Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Совет

Много дури написал,
Можно отдохнуть.
Или вовсе к небесам
Облачком вспорхнуть?

И обилье черных слов
Пусть к земле гнетет,
Дух мой трачен и не нов,
Нет, не пропадет.

Пожил трудно, косо, в темь,
Вдоволь поглядел.
Вон, поди ж ты, в злую тень
Камнем не слетел.

Все ж раскрыта кем-то сень
Над моей судьбой,
А свернуть обратно лень,
Не трубят «отбой».

А над сенью той луна
Льет лиловый свет.
Мне милее всех она –
В ней и есть ответ.

Не про бога, не про стынь
Дьявольской тоски:
«Как захочешь, так и сгинь,
Разомкни тиски.

Сень не святость, это – дым», -
Вот ее молва.
И качается над ним
Чья-то голова.

И в сиянии ночном
Грозно говорит:
«Думай только об одном –
Жив же, не убит».

Питер. 2 - 7 мая 2017. 93

Если заходить в Русский музей со стороны канала Грибоедова, через корпус Бенуа, то «новгородский» амвон и сопутствующие экспонаты будут справа. Выставка же Верещагина - слева. Тематика - разная. Дух - один - воинственный, бодрый.
Традиция передвижников - изображение противостояния Пересвета с татарским батыром. Сергий Радонежский - старичок тихий, медведей приручал ласковым словом, дровишки рубил. Но нашлись у него монахи силы и ловкости великой. Всех их, вместе с князем, благообразный дедок отправил на войну. Вот славят купчину Третьякова (вместе с братом). Картины о воинственной сути русского православия приобретал (Васнецов). Нестеров помещал раненых воинов в центре своих сладеньких холстов. Но душа коллекционера благоволила к Перову, слезливому сочувствующему детишкам, везущих огромную кадку с водой. В творчестве художника - простоватая умильность: то гробы крестьянские со скорбными вдовами, то пьяненькие охотники на привале небылицы рассказывают. Купцу («О партийности в литературе» Ленина), много сделавшему для русских передвижников, не «перепрыгнуть» красные флажки классовости. Будут слезы лить о несчастных ребятишках, но на охоту прошвырнуться не преминут. Частному собственнику, к тому же московскому консервативному старообрядцу, ближе сусальная «слезка» да «свечечка» в поминальный день. Красота, вкусность быта оправдываются трудом тысяч подневольных ткачей, благотворительностью, меценатством, «достоевщиной». Москва сквалыжная. Ей наперекор Петербург имперский, военный, с иным подходом. Ему, чиновному да военному, ближе Пересвет и Ослябя, красота оружия и роскошь офицерского обмундирования. Англичанин Доу постарался, создал бессмертную галерею генералов-воинов, сломавших хребет Наполеону. Ленинград - город воинской доблести, чести, замороженной сначала монархическим, а потом коммунистическим официозом. Ленинград оттого не сдался, что лучшее во дворянстве (Ульяновы), самое прогрессивное (Менделеев, Попов, Павлов) в памяти хранил твердо. Против мелких финнов и расчетливых германцев городу помогало выстоять лучшее, что было в русских (в том числе инородцев, счастливо обрусевших).
Как же с православием и стариком Радонежским? Традиционно, как и было тысячелетиями, Эдда, Ригведа, Зенд-Авеста, Илиада, Калевала, Нибелунги, Ветхий завет войну принимали восторженно. Что до Христа, то молодой бродяга противоречивыми высказываниями вносил смуту, которая действовала разрушительнее меча-кладенца. «Террорист» особого рода. Элемент иных войн - информационных. «Ударили по одной щеке - подставь другую» и - тут же: «Не мир я принес вам, но меч». Бомба мозга. Обеспечение беспрерывности войн и идентификация их с историей (не стоит сводить ее к личностям). В Питере странные проповедники: вроде, христиане, но необычные. Сын историка Соловьева, известнейший литератор и православный мыслитель Владимир Сергеевич Соловьев, умилялся детишкам, заражая всех подозрительных смехом. Направился не в Оптину пустынь, а в Северную Африку, к пирамидам Хеопса. Перед смертью Карл Маркс также поехал в Африку, но застрял в Алжире. Проповедовал же Владимир Сергеевич следующее: считать, что войны могут прекратиться навсегда, - несерьезно. Они возникали и будут возникать, пока живо человечество. Трезвый подход сына выдающегося русского историка. Несмотря на поклонение Софии небесной. С процессом вооруженных столкновений стало полегче. В древности, соразмерно с количеством населения, войны наносили потрясающий ущерб. Вырезались (не из дальнобойных орудий велось истребление) непосредственно орудиями индивидуального пользования (клинки, топоры, дубины), глаза в глаза, целые племена, народы. Гуманизм (и христианского толка) свелся к тому, что убивать стали, не видя противника. Пошла ракета с «Катюши», кусков горелого мяса немцев не видно, не унюхать. Это расслабляет, заставляет думать: гибнут - это где-то там, далеко (американцы). Ради «гуманизма» придумывают новые формы боестолкновений (Христос - один из зачинателей гибридности). Дохнут так же, только страшнее, но выжившим наплевать. Им не больно. В Питере имелись грамотные аналитики, сумевшие на «оборонку» трудиться наиболее яркие представители культуры, считающие военное призвание своей жизнью и судьбой.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 89

Троллейбус, урча, везет публику к Невскому проспекту. Позади остается Зимний с Тьеполо. Я разглядываю небо. Синева на севере небесам тяжело дается. Ветер тонет в толстой вате хмурых туч. Им, как серым каменным редутам, нипочем комариные укусы теплых воздушных порывов. Но потоки воздуха крепнут, зверея. Глядь - а облачность смягчается, пухнет, превращаясь в обрывки небесного щита. Щерится непогода, режет глаз неровными краями. Если бы небеса не были победно синими, то обязательно окрасились бы красным. И уже не натруженное золото солнечных лучей, а буйная кровь хлестала бы сверху на землю сквозь раны. Но не то сегодня. Синь - квелая, а хмурь туч предательская. Не желает противостоять тепленькой водичке голубизны. Они смешны в бессилии до того, что «вывариваются» в грязноватую вату легкого облачка. Неподъемная «громадина» камня скорбит от отсутствия небесной конкретики. И я грущу.
В обществе, словно в небесах, ничего не поймешь: то ли серость голубеет, то ли синь перепачкалась. Был же февраль 17-го (совсем не то, что Октябрь). Первые яростные схватки всех со всеми. Зарделось сердце романтика Блока. Полегло несколько сотен человек. Предложили погибших хоронить на Дворцовой площади. Хорошо было бы, конкретно. Блок лета семнадцатого захоронение устроил бы там. Мягкотелость, уступающая романтике, способна стать тверже стали. Горький, очень скоро погрязший в нытье интеллигентиков, оставшихся без своей столицы - Петрограда, воспротивился. Отчего-то и Шаляпин озаботился. Занялись письмосочинительством, и погибших закопали на Марсовом поле.
У Александрийского столпа несколько палаток. Люди, как черные закорючки, будто металлическая стружка, притягиваются к балаганам. Кто-то говорит: «Сейчас байкеры поедут. Репетиция к 9 мая». Вскакиваю там, где столп начинает виднеться, сую в окошко боевой «Lumix». В порыве задеваю высокую копну волос жирной, сморщенной лицом, почти старухи. У них бывает - чем старше, тем подозрительнее себя ведут. В Совете Федерации есть тетенька с высокой, плоской вверху, укладкой, похожей на кепку-аэродром кавказца. Омерзительное зрелище. Надо видеть выражение заслуженной гражданки, волосяную конструкцию которой только чуть не снес. Надо бы извиниться, но громкие вопли пассажирки отбили всякую охоту делать это. Она же распалялась, пока снова не крикнули: «Вон! Едут!» На разделительной полосе выстроилась шеренга операторов телевидения, фотографов с яркими табличками на груди. Рев. Синий дым из выхлопных труб. Черная кожа, шлемы, делающие мотоциклистов похожими на инопланетян. Снимаю на камеру лавину черных штанов и курток.
В. продолжает рассматривать диковинные мотики, я утыкаюсь в рекламки, добытые утром в Измайловском соборе. В круглом барабане спортивно-концертного комплекса Троицкая православная выставка. Паломническая служба «Ковчег» стремится с комфортом доставить в Иерусалим, Вифлеем. Верующих соблазняют мощами святого Георгия. Назарет - это же Галилея. А там - и гора Голгофа, и омовение в Иордане. Скромнее ведут себя в турагентстве «Мир пилигримов»: там - Центральная Россия, Поволжье (Пенза - Тарханы - Нижний Ломов - Скопово - Наровчат - Пайгорма - Саранск - Болдино - Арзамас), обойдется всего лишь в 12 тысяч рублей за 5 дней. Байкал - дороже - 46 500 рублей. Ну, а Камчатка пилигриму обойдется в 75 000 рублей. Также просят жертвовать в пользу беременных, попавших в трудную ситуацию. Упрашивают не делать абортов. Познакомившись с книжечкой «Валаамский паломник», решил: абортам не бывать.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 78

Район вокруг театра имени Кирова насыщен архитектурными диковинками. Империя «собирала» их, словно коллекции Зимнего дворца. Новая Голландия напоминает о мануфактурах и верфях Северной Европы - надежность, кирпич ржавого цвета, простота. Кажется, сам барочный Никольский собор завезен в Питер из задыхающегося от декоративной пресыщенности Дрездена. Драгоценная эта игрушка, впрочем, не впадает в излишество рококо (православная все-таки страна!), но для своего времени подобные постройки напоминали европейские парики, которые напяливали боярские дети. Бородатые отцы были в ярости. Обычные «доходные» дома, растянувшись вдоль узких каналов, натыкаются на серую громаду дома, выстроенного в начале двадцатого века. Модернизм постройки настолько «утяжелен», что закрадывается мысль: а не сознательная ли это сатира на жадность буржуев ( и мода, и демонстрация богатства в «одном флаконе»), воплощенная не в публицистической статейке, а в архитектурных формах?. Стиль Мариинки (Кировского) эклектичен. Присутствует нечто византийское, с элементами декора, позаимствованными от зданий общественного назначения во Франции XYIII века. И тут же, через канал здание второй очереди театра. Сначала Гергиев с сочувствующими согласились на лепешкообразное творение, похожее на упавшее НЛО (на этом свихнулись американцы). Отказались. Возвели гигантских размеров коробку, облицованную светлым камнем. Проект зарубежный, но жестокий реализм русской истории дает о себе знать - морозы, снежные бураны, степи, а за деревянным забором - продолговатый бревенчатый сарай. Здесь - весь «сок» питерской архитектуры. На небольшом пятачке хватило места иудейской синагоге, похожей на темно-красные соты неутомимых пчел. Здесь - стилизация под средневековую готику (лютеранская церковь рядом с новым концертным залом Мариинского театра). Есть католическая церковь, но расположен храм не в готической постройке, а похож на итальянское сооружение эпохи Палладио - колонны, арки, круглый купол. Париж гордится диковинкой - башней Эйфеля. Но мост лейтенанта Шмидта (переименован в Троицкий), при строгой функциональности, не менее хорош, чем башня. Идешь мимо Дворца Труда и видишь, как плавно уходит в неспокойное небо широченная «спина» железного, клепаного гиганта, соединяющего материковую часть с Васильевским островом. Возьми творение Эйфеля, урони, чтобы достать от берега до берега - вот и мост (Нева в том месте готовится впасть в Финский залив, достигает неимоверной ширины). Гуляет ветер по поверхности реки, гудит в пролетах металлического сооружения. В помещениях-опорах, выстроенных из гранита, расположены электромоторы необычайной мощности. Только с такими машинами можно поднимать и опускать мостовые створки, пропускать корабли. Если ветер рвет в клочья серые тучи, то звуки наших голосов уносит в залив нещадно. Зачем-то ору М.: «В Париже Сена узенькая, смешная. Через нее - не мосты, а мостики. Французы шебутные. Им подавай все великое. Мостики красивые (особенно мост Александра Третьего), но короткие. Так они в небо усилия направили, инженер Эйфель с бригадой постарался. У нас-то раньше шпиль Петропавловского собора в небо «запузырили», Доменико Трезини небушко пощекотал. На Троицкий мост, как на башню, металла не меньше ушло. Намек французам с Наполеоном-неудачником - знаем ваши штучки, «кладем» их через наши речки. Чтоб польза была». В. прислушивается, кричит: «Всякие есть дома, но в русском стиле - ничего похожего на храм Василия Блаженного. Иностранщины понастроили и - гордимся». М. возражает: «Город на бессчетном количестве свай построен. Дуб, лиственница. Свайное строительство такое же древнее, как Стоунхендж в Британии. Сверху - иностранщина, внизу - седая старина. Тут косточек крестьянских, знаешь сколько? Да все русские. На русском терпении и страданиях все стоит».

Питер. 2 - 7 мая 2017. 67

Между китайскими изваяниями и парадными воротами Царскосельского дворца - широкая дорога. Идем к хитро завитому чугуну с позолотой, из которого выкованы створки. Они размещены между двумя ребристыми опорами бело-голубого цвета. Трогаю рукой холодный металл, постукиваю по нему перстеньком. Черный чугун «с удовольствием» (урчание бежит стеклянно-прохладно по створке ворот) «кушает» эхо постукиваний. Серебро чугуну - как дитя деду. Ласкает. Ласку массивное сооружение «обсасывает», как конфетку, наслаждается. Асфальт дороги свеж, темен, как вода в парковых каналах.
Налево от ворот - узкий проход между бывшими хозяйственными помещениями царской обители. В крыльях-зданиях, что обхватывают господское жилище, служебные помещения. Напротив лицея - бюст Растрелли. Горят купола (высокие, щекочущие душу) дворцовой церкви. Дорога из-под арки, соединяющей дворец и лицей, мягко убегает вниз, оставляя справа вход в нижний, Екатерининский, парк. Вдали, слева, в помещении бывшего ботанического сада, Питерский сельхозинститут, где учился Артемьев. Артемьев, и в двухстах метрах - учебное заведение выдающегося русского поэта. Резкое противопоставление китайского и европейского стилей. Культурное противостояние двух империй. Не было между Поднебесной и Россией крупных конфликтов, не говоря о войнах. Два огромных неуклюжих «тела» своеобычных стран умещаются в тесной берлоге истории. Хотели стравить англичане. Теперь пытаются американцы. Получается не очень. Последователи Лао-Цзы и Конфуция неизвестно с чем встречаются на территории России. Хотелось бы говорить о европейском Логосе. Однако, наше государство так и не определилось с западноевропейским рационализмом. Только к середине девятнадцатого века Кант и Гегель были распознаны, их стали читать, пытались понять. Крайне тонкий слой грамотной публики принял, да и то в пересказе, их основные идеи. Во второй половине столетия прикладное использование диалектики в виде марксизма вскружило головы. Только не Николаю Гавриловичу Чернышевскому. Анархизм присутствовал, но буйный, Бакунинский. Народники принимали «со скрипом» западные социалистические теории. Многомиллионный народ по-прежнему считал католицизм и протестантизм ересью. При этом цари практиковали «прививки» идеологического свойства: в столицах возводили католические храмы, кирхи, молельные дома, подворья армянской и грузинской православных церквей. Купцы, не вдаваясь в подробности конфуцианства, успешно веками торговали с желтокожими братьями. Даже «подарили» им марксизм-ленинизм. Типа: дареному коню в рот не смотрят, поднесли, что самим не очень было нужно. Привыкшие доходить до сути, дотошные китайцы (взять хотя бы их страшные пытки и способы умерщвления) копируют все, что попадается. Может, не сразу, но обязательно разбирают до последнего винтика. На западных мыслителей косо смотреть перестали лишь к концу девятнадцатого века. В прошлом столетии, в самом начале, появились оригинальные мыслители европейского «покроя» (Шпет, Лосский). Их не объявляли безумцами, как Чаадаева. Не так страшно, как марксизм или бомба эсера-народовольца. Основная масса интеллигенции к западному Логосу относилась либо осторожно, либо критически. Не зря. Логос - Логосом, но смертельные схватки Россия переживала не с теми, кто исповедует Дао, а с теми, кто сначала возводит мыслительные конструкции (даже по поводу Бога), затем сам же их рушит. Во всяком случае, Дао - движение, путь, а не неприступная башня рацио. С Дао ее можно и «обогнуть». В России это дело любят.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 58

Плазменные экраны, расставленные по экспозициям, устроены в виде электронных книг. Кладешь руку, проводишь по поверхности, появляются названия тем. К примеру: «Качество и количество вооруженных сил Антанты и Четверного Союза». Снова проводишь рукой - виртуальная страница переворачивается. Читаешь: «У Англии 96 крейсеров и линкоров, а у России двенадцать». Вспоминаешь: Россия стремилась овладеть Босфором, Дарданеллами. Союзники (что особенно удивительно в отношении Великобритании) не желали этого. Крымская война. Поражение. Неизбежная модернизация. Балканская война. Вновь сверхусилия (несмотря на победу) ради восстановления потерь и модернизация вооружений. Революция 1905 года - рубец. Немцы и англичане готовят японскую армию. Поражение империи в русско-японской войне 1904-1905 годов. Дорогостоящая затея с Конституцией и Государственной Думой. Партии, у каждой из которых свои интересы. И снова сверхусилия по модернизации вооружений и восстановлению флота. Цель – проливы не поставлены под российский контроль. Армия и флот, к 1904 году, полностью не восстановлены. Но были и «прорывы» в развитии (двигатель его - война, вооружение, армия). Выдающийся морской начальник Григорович (стоял у его занесенной снегом могилы в Александро-Невской Лавре, на Никольском кладбище). Закупили лицензию у французов, делали истребители. По их числу русская армия опережала и Англию, и Германию, и Францию. Самый массовый истребитель - «Ньюпор-17». А вот тяжелых бомбардировщиков, типа «Ильи Муромца» (детище гениального ученика Жуковского, Сикорского), не было ни в одной армии мира. Стою под красавцем-ласточкой «Ньюпором». Истребитель подвешен под куполом главного выставочного зала. Купол был расписан, при строительстве, мифологическими птицами - Сирин и Алконост. Советская власть, в сталинскую эпоху, приняла главный посыл любой империи - ВВС, сухопутные войска, флот должны, по всем направлениям (тылы немаловажны!), соответствовать современным требованиям. Россия - страна, в основном, христианская. Более воинственные, ислам и иудаизм, ее до сих пор не одолели (хотя попытки имеются очевидные). Ислам: «Сражайтесь с врагом, доколе не утвердится ислам» и только после этого «да прекратится всякая вражда» (Коран, Сура 2). Про жестокого иудейского Бога (а рай в еврейской религии не предусмотрен) говорить скучно. Кровожадный «дядя». Христианство «юлит», антивоенные тезисы хиленькие, добренькие, а все же, первоначальная идея отчетлива: самоценность гуманной личности. Конечно, мутный бродяга Иисус, то говорит «не убий», то заявляет «не мир я принес вам, но меч». Но христианство раскрывает широкое поле для нравственного и художественного осуждения войны. Где-то с «мечом» (орудием убийства) Христос прав: глупый человек - существо «плоское». Разумный субъект несет в душе «раздрай», все время мучается противоречиями (об этом сказано у Вуди Аллена в «Разбирая Гарри»). Война, увы, неизбежна, из-за этой «расколотости». Никак не может решить, чего ему хочется: севрюжины с хреном или Конституции. Два подхода к неизбежности войны: слабые (добренькие) или злые (волевые) народы населяют землю; война - болезнь ли это? Церковь как институт, традиционно близкий государству, в нашей стране военизирована. Отец Иоанн Кронштадтский служил в церкви военных моряков, а Толстой, будучи уникальным художником слова, в плане философии был слаб. Его рассуждения о войне и армии убоги (лучше бы не высказывался на эту тему, стыдно: все-таки офицер). Во взглядах на войну согласен с трезвыми суждениями сугубо гражданского человека - Владимира Соловьева. Оттого не удивился, разглядывая «снаряжение» армейского православного батюшки. В случае необходимости, и он шел врукопашную.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 57

Узел архитектуры: соответствие (несоответствие) постройки ландшафту. Этой темой отмахиваются от иного: здание и климат, времена года, погода. Почему прост, несколько приземист псковско-новгородский архитектурный стиль? Соотношение здания по отношению к ландшафту постоянно. Гор нет, леса, ровные поля, медленные реки. Связь климата и постройки, чем мрачнее и суровее среда, тем непостояннее. Основная «жизнь» ежедневного существования дома, дворца представляет «нервный процесс», доходящий до пунктирного, словно пульс, существования.
В кино часто гонят изображения ускоренно: бегут облака, появляется, исчезает солнце, и поля, леса «оживают», то мрачнея, то светлея. В северных краях приемлемо пышное содержание внутренних интерьеров. В царско-сельской резиденции «кипящее» золото резьбы и мебели приемлемо. На юге пышность чревата неприятными последствиями. Пыль, хорошо различимая на свету.
У Антониони интерьеры белы, пусты, и лишь отдельные элементы роскоши расставлены по пустым полкам и столам. Разве что пышный букет цветов оживляет интерьер.
Агрессивное северное светило нещадно поливает светом Ратную палату. Оно властно, создается впечатление аквариума с яркой лампочкой. Простые стены являют зрителям неровности, «раздувают» величину наличников и сдержанных фронтонов. Здание оживает, заметно изменение материала (кирпич, железо, известка). Скрытые гармонические связи выпирают, здание бравирует «тайнами». Черно-белая фотография сохранится навсегда. Сочетание черного с белым соответствует конструкции духа до «одури». В сенях -  лавка, напоминающая церковную. Дорогие малотиражные издания мемуаров и исследований империалистической войны, сделавшей возможной октябрьскую революцию. Конфликты между странами ведут к гражданским потрясениям. Бунт - такое же естественное состояние общества, как и война. Почему «смутное время» получило столь трусливое название? Гражданское недовольство сделало возможным Гришке Отрепьеву привести в Россию поляков, ливонцев, а «вольные казаки» обратили шашки против стрельцов? Уйдя от классовой оценки события, совершаем ошибку за ошибкой. Пашков, московский иконописец, устроил не музей, а православный воинский храм. Еще одно - война постоянно, церковь, при ней всегда «пасутся» попы. Утверждают глупость: у французов с англичанами империалистический передел мира, а вот русский царь за идею положил в землю и искалечил миллионы людей: ради завоевания Царьграда (второй Рим). Расширял границы влияния православной церкви. «Солдатушки, браво, ребятушки!», прочая чушь для десятков миллионов подданных скрывала собственные корыстные интересы. Питер чокнулся на масонах, ущербном величии, православии, царе-батюшке.
В центральном зале, напичканном суперсовременным выставочным оборудованием, в стеклянном шкафу - парадные мундиры государя-императора: красный кавалерийский ментик с золотыми шнурами, петлицами, аксельбантами и, красной же, фуражкой. Рядом - его же мундир, но, по-моему, пехотный. Сам Николай II в окопах не бывал. Ставка в Могилеве, воспроизведение рабочего кабинета: желтый царский штандарт, тяжелый стол с покрытой зеленым сукном столешницей, с золотыми письменными приборами, настольной иконой, фотографиями великих княжон, керосиновыми лампами (на всякий случай: освещение электрическое). Черные тяжелые телефоны. Мундир серый, с золотыми пуговицами, черными брюками. Государь возил на фронт сына. У того зеленый китель с золотыми погонами, черные штаны, блестящие ботинки на толстой подошве. Купол центрального зала расписан в древнерусском стиле. На него спроецирована знаменитая икона Спаса Нерукотворного из Третьяковской галереи. Балконы с тяжелыми круглыми пролетами. В середине - круглая перегородка. Внутри - почти круговой экран. На нем показывают хронику боевых действий. В центре, на подставке, покоится главная святыня музея - полковое знамя 112-го пехотного Уральского полка. Наши отступали, стяг закопали в землю. Сто лет спустя откопали, вернули на Родину. С 2001 по 2014 год выставочные залы восстанавливали. Сделали все возможное для сокрытия страшной сути войны. Мундиры чистенькие, шинельки - словно только что пошитые, а у одного из пулеметов колеса станка надраены до золотого сияния.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 43

Шоссе на Выборг чужеродно. Ровное, до неприличия. Показуха. Залив сегодня спокоен. А когда ветерок? Волны не бьются о камни. Северное море под Зеленоградом сдерживает не гранитом, а крупным сыпучим песком. Давно бы берег, со стороны суши, схватку с водой проиграл. Гибкие ветвистые сосны проросли, уперлись, «держат оборону». Метров на десять от воды песок напитан водой. Ноги тонут. Выпрыгиваю на сухое место. Глубокие отпечатки быстро исчезают. В. тоже идет к воде, проявляет неожиданную прыткость, отскакивает от ластящейся мелкой волны. Замирает. Пристально наблюдает, как и его след либо замывается шелестящей волной, либо расползается в слое мокрого песка. По берегу тянутся седые косы намытого тростника, травы, камышей. Волна, отступая, оставляет тонкий пенистый след. Такой же извилистый рисунок повторяет толстая вязь белого, мертвого, камыша. Его, видимо, намыло зимой, когда волны круты и жестоки. Беру охапку жухлой травы, тащу к самой воде. Исполнение правила: в первых числах мая воды Питера - либо Невы, либо залива - должны принять мое трепещущее от холода тело. Вода кажется ледяной. Все же стягиваю куртку, джемпер, брюки. Все это проделываю, стоя на приготовленной подстилке. Берег пуст. Стягиваю трусы. Расставляю руки в стороны, закрываю глаза, оборачиваюсь к солнцу. Слияние с голубым небом, солнцем, блестящей голубой водой. Какая все-таки надоевшая оболочка, наша одежда! Голышом ощущаешь больше - тонкость кожи, ненадежность костно-мышечной конструкции. Что есть свидетельство прочности бурдюка с жидкостью по прозвищу «человек»? Сердце? Мозг? Слабо. Принимая бьющие в грудь мертвые лучи светила, доходит - ничего прочного. Проект тельца убог, его простегивает насквозь любое природное воздействие - вода, воздух, тепло, холод, мягкость, твердость. Природа лепила, да не долепила. В воду-то лезу для пробы - просто ли я кучка влажной слизи. Существенно (хотя и жалко) единственное - недоделанность. Неясно: бросили нас или кто-то, вспомнив, вернется и все-таки сделает нас хотя бы бессмертными. Бессмертие - всего лишь на порядок увеличившееся количество вопросов. Бог в человеческом понимании - кристальная песчинка мироздания. Очевидно, он - такой же бурдюк слизи, а может, рассохшаяся бочка с черным нутром. Прежде чем искупаться в воде, человек купается в пустоте. Однако, пора, преодолевая себя, ступать в воду. В. сунул руки в карманы куртки, смотрит. Ступаю на песок. Он - теплый. Обнадеживает. В Репино, как и по всему побережью, до глубины нужно тащиться долго. Скучно. Надо за что-то зацепиться. Справа - огромные круглые валуны ровной линией «тянутся» по мелководью. Вода из голубой превратилась в прозрачную, как стекло. Песок твердый, испещренный, как стиральная доска, бороздками. Гряда камней велика.
Когда-то, в древности, Посейдона занесло в Северный край. Обозрев убогую местность, бог поспешил прочь. Колесница неслась. На огромной скорости одно колесо приподнялось, и расстроенный владыка морей вторгся в пучину на одном колесе, и эти внушительные валуны - остатки Посейдоновой повозки.
Вот уж и по колено зашел. Минут через десять стоял в воде по пояс, рассматривал сквозь нее гладь песка, да и нырнул с головой. Не настоящее плавание: под животом-то нет глубины. Не то, чтобы тепло, но терпимо. Оглянулся. В. превратился в черную точку на фоне зеленой полосы сосен. Помахал рукой. Он не ответил. Долго бреду обратно. Не угнаться мне за владыкой морей и океанов. Жалкая я песчинка! Хорошо, что есть камыши в подстилке. Надевая носки, не чувствую мокрого песка. И, хотя ноги мокрые, в кроссовках им свежо.

Заметки на ходу (часть 424)

За эти отношения виноватым себя не считаю. При воспоминании в душе появляется чувство тепла и благодарности – к этой девушке. Думал – раздвоение. Сейчас понимаю – это целое чувство любви. Но к разным девушкам. Ирина неподражаема. Единственная. Через нее вливалось в сердце чувство любви к детям. К моим детям – Вадимушке и Юре.
Collapse )

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 68

Кому взбрело в голову вешать над входом в усадьбу электронные часы - красные, цифры мигают воспаленными углами? Сложную гармонию разрушает маленький, но настырный идиотизм. Направляюсь к противоположной стороне здания. Спуск к реке крут. Лицевая сторона, с парадным входом, в два этажа, а на противоположной стороне этажа три да высоченный цоколь. Парадный вход оформлен под Палладио. Здесь же, среди елей, перемешанных с осинами, взмывает ввысь застекленная ротонда с ионическими колоннами, что на парадном крыльце.
Два года назад из-за белых занавесей, укрывших окна, доносились звуки рояля, слышались нестройные аплодисменты. Музыка заставила меня вообразить, что я хозяин поместья, дворца-усадьбы и широкой лестницы с белыми перилами, сбегающей к невидимой за деревьями речке. Теперь тихо. Лысый дядька южного рода-племени шатается ради удовольствия по парку. Надо бы суетиться среди делегатов, заводить знакомства, крутиться в одной группке, в другой с фальшивой улыбочкой. Но вдыхаю глубоко прохладный воздух, напоенный запахом прелой листвы, слушаю щебетанье птах, глазею на небо, покрытое серой ватой клочковатых облаков. Весна - в светло-серых барашках не чувствуется свинца, как это бывает в конце ноября-начале декабря. Просто легкий пепел зимней тяжести забыли сдуть с небес. Солнце скрыто за облаками, но не наглухо. Пробивается, мерцает плохо надраенной бляхой. Спускаюсь. По еловым веткам скачут две белки. Одна взяла передними лапками шишку. Уставилась настороженно на меня, шаркающего по плитам ступеней. Зачем-то говорю: «Скачи. Не бойся. Не отниму». Белка не сдвинулась с места, проводила блестящими черными глазами.
Белая лестница кончилась. В специальный проем можно спуститься на тропинку, ведущую к ровной асфальтовой дороге. Ползет большой автобус, голубой, китайский. На борту надпись: «Скай лайн». Тропа широка, вытоптана, грязна. Иду, шурша по листьям, сбоку. Черные деревья, ветки, как вздувшиеся вены. Прикидываю, как сушили их зимой морозы. Сейчас - оттаивают.
На подошвы все-таки набрал грязи. Сбежав на асфальт, топочу ботинками, оставляя следы. Металлическая лестница. Над ней, полукругом, надпись: «Тропа здоровья». Под лестницей, налево, - взятый в каменный желоб родник. Поднимаю веточку, зачерпнув рукой воды, брызгаю на ботинки, счищая оставшуюся мокрую землю. Вода студена, ломит пальцы, но воды нужно еще и еще. Замочил носки, зато ботинки чисты. За родником - поляна. Трава длинная, сверху желтая, снизу сырая. Стелется, словно мочало. Река, разливаясь, захватывает и поляну. Гниют стволы ивняка инвалидные, скособоченные, гниющие колоды, пеньки, похожие на гнилые коренные зубы. Чистыми ботинками - да по мягкой павшей траве. Берег крут. Истра изгибается в этом месте, словно толкает почву с кривыми деревьями овальным, сильным плечом. Поверхность спокойна, но ощущаю гудение водной толщи, наподобие электрического тока. Толкается, вздыбливает, неизвестно зачем, берег и несется блестящей змеей вдоль - снова гудеть, толкаться. Вот почему Харон перевозил души умерших через речку, в царство мертвых. С древности ощущаем: река быстра, да мертва. Жизнь быстро пролетает, а смерть - вечна.
В фойе перед актовым залом гудит толпа. Появились О. и С.П.. Спрашиваю: «Где Л.? Срочно нужно увидеть». О. показывает: «Вон». Ловко огибаю монументального Делягина, блестящего очочками, Газзаева в лаковых ботинках, священников, военных, неведомых казаков, Конкина в несерьезном пиджачке, достигаю Л.. За ним появляется Д.З.. Из гула голосов выхватываю обрывки: «Это вам кажется, что религия - про добро и зло. Нынче и христиане - потребители. Умирать страшно. Вера смягчает безотчетный ужас. Как «Вольтарен» боль в суставах».
По стенам зала - цветные квадратики. Кресла красные, мягкие. С.П., как всегда, страстно общается по сотовому: «Ну, делайте. Я, что ли? Вообще, в Москве». Видит меня: «Садись, Юрьич, для тебя место занял». Над сценой - триколор, державный орел. Появляется Миронов с женщиной по фамилии Великая. Заседание начинается.