?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: религия

О бесстыдстве

Для всякого совесть опасна,
Как соль океанскому судну,
Горит она ржавою краской,
Терпеть ее жжение трудно.

Обмечет стыдливости плесень
Блестящую корку души.
Пусть плавает, если не треснет
От скуки в трусливой тиши,

Ведь скромность - не высшая ценность,
Ее идеал жидковат.
И, впав в непристойную ересь,
Стыдливые мрази шипят.

Похабщина скромников часто
Ужасней бесстыдства глупцов.
Вглядитесь в глаза педераста -
Он жадно молиться готов.

Палач, тот и вовсе не узнан:
Скрывает лицо и молчит,
Но ржущий жеребчик не взнуздан,
Уздечка его не томит.

Бузит шалопут, вожделея,
Желаньем игривым объят,
И, даже с веревкой на шее
Хрипит, что не светел, не свят.

В башку ему стрельнет, и лихо
Он станет усердно кромсать
Горячее мясо и тихо
Уляжется с бабою спать.

Что совесть, что грех - все увечно,
Бодаются скромность и понт.
Безмерная тупость овечья,
Всех кривеньких ставит во фронт.

Ни черною краской, ни белой
Не стоит душонку кропить.
Поменьше стесняйся и с пеной
Ее не старайся отмыть.

Tags:

У Льва Николаевича - ни креста, ни погоста. Земляной холмик. У Иоанна, бабского любимца, великолепная, по богатству, усыпальница. Мрамор, всегда живые цветы. Все они - выходцы из народа: гордецы, скупердяи. Из богатых иногда выходят скромники, страдальцы. Но дай иному простолюдину «раздышаться» - своих передушит, по жестокости, любому промышленнику или землевладельцу, фору даст. Чтобы добрым быть, нужен достаток. Нищий же оборачивается расчетливым зверем, остальных убогих не идеализирует. Сам из таких. Насквозь видит. Цену знает. Литературный персонаж Иисус - сын бедного плотника. Сочинители нелепых историй работали на толпу, классные были пиарщики. По их начертаниям работают нынешние мозгоправы, создатели глупейших блокбастеров. Герои бессмертны, бродят по воде, болтаются в воздухе, беседуют с Дьяволом и Богом («Могучий Джо Янг»). Жаден Иисус был до дешевых эффектов (принародно жалел проституток, воскрешал усопших, ставил на ноги калек). Дорожил нематериальным капиталом, украшал его противоречивыми проповедями, оттачивал явление чудес. Революционер, не знавший границ. Саддукеи, фарисеи уговаривали: «Не нарушай сложившийся порядок, не искушай глупую толпу тем, что «обезбашен». Богатство «пожирает» слабого человека. Вдвойне совращает его чувство превосходства над остальными. Пусть «доиграюсь» до смерти! На миру и смерть красна, а я вставлю в «корону», сотворенную из хитрости, наглости, духовной избранности, самую желанную драгоценность - вечную память о себе, неповторимом. Жестокость собственника кое-где проявляется: «Не мир пришел подарить вам, помочь». А изгнание торгующих из храма? Слишком похоже на проплаченный рейдерский захват. Бедный Иоанн Креститель! Простак, ничего не понявший. Иисус же - мужик странный. С Сатаной общался. Кто знает, что было на встрече? Укором Иоанну, годы спустя, выступил Фома, усомнившийся ученик. Он-то и заподозрил неладное - не раны Христовы его интересовали, а то, как может жить спокойно человек, столько лет «валявший Ваньку» и обретший все то, о чем мечтал. Иуда Искариот смотрится по-иному. Повесился не от стыда за тридцать серебряников, а от открывшейся правды об Учителе. Спекуляция на человеческом, слишком человеческом.
Хорошие сборники. Евангелия. Живи исканиями. Глянь на жизнь Иисуса, нищего рыбака, как на Иоаннов Кронштадтских, Григориев Распутиных - увидишь реальность. Такой реализм есть литературщина такой силы воздействия, когда чего-то не видел и не увидишь, а получается хорошо знакомым, вызывающим безоговорочное доверие. Достоевский хотел об этом сказать, побоялся, подобравшись к теме в притче о Великом инквизиторе. Михаил Булгаков блеснул свободной мыслью высшего порядка - Дьявола, выписанного реально-бытовыми красками, в мир впустил, а Иисуса - побоялся: вдруг раскусят «сына Божьего». А тут - родной и понятный Сатана с милыми чертями. Сын же Божий, цветущий мужик (если без фокусов и баек) явится в силе и славе такой, что само зло покажется добром.
Верующие знают, напротив какого места в стене расположен склеп гражданина Сергеева. Гранит в этом месте густо пропитан салом человеческих рук и губ. Хорошо знаю эти затертые до черноты пятна. Дом, где творил Аникушин, - помещение иного порядка. Железный лифт. Рустам Хамдамов, мастер русского нуара, обожал страшные тени, отбрасываемые на стены подъезда конструкциями движущегося подъемного устройства. Необычны ракурсы выставленных прожекторов: не поймешь, где резкая тень, а где человек. Ничего стабильного. Все меняется: бегут люди, движутся тени, громоздятся обрывки воспоминаний. «Чистое» изобразительное пиршество. Свалка бликов. Гимн безумию. Это - Дом художников на Песчаной набережной.

Tags:

Тайно, в конце апреля, прилетел в Чебоксары, чтобы на день увидеть Ирку. Пошли в художественный музей. Там тоже чудесный «свет». Слабый, но тот же, что и у эрмитажных работ.
Read more...Collapse )
Оттуда, где река Урал, степь, поднимались, как стрелы, те опоры, на которых мокла, а потом сушилась, трепыхалась, как рваное в бою знамя, на ветру страсти, моя любовь. Жуткая, человеческая, живая любовь.
Read more...Collapse )
«Коррозия» - против «Паразитов». Паразит активен. Коррозия - апофеоз медленного распада. Паразит живуч, но не вечен. Коррозия сожрет его. Она мощнее любого зла. Не добро, не зло, а всемогуща. Художник коррозии позиционируется монструозно. Почти весь зал под композицией «Таран». Грубое бревно на цепях, в метре над поверхностью пола. Вокруг, на лесках - истребители из серебряной бумаги. Рукой качнул обрубок дерева - зашевелились самолетики. Один крылатик попер против комля, врезался острым носом-клювом, отскочил. Снова потревожил бревно - самолетик вновь бьется. Самолетиков много. Так и кружатся.
Коррозия - материя или дух. Аэроплан - символ агрессивной среды. Таран (пусть легкий, ничтожный) породит распад. В «Коррозии» мазилки - придумщики идей-инсталляций. Никаких «сентиментальных путешествий». Гимн сочетаниям. Любое сочетание предметов, созданных руками, машинами, природой, можно расценивать как удачную или неудачную композицию. То же самое с эмоциями. Коктейль переживаний (чаще - разнонаправленных). Живописцы скиндер-жуков дают смешения духовно-чувственного: «Небо деревьев» (насыщенная зеленая листва почти скрыла небо. Оно - голубое - пробивается сквозь плотную растительность).
«Коррозийцы» трудятся над высмеиванием Малевича: «Осторожно, Малевич!» А похоронщик авангардиста по фамилии Козин «разлагает» «Черный квадрат» на составляющие, дает элементы в строгой последовательности: деревянная рамка, деревянный квадрат белого цвета, деревянный крест - основа. Пустая фанерка. Фанерка, выкрашенная в черное.
Затейники. Их много. В честь юбилея выставлены работы, приобретенные галереей для себя. Работа Комара-Меламеда до американского периода: белый холст, черное двоящееся лицо Христа на фоне тринадцатой главы Евангелия от Иоанна. Трудно сказать, что хотел донести зрителю комар, севший на мармелад. Христос и Учитель, и Господь. Но, он же, моет ноги Петру. Вроде бы провозглашает себя человеком, но трепетно являет человеческим своим будущую божественность. «Мармелад под комаром» циничен, стремится к славе и деньгам. Предполагаю худшее - воспевают гордыню самого Христа. Мол, я, несущий сверхъестественное начало, учил вас, учил, а вы? Не пропоет петух и трех раз, как трижды продадите и предадите. Святое писание? Собрание грубо «сколоченных» противоречий.
Есть и Косолапов, прославившийся издевательствами в плакатном жанре: бутылка, бензин, занимающаяся огнем тряпка. На бутылке выдавлена надпись «Coca-Cola» («Коктейль Молотова»). Не марксизм-ленинизм, а «Mc’donalds» - «Mc'ленинизм». И все красочно, сочно, в духе пятидесятых прошлого века (там мужики отказываются от водки, а женщины непорочны, облачены в стильные рабочие штаны на лямках).
Вразвалку бредет в дальний конец потертый дядька в модной дубленке семидесятых, опять же прошлого века. На тощих ляжках - мятый коричневый вельвет и ковбойские сапоги на скошенных каблуках. В углу открывает дверку. Тесная комнатенка, торцами прут поставленные на полки картины. За стеной зажигается настольная лампа (откровенно желтый свет вторгается в зальчик, залитый долговечными неоновыми трубками). Дядьки не видно. Швырнул на диванчик дубленку. Разговор по мобильнику: «Да… Только что оттуда. Ничего хорошего. Сходил зря. Расстроился…».
Стою перед приличной картиной Вельрама «Рыба на блюде» (это вам не Комар с Меламедом). Голос человека из комнаты-склада: «Валера, послушай… Что? Кто? Этот козел однорогий. Никогда. Да какое, к черту, самочувствие! Сдохнешь скоро с вами. Есть. Только на выпивку. Пойду, пропью».

Tags:

Революций в искусстве больше, чем в политике. Бунтарей много, а крови нет. Разве чуть-чуть. Идешь в Москве по Варварке. Церковь святого мученика Георгия Победоносца на Псковской горке. Храм - веселый, кривоватый - «слепили» в 1657 году. Трапезная, колокольня, отличная от главного строения, отличаются по архитектуре так же, как церковь Ле Корбюзье от собора Парижской Богоматери. Два инородных тела приляпали друг к другу - вот маленькая революция. Маленькая, а язва. Тронь - кровоточить будет. Живое противоречие. Так по всему телу того, что человек надумал, создал. Среди несоответствий умудряемся жить. Сожмем зубы, соберем волю в кулак - творим. Кто-то творит ради созидания, а получается - разрушал. Разрушающие неожданно выступают созидателями. На стыках противоречивого «пасется» пестрый люд, зарабатывающий, на утилизации сочащейся кровушки. Хлеб материальный, корочка духовная. Лучше, чем уголек в холоде и сырости рубить.
Ницше хорошо приспособляем, утилитарен. Человек - малый атом. Есть лишь слепая судьба (это для человека). Но воля демиурга, в свою очередь, владычествует над судьбой. Человек хотел бы стать демиургом. Чтобы узнать, как это сделать - одолей судьбу. Этика тут не поможет. Добро, зло - для слабых. Есть страшная штука - воля. Возможность, хоть и хилая, пробейся-ка через железный занавес судьбы. Исчезни достойно («загреми под фанфары»). Можно заострить тупой наконечник воли, отточить его на «бруске» знания. Стремление познавать имеет «топливо»: больше знаешь, выше над остальными. Народ задницей чует умника, его презрение. Пытается мимикрировать под «образованного». Чаще слепо мстят, извергая из среды. Издеваются (Шукшин, «Срезал»). Могут и уничтожить («И все-таки она вертится» и всяческие Джордано Бруно).
Умен - значит, одинок. У одиночества нет морали (категория общественная). Разве стыдимся самих себя! На необитаемом острове, года через три, одичаешь, станешь ходить голым. Жестокость алкающей знаний толпы неинтересна. Нет изюминки. Бесчеловечность банальна. К ней привыкают, ею пресыщаются. Словно объедаются пирожным.
Есть новаторы, выпрыгивающие из болота скуки со знаком «плюс» (гении). И со знаком «минус» (маньяки). Добра нет. Есть ни то, ни се. Зовется - власть. Поведение избранных не морально. Эстетика воспитывает в человеке приятие катастрофы. Хаос красивый. Прекрасны развалины. Ницше сказал правду: безнравственный внутренний мир легче всего усваивается толпой. Нужно чуть обмануть болезных. Дали понял мысль о безнравственности и толпе.
Но, где легкость проникновения безнравственности? Он нашел ответ, став реальным лидером сюрреализма: серую банальность нужно столкнуть с еще более бесцветной пошлостью. Разве не пошлы его якобы псевдоакадемические пейзажи морского побережья? Как раз для спален купеческих дочек. Но, не банальны ли новаторские изыски а-ля Дюшан, помещенные в обрамление приторного неба? Человек с деньгами приобрел для юного мальчика картинку, завороженного мастерством живописца. Повесили в детскую, на стенку. Юноша глядел-глядел и рассмотрел нечто чудовищное, что и было главной идеей картины. Страшное, в пошлой упаковке, неизбежно притягивает силой этих вещей: страхом и скукой. Кинематографическое «движение» было преодолено. Полет духа осуществлялся на дурном топливе. Тогда, до второй мировой.
Нынешние пост-модернисты слишком просты, вторичны. Смесь пошлости и ужаса все выжгла, и «двигатель» то и дело глохнет. Ян Фабр - устройство изношенное, тащится еле-еле. Поэтому Дали должен быть на втором этаже, рядом с Босхом, а поденщику Фабру сгодится и этаж под крышей. Невелика птица.

Tags:

«Капитал» вперемешку с Одиссеем – мощнейший коктейль. Гегель, конечно же, чудо. Но хитрое чудо. Дядька осторожный, лавочник. Маркс – не то что смелый. Это матрос Кошка смелый. Маркс выше «смелости». Он умнее всех, в том числе и «представителей пролетариата». Смелости в преодолении окружающих не нужно было.
Read more...Collapse )

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner