. М. надвинул по самые ноздри шапочку, сверху накинул капюшон. Проходим между черными деревьями Пушкинского сквера на Площади искусств. Частный Михайловский театр. Нехорошие предчувствия. Роскошная жизнь «бурлит» в увеселительном заведении. Перед входом – броская неоновая иллюминация. Из светло-желтых дверей выходит богато одетая публика - хороши на женщинах меховые палантины. Лимузины («Мерсы» и «Ауди»), куда упаковываются и дамочки, и шубки. Из прожекторов бьют упругие, круглые снопы голубого света. Фонари вделаны в тротуар. Лампы греют толстые стекла, и от них поднимается пар.
Спектакли в Михайловском без риска и экспериментов. Надежны, как немецкие авто: Прокофьев «Ромео и Джульетта», Минкус «Корсар», «Тоска» Пуччини и неизменный «Щелкунчик». На шедевре Чайковского отдыхает все новогодние праздники и Мариинский театр. В Мариинке билеты от 200 рублей до 10 000, а в Михайловском ничего меньше 6 000 рублей найти невозможно.
Внутренне остановил выбор на «Водной музыке». Интересно, что из легонького писали Бах с Генделем.
По Итальянской улице, мимо знаменитого кафе «Бродячая собака», идем мимо Театра Комиссаржевской к Невскому. Говорю с грустью: «Билет за десять тысяч позволить себе не могу. Никогда не попаду в Михайловский театр. А ты видел из-за дверей, как там красиво?». В. сочувствует искренне: «Ну, и не попадешь. А уже сколько видел! Ты Колизей видел, Эйфелеву башню и галерею Уффици».
Жизнь и творение искусства различаются тем, что жизнь - само собой разумеющееся. Творение художника - результат труда. Конечно, и в жизни трудятся невидимые силы природы и судьбы. Но в искусстве есть творец, группа создателей (не зря пишут - школа такого-то мастера). До тебя кто-то был. Влияние предшественника хорошо ощущается в литературе, музыке. Бог с ними, со словами. Произносить их можно одинаково, но сущности, что скрыты под их панцирем, могут меняться. Тем более, если это - главное средство манипуляции. Но как «сманипулировать» Зимний дворец, Адмиралтейство или Смольный собор? Не сманипулируешь. Можно лишь разрушить. И то, если великая война. Вот сейчас мороз на улице, а вышли мы с В. к тяжеловесной эклектике Елисеевского магазина. Мы ходим, наслаждаясь каменными громадинами. Они вызывают восторг. Но - не ветшают. Ветшаем мы. Морозными ночами сохнем, вялимся, словно на медленном огне времени, «прущем» от стен Публичной библиотеки или улицы Росси.
Унылость «хрущеб» ближе к жизни. Они естественные, как осенние дожди, грязь, заморозки. Среди серого можно долго существовать. С блеском и роскошью неподвижных творений жить простолюдину и опасно, и неприлично. Всего слишком много, великолепие убивает. Города-убийцы - не поселения из саманного кирпича и деревянных бараков. Припечатывает насмерть ровно уложенный мрамор, гранит, диабаз. Вываливаемся в новогодний жар Невского проспекта. Навстречу - рыба из плюша. Одиннадцатый час, а спрятанный в рыбу рекламщик раздает карточки: «Анимэ. Ролло- суши бар». Вот еще один бедняга спешит навстречу (как раз возле Театра марионеток Домини). Сует визитку: «Гарсон №1. Чебуречная и хинкальная. Грузинская и узбекская кухни». Раздатчики рекламок выгодного такси. Суют информашку про «Рутакси». Беру все. Закидываю в рюкзачок.
Вот и «Север». Спускаемся в сахарно-кофейную утробу. «Полета» за 300 рублей уже нет. Берем «Киевский» торт за 500. На остановке ждем либо 22, либо 27 автобус. Напротив полыхает в иллюминации башня Городской Думы.

Москва. 20-22 декабря 2015 года. 7

Открылась площадь с памятником Марксу - Театральная. Разрезана широкой улицей. До Большого театра далеко, но видно, что перед ним словно яркий костер полыхает. Справа - «Метрополь», через дорогу - Малый театр, который сейчас на реставрации. Счастливый человек Юрий Соломин. Успеет войти в обновленный театр. Ему удастся поработать там. Слева - то, что осталось от гостиницы «Москва». К Большому театру, где полыхает, пойду не сразу. Очень хочется посмотреть, что к новогодним праздникам приготовили на Театральной.
Красное и синее. Влажный воздух напитывает стволы деревьев чернотою. Кусты в предутренних сумерках, как темные сети, накинутые на что-то большое, желеобразное. С чернотой варварски сражаются электрические плети, хлещущие наглым светом. Прислушался - не стонут ли от боли деревья. Раскалили в жаровне гибкие прутья, запутали их. Деревья молчат, хотя «шкуру» их нещадно прижигают. Черное - терпеливое, живучее. В фильме про товарища Камо показано, как его пытали: раскаленный прут прикладывали к плечам, спине. Он - не стонал. Мучители интересовались - не чувствует ли он боли? Глаза актера, игравшего революционера, горели темной синью. Когда у Шепитько в «Восхождении», пытали Сотникова (прикладывали к груди разогретую в жаровне железную звезду), то боец страдал, стонал. Взгляд артиста (Борис Плотников) истекает страданием. Закрыл глаза, сконструировал в голове этот вертеп мучений, убрав лишние детали (шум машин, шарканье редких прохожих). Получилось жутко: обвитые синими проводами, деревья молчат, но ощущение, что еще немного - и они повалятся от перенапряжения. А запутавшиеся в красных проводах - извиваются, черная плоть размякла, течет, выдавливается через пурпурные полосы.
Со страха - открыл глаза. Передо мной - парочка. Девушка толста. На спине - рюкзак, смотрится кукольным мешочком. Пузата. Сильными руками отроковица обхватила парнишку. Он - половинка ее. Гнется на ее обширном животе, грудью врезается в массивный бюст. Шапочка сбилась на затылок, а сластолюбица, чмокая, захватывает губами половину лица жертвы, лижет, отстраняется, смотрит жадно на попавшегося, снова лижет. Как эскимо. Ноги-столбы широко раскинуты в упоре, и ходульки паренька болтаются, как две веревочки, между массивными сооружениями. Обсасываемый вид имел безучастный, валандался, так как амазонка легкими шлепками поворачивала его, облизывая с боков, захватывая уши и часть затылка.
Только что привиделись омертвелые стволы деревьев, спутанные раскаленными проводами. И вот - тоненький мужчинка и омертвел, и колеблется. В общем, как деревце из моего кошмара. Заложник монструозного создания. Слышен тихий стон: «Крис-ти-на-о-о-о…».
Поспешил прочь. Псевдоизбушки. Опутаны зелеными и желтыми гирляндами. Белая стена, волнообразная, с голубой окантовкой. Деревянные панели. Обширные витрины, проделанные в них. Пластик. За прозрачным плексигласом - сугробы из чего-то блестящего. Игрушечный лес. Озеро. По нему, навстречу друг другу, плывут белый и черный лебеди. На берегу - еле видный барабанчик, на котором закреплена балеринка-куколка. Легкое жужжание. Барабанчик крутится, а вместе с ним и балерина. Долго смотрю в ее круглые, мертвые глаза.
Перехожу к следующей витрине. Голубоватый свет сменяется темно-алым. Зал в богатом доме. Наряженная елка. Полыхает камин, и от него алые блики мечутся по стенам. В центре два кружочка. На одном - Щелкунчик. Он протянул деревянные руки-обрубки к соседнему кружку, на котором должна стоять девочка. Квадратные зубы уродца ощерены. А девочка (вероятно, от страха) рухнула, валяется между вращающимися барабанчиками. Электромоторчики воют, механизм заклинило. Зажало ноги куколки. Щелкунчик желает повернуться, не получается. Его сабля бьется о застрявшую ногу. Рухнувшая девчушка вызвала в памяти Натали Портман в фильме «Черный лебедь». Щелкунчик, с его крепкими зубами, воскресил в памяти нехилые клыки режиссера Кончаловского. Он недавно снял мультфильм про деревянную орехоколку.

Москва. 2013. Брат. 6

После Корина сидим перед огромным плазменным экраном. Фильм о Гончаровой. Зрителей двое: я и М. Говорю М.: «Пойдем, посмотрим. Все-таки четыреста работ вместе. Пушкинско-гончаровская родня все-таки». М. тяжело встает со стула, направляется в кипящую толпу, что у входа в залы гончаровской выставки. Внутри - софиты, направленные на отдельные работы, и жарко. Шепоты, шорохи. Публика перетекает от одного полотна к другому. Экскурсоводы благоговейны, не рассказывают, а чуть слышно лепечут. От денежного излучения, что струится от каждой работы, по-видимому, М. сразу где-то затерялся, мне же выставка показалась явлением чисто женским. Группа «Ослиный хвост»? Ну что ж, и с этим «хвостом» Наталья управилась довольно лихо. На пространстве искусства начала двадцатого века орудовала, как у себя на кухне. Кубизм? Востребован? Прекрасно - будем кубистами. Футуризм? Неплохо. Лучизм? Вообще замечательно. Гончарова показалась мастером, деловито обжившим все бесприютное, расхристанное пространство новой живописи. Женщина сумела склеить пространство жизни в доме, который подвергся бомбежке. Разгребла щебень, оттерла пыль, нашла побитые чайники и кастрюли. Сумела даже как-то удачно оттащить условные «тела» неудавшихся «творцов», почивших под перекрестным обстрелом новых художественных идей, беспощадных начинаний, кровожадных критиков. Рисовала животных, цветы, портреты. Расписывала деревянные скульптуры. Дома, улицы, деревья тоже присутствуют на полотнах. Такое впечатление, что муж, Ларионов, находился у труженицы на содержании. Он впадал в депрессии, она работала, чтобы в доме был хлеб и бульон с курочкой. Мужики-примитивисты орали: нет у нас зрителя. Не созрел. Не уродился еще. Кто может внутренне переживать наши творения? Гончарова же понимала, что произведения, требующие «атмосферы чистого искусства», - примитивная мазня. Но и это вазяканье красками может служить средством к существованию. Здесь крылся прагматичный подход закоренелого традиционалиста, замаскировавшегося так, что и почитатели реализма в живописи не могли разглядеть самого верного союзника.

Сказал появившемуся М.: «Женщина-то была железная. Всех обвела вокруг пальца». М. мне: «Иди на второй этаж. Там кружева гончаровские, модели ее платьев. Она ведь и дизайном баловалась». Чувство всеядности не покинуло нас и тогда, когда пересекали Москву-реку по Крымскому мосту. Представить, чтобы Корин лепил посуду, обжигал изразцы, шил женские платья, баловался кружевами, рисовал, и все это одновременно - немыслимо. Вот Гончарова могла, не стыдилась откровенничать, и при жизни, наверное, приговаривала: «Все пригодится. Все в дело пойдет».

У Боровицких ворот Кремля одинокий старик раздавал красивые буклеты «Венчание на царство и коронации в Московском Кремле». Идея у нас была простая - попасть в Малый театр на спектакль Алексея Толстого про царя Иоанна. По второму разу прокололся. Малый театр - под реставрацией. Темный, серый, старый. Показалось даже - и крыша прогнулась. Островский в кресле (памятник) опустил голову еще ниже и заснул один, глубоко. Напротив горел под прожекторами неестественной новизной Большой театр. Без пяти семь: «А, рванем», - сказал я М. Побежали устало, мимо фонтана и запаянных в гранит лавок, прямо к главному входу. На афишах было написано: «Дж. Верди. Травиата». Попасть в Большой за пять минут до начала спектакля на «Травиату»? Понятно, что нынче Большой это место и больших скандалов тоже. Дмитриенко, балерун, любил балерину. Балеринку обижало начальство (хореограф Филин). Балетных кто ж не обидит!    И певцов тоже обижают. Манипуляция ролями. Жонглирование деньгами. Мухлеж с билетами и командировочными за границу. А где ж не жонглируют, не химичат? В любом театральном коллективе. Вскипела душа Дмитриенко за балерину. Не мог он Филину вольностей позволить. Друзьям-рецидивистам пожаловался. Уголовники странные оказались. Вместо того, чтобы просто дать в морду Филину, плескаться чем-то едким начали. Бред какой-то. И история бредовая. И рецидивисты какие-то бутафорские. А тут еще этот грузин Цискаридзе - пожилой и вредный. Если я не премьер, так нате вам. Дядя с фамилией из народной медицины - Урин. Впрочем, главный театр - строение, овеянное ветрами громких скандалов, стал даже более привлекательным. Публика плотно томилась у дверей. Яркий свет оскандаленного «высокого» искусства не стал слабее. Появилась пряность, запашок, а публика купалась в прогорклых лучах, одетая весьма недурно.

Валов - последний защитник русской драмы в Чувашии

А ведь два года они мучают зрителя «этим». Армянин Восканян зачем-то решил изрубить текст «Преступления и наказания» на куски. Обрубки Ашот швырнул на сцену русского драматического театра в Чувашии. И предложил актерам с этими кровоточащими кусками что-то сделать. Ей-богу, смешно смотреть, как Раскольников (в постоянном исполнении актера Смышляева) огромным топорищем из папье-маше рубит процентщицу (актрису Котельникову). И прямо по голове. А потом, по голове же, опять бьет маскарадным приспособлением ее молодую родственницу. На стене декорации адрес: Сенная площадь, 7. Но не смешно лицезреть широко известное сочинение Федора Михайловича, зарубленное реальным топором фантазии чувашско-армянского постановщика. Нам, добрым людям, так и хочется воскликнуть: «Не делай этого, Ашот. Нам же больно!» Но топор занесен. «Мясо» - трепетное, до сих пор живое, сложнейшего сочинения - нарублено, но, как оказалось, непригодно к потреблению. Уж как ни старался постановщик - включал рок-музыку с сильными басовым партиями, протискивал «под» и «над» нелепые массовки в русских сарафанах и косоворотках, а массовка дрыгалась, визжала, теребила нарубленное и мертвое. Если Ашот Восканян выполнял дежурную работу - театр-то русский драматический, и нужно же иногда давать начальству и зрителю, для отчета, что-то из русской классики, то лучше бы он не отчитывался вот так - нехорошо экспериментируя над Достоевским. Ведь знает, что для среднего чебоксарского зрителя нынче русская драма - это комедийная развлекуха от средних авторов родом из французских и итальянских провинциальных местечек. Русское, в нынешней версии, это нечто голливудское, прошедшее с большим успехом на Бродвее. Так будьте же честными - ставьте пошловатые комедии, как раньше, при царях, развлекались водевилями, а если опера, то непременно итальянская. Окружающее социальное пространство столь ужасно, бесчеловечно, что, исковеркав роман или пьесу стопятидесятилетней давности, делу не поможешь. Лучше закидать, что тлеет и гниет вокруг, легким песком легковесных слов и пьесок. В свалившемся на нас обмороке даже пьесы Островского начинают смотреться, как призыв к революции. За них повсеместно хватаются режиссеры за счет русской классики, обретающие ореол неких «революционеров». Знак слабости. Революционного, взрывного предложить не могут, а точнее, страшно боятся (и чего бояться - демократия же!). Вот и прячут голову в песок давних российских пьес и повестей. А задница-то все равно - на воздухе. И по ней секут беспощадно все, кому не лень. Достоевский же в сознании некоторых думающих предстает не совсем удачным объектом для отчета перед провинциальными начальниками по разделу «русского». Бердяев с Толстым, да и сам Василий Васильевич Розанов чуяли в Федоре Михайловиче червоточинку, странное «гнильцо». Выставляли эти «язвы» всемирно известного писателя на обозрение. Нынче наступило время «предостережения» по поводу Федора Михайловича. Не то чтобы «Осторожно, злая собака». Бери круче: «Не влезай, убьет». С Толстым и Достоевским в русской жизни открылся конфликт, который не решила ни революция 17-го, ни ельцинское варварство 93-го. В России (на это весь мир настороженно смотрит, желает научиться тому, что делать) нынче решается не проблема добра. Здесь решается вопрос о силе зла. Именно о «силе», ибо «сила» зла по-российски есть то, что падет на нас (случись что). Исчезнет мир. Ильич велик, но и он принял сторону Толстого («Лев Толстой как зеркало русской революции»). А кто встал на сторону Достоевского? Кто решал вопрос, что поважнее гамлетовского (быть или не быть?)? - «Вошь я или право имею?». А тут Восканян из Чебоксар (хорошо не из Биробиджана). Актер Смышляев спрашивает важнейшее - вот это, про вошь и право, а на самом - пальто современного покроя из ближайшего «Секонд хэнда». Подкладка у этого пальто новенькая, блестящая. Этот, так называемый Раскольников, так сбился из-за безобразия батыревских (или яльчикских?) школьников, которых зачем-то привезли в Чебоксары, что к концу действа шептал, валяясь на хлипкой койке (а он валялся на ней почти весь спектакль) нечто нечленораздельное, чуть слышное. Двое - Лариса Родик (Катерина Ивановна, жена Мармеладова) да боец Вадим Валов (Свидригайлов) пытались тянуть это странное действо под свист и бессмысленные хихиканья недоумков. Родик «разогрелась» минут на пять (произнося монолог на поминках Семена Захаровича). Валов же был хорош в циничном образе Аркадия Ивановича. Всего два отрывка, которые Восканян предоставил для матерого профессионала. Он прекрасно (особенно в сцене самоубийства) сделал свою работу. Но, вопрос: а зачем там были эти два свидригайловских отрывка? Зачем, повторюсь, задумано все действо?

Между прочим, прямо у театра - почти подземный проход в харчевню под названием «Лама». В театральном здании - холодно. Сельские школьники сидели в куртках. А в «Ламе» - люди водочку пьют - и пирожки с картошкой. Теперь с опаской жду 18 декабря. Ашот Восканян будет давать «Ревизора».

За сундучком. 65. Торт «Полет» как альтернатива «Плачу»

Зимой - Достоевский, Пушкин и Блок. Весной - Гоголь и Набоков. Рим - Виа Систина (недалеко от площади Испании). Надо бы начать с Питера, но начал с Рима. Гоголевский Питер - всюду: центр - Адмиралтейство и Невский, Гороховая и Мещанские улицы. Таврический сад (прогулки носа майора Ковалева), Садовая (где Ковалев проживал). Проститутка Лика («Невский проспект» - черновик) - улицы за Невским. Там же портной Петрович, Поприщин. Сумасшедший дом на Пряжке. Ревельский трактир (капитан Копейкин). Между тем Агафья Тихоновна владеет огородом на Выборгской стороне («Женитьба»). Калинкин мост (мертвец тут бродит и сдирает с генералов шинели). Пятнадцатая линия Васильевского острова. Коломна. Осип в «Ревизоре»: «…Житье в Питере лучше всего. Деньги бы только были, а жизнь тонкая и политичная: костры, собаки тебе танцуют, и все, что хочешь».

Всюду два типа - журналист Парфенов и, то ли поэт, то ли журналист Быков. КЗ «Октябрьский». Парфенов выступает неизвестно с чем (неужели читает мемуары?). Эти двое - «политичная жизнь» (тонкая весьма) или же где «собаки танцуют». Парфенов - не Ираклий Андроников, Быков - не Пастернак. Вывод: эти двое по разряду «веселой собачьей жизни». Помню: Петербург был тяжел для южанина Гоголя (зимой страшно мерз, летом - денег на дачу не было - задыхался). Николай Васильевич: погода в Питере привычная - ветер, и сразу с четырех сторон. Бежали бабели и олеши с Одессы в Москву.

Контраст - тепло-холод. Ласковость-суровость. С контраста прет вдохновение (тоска по теплому солнышку). Фантазии. Потом - черная тоска. Любовь: разница между женщиной и мужчиной. Творческое вдохновение: разница между югом и севером.

С В. пробежали мимо самой первой квартиры Гоголя в Питере (там жил первую неделю с другом Данилевским) - в доме купца Галыбина на Гороховой. Мама встретила радушно. Стол накрыт. Шампанское и коньяк «Русский форпост». Миша на работе - отрабатывает «римские каникулы». В. коньяк спрятал в рюкзак после двух рюмочек - запас для Миши (устанет с работы, а тут и мы с коньячком).

Солнце и теплый ветерок. Новое здание Кировского театра. Потрясающее по размерам сооружение. У входа - толпа народа. 3 мая «Иоланта» Чайковского (поет Нетребко). Мотки кабеля. Телестудии на колесах, готовятся к съемкам. Сзади интеллигентного вида старичок: «Чего снимать? Построили не театр, а бизнес-центр какой-то. Колхозный рынок с остеклением». Правящий класс России - пенсионеры - бушуют у касс - билет на Нетребко от шести до десяти тысяч рублей. И никаких льгот и скидок. И это перед девятым мая! Громко говорю: «Не шумите, бабушки. У вас роскошный фестиваль «Белые ночи» целый месяц идти будет. В Чебоксарах пенсионерам - один Стас Михайлов. Скоро - ночь музеев, там и погуляете бесплатно». С криками вышибают от касс. С В. перемещаемся к старому зданию Мариинки. 3 мая «Севильский цирюльник». Начало - в два часа (уже идет). Цена - всего двести рублей, и мы не успели. 4 мая - Пласидо Доминго и Мария Гулегина. Поют вместе в «Набукко» - от шести до десяти тысяч. Но здесь - и льготы, и скидки. Только билетов давным-давно нет.

Перед майскими праздниками всегда чем-то довольный Медведев выражал удовлетворение второй очередью Кировского. Будем в новом зале пятого. Вот и посмотрим - стоит ли нам радоваться вместе с Медведевым. Как только мама умудрилась достать билеты? Рекламные буклетики раздают перед входами в театры. У Мариинки нам вручили приглашение на цыганское трио «Лойко» (дворец Белосельских-Белозерских) и (в рамках празднования трехсотлетия дома Романовых) на Антона Рубинштейна - цикл пьес для фортепиано «Каменный остров» (исполнительница Юлия Стадлер).

По Воскресенскому мосту (от площади Труда) - на Васильевский, к Академии. Брат, я и В. долго осматривали выставку преподавателей института. Акцынов Всеволод (сын «чувашских» Акцыновых). Этот сын - муж Веры Мыльниковой (и тот, и другая - на выставке). У Мыльниковой (как сейчас модно) некий Христос и «Мальчик в красном». Долго припоминаем - не Мыльникова ли делала мозаику на стене пединститутской общаги в Чебоксарах?

Тициановский зал - Калюта (любимец Церетели), Руднев, Еремеев (заслуженные ветераны), Чувин (декан). Поднимаю глаза - Гверчино, копия, святую Петронию видели три недели назад в Риме, в Капитолийском музее. Песиков. Коваленко. Михаил Моляков. Последняя работа мэтра - всевластного академика Мыльникова. «Плач». Работа темная, горькая, безрадостная. Завещание выдающегося художника. Так, в последние дни жизни, оценивал он происходящее - поле, усеянное мертвыми. На руках у матери - словно мертвый Христос - неживая кровиночка, бледная и страшная. А еще Балабанова ругали за «Груз-200». Вот вам другой мастер. Тоже предсмертное. Тот же «двухсотый груз», но только не в цинковом гробу, а на руках у матери. Пожарище, черное небо в копоти. Ужас. Впрочем, у работы Бакаловича «Иаков узнает одежду сына своего Иосифа», сердце от пережитого ужаса немного отходит. Федерико Мондельчи. Чистяков (дипломная работа). Михайлов (ученик Брюллова, копия «Афинской школы» самого Брюллова - в Рафаэлевском зале). Иван Алексеевич Иванов. Прокофьев. Авилов. Коллективная работа «В мастерской Репина». Архипов. И, конечно же, фешинская «Капустница». Удивительное сочетание плотности красок, нанизанных на длинные иглы почти графических очертаний баб, капусты, казанского рынка.

В кабинете пластической анатомии, где трудится Миша, ребята со смаком допивают коньячок. Через компьютер - «Прокол Харум». В. внимательно рассматривает тело моряка без кожи Клодта.

Невский. Дворец «Белосельских-Белозерских» - странный и весьма оригинальный концерт восьми виолончелистов. После концерта В. - в кино. 3D. «Железный человек-3». Мы - в «Север». Торт «Полет».