Category: религия

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 11

Пол каменный, сложен из серо-желтых плит. Двое полицейских - старший сержант и рядовой - сняли фуражки, усиленно крестятся. Наручники, сумочка для запасной обоймы, баллончик с газом. У сержанта - пистолет в кобуре. Рядовой вооружен короткоствольным пистолетом-пулеметом со складным прикладом и узенькой, длинной обоймой. Если народ дойдет «до точки», решит убрать усевшийся на шею режим, воцерковленные здоровяки-полицейские применят оружие? Оттого толкутся по церквям, заранее зная - применят: и наручники, и газ, и дубинки. Поддадут по живому мяса «огонька».
Зазвучал хор. Маленький, сладкий. Бородатый детина во фраке, галстуке-бабочке и хористки (пять женщин) в темных платьях по щиколотку и белых отложных воротниках. На головах - легкие светлые косынки. Под купол уносится приторное пение. Цепь, на которой свисает бронзовая люстра, приспособленная для десятков свечей, проходит через широкое отверстие. Темные доски прикрывают купол, крюк, на котором подвешен массивный светильник. Доски украшены росписями и елейными образами евангелистов и наиболее популярных церковников. Вот он, Николай Мирликийский, покровитель путешественников, мореплавателей. Не удивительно: в сухопутном краю мечтали о недосягаемых синих просторах. Мечта сконцентрировалась в образе. За фантазиями следовал экономический расчет. Армия. Война (Петр и Екатерина Великая). Достижение желанных берегов. Благодарность дядьке Николаю за покровительство. В церкви Успения Пресвятой Богородицы Николай добр, сед, кучеряв. В православии евангелисты, святые имеют вьющиеся шевелюры. Не отыщете евангелиста Иоанна с прямыми волосами, не обнаружите лысого Иосифа Аримафейского. Наши женщины от православия с аккуратно прибранными волосами, с покрытой головой. Это на Западе голые простоволосые тетки в раю, раскаявшиеся проститутки (Мария Магдалина), патлатые настолько, что патлами утирают Христу вымытые в тазу ноги.
В темном уголке скрылся своеобразный персонаж, похожий на монаха Илиодора из фильма Климова «Агония». Круглые очки с черными стеклышками. Там, в кино, Илиодор - образ собирательный. Ненавидели Гришу - мужика на дворцовых паркетах - начальники Священного Синода. Несколько раз заводили расследование о причастности лекаря к секте хлыстов (вот оно, как язычество проявилось). Покушение (Хиония Гусева). Надзор полиции. То, что делали с Распутиным, начало использования прикладного (оперативного) «черного пиара» в империи. Он, мол, сластолюбец, пьяница, извращенец, конокрад, насильник. Одним словом, черт во плоти. Суть в ином: Григорий Новых был против вступления России в Первую Мировую войну. Не желал союза с Францией и Англией. Убивали лекаря мучительно долго. Контрольный выстрел в голову. Присутствие во дворце Юсуповых друзей-англичан педераста Феликса. Характерно для нашего пореформенного государства: митрополит Филарет, отцы Бречанинов и Иоанн Кронштадтский, путаник Толстой. Распутин - краткая «выжимка» из предреволюционного «хаоса» и войн начала двадцатого века. Терпеть не могли сибирского паломника ни свои, ни чужие. Григорий - не уникум. Он - обратная сторона зеркала так называемой «святой Руси». И вот неожиданный персонаж, похожий на киношного Илиодора. Глаз, за черными стеклами слепца, не видно. Мимика лица - отталкивающая, что-то бормочет. Прислушался. Растягивая слова, кается в нехитрых грехах. Губы толстые, влажные. Певческая команда старается: «Иже еси на не-бе-си». Постепенно набралось человек двадцать тепло одетых нестарых теток. Умильные лица. Уставились с почитанием на обильного телом батюшку. Пойдут блаженные со слезами надежды, стронутся ушибленные мозгом мужики (как в январе пятого года). И вот эти полицаи - молодые, упитанные - будут стрелять. За раннюю пенсию и скудную пайку. В храме оживление: группа японских туристов - сухонькие старушки, кривые стариканы. Восторженно цокают языками, громко лопочут. Люди, наевшие морду, в русско-японскую, великой империи.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 7

Привезут в столицу косточку якобы Святого - толпы. Так и у нас по Москве мощей немало. Ходи, лобызай гробики. Часть останков Григория Неокеосарийского - христианского революционера-богослова - упрятано в небольшой бронзовый ящичек. Прикрыт расшитой золотом тканью. Окна продолговатые, ближе к иконостасу - высокие. Если выбрать ракурс, видно: стенки раки заляпаны пальцами. Юркнула девушка к святыне, приложилась. Скрылась. Бледное личико прихожанки запомнилось, розовое, родимое пятно легло на половину личика серого цвета. Наполеон знал об уникальности отца Григория. Поразился необычайному виду церкви-игрушки. Карп Губа с братьями Григорьевыми словно сглаживали творение рукам, «облизывали» постройку. Губа у Губы, видно, губаста была.
Взяв Москву, великий француз потребовал вести его в церковь, где покоился реформатор. Думал: «Бьюсь с русскими Православными. Я же, хоть и не верующий, а все-таки из католиков. Иной мир. Культурные пространства различием обязаны умникам типа отца Григория. Почему восточные славяне выбрали? Непонятно. Воюй, клади на полях сражений сотни тысяч теперь. Велико слово. Беспощадна интерпретация». Московские храмы (Фиорованти) не тронули так глубоко сердце воина, как эта небольшая церковь. Чувствовал места цивилизационных раломов. Приказал охранять храм Григория Неокеосарийского, как зеницу ока. Сказал: «Если б мог, то, уменьшив строение, взял бы его в ладонь и перенес в Париж». Соседнюю церковь Успения Пресвятой Богородицы французы спалили. Сожгли город. Но церковь отца Григория не тронули.
Рядом с ракой святого еще один золоченый ящик-чемодан. Закрой крышку - и неси золото в другое место. Сегодня саквояж открыт. На бархате, под толстым стеклом, приделаны малюсенькие круглые таблеточки - снова кусочки (просто крошки) вяленой плоти. Части мощей иных святых. Тысяча, полторы тысячи лет. Сколько, через столетия, перелопачено мощей, неизвестно. Собрать бы все, что выдается за останки Апостола Андрея - получился бы гигантский гомункулус.
Снова юркнула девчушка с лицом двойного окраса. Приложилась к стеклу, прикрывающему коллекцию останков, скрылась во мраке. Исследую чистоту стеклянного покрытия на свет. В отличие от гробика отца Григория, заляпанного сальным, стекло чистенькое. Только след губ инвалидки. Молодой послушник, с надменным лицом и мушкетерской бородкой, лениво оттирает шелковой тряпочкой раку, затем чемодан с мощами. Внимательно смотрит на меня, заставившего его сделать физическое усилие.
В храмах Рима, в каменных нишах, - фигурки из воска. Маленькие диорамы представляют важнейшие эпизоды из жизни Христа. Но там стены не украшены богатыми фресками. Подход одинаков: воск игрушечных представлений - круглые баночки - лампадки - картины. В церкви Григория Неокеосарийского витые столбы украшены росписью по штукатурке: виноградные лозы, райские птички. Своды белые, а стены в изображениях святых, явленных в овальных ликах. Овалы, как созревшие плоды, висят в сплетениях виноградных лоз (гроздья, пышные листья). Московский стиль XYII века. И вот в нишах опор, поддерживающих своды - волхвы в белых одеяниях, Дева Мария с ручками на груди, смиренно подарившая греховному миру сына, да Иосиф Аримафейский с кучерявой бородой. Несочетание с великолепной иконой: на красном четырехугольном фоне восседает грозный дядька, в которого превратился миниатюрный младенец цвета деревенской сметаны.
В стороне - впаянная в пол мраморная купель, покрытая фиолетовым шелком с золотыми кистями. У стены дубовая лавка: старичок с редкими волосиками. Глаза наивные, мутные, слезливые. Рядом девушка-норушка, сложила благоговейно костлявые ручки. Старец: «Грачи плачут. Березы - огромные. Ломают белых Христовых невест. Ветви падающих стволов хлещут о землю в отчаянии. Двор стал лысым. И я, шестьдесят, нет, чуть меньше, лет назад, вместе со всеми сажал деревья. Тогда зимы лютые были. Бараки из бревен. От мороза лопались, словно из пушек стреляли. Что делают! Что творят!»

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 5

Спешим. Суетятся, слипаясь в бессмыслицу, мысли. Голова тяжела, как чугунное ядро, из-за комков неразрешимых противоречий. А я спешу сталкивать новые предположения. Скороход в «чаще» несуразностей. Наплывают противоречия. Не успеешь упорядочить сумятицу сцепившихся противоречий, а завтра труд твой не понадобится. Запыхались в беге от скомканных несуразиц. Считают: жизнь не для того, чтобы таскать вместо головы тяжелое ядро. Хороши изящно уходящие от неразрешимых проблем. Делается это с надрывом, но когда не перебарщивали? Розанов, за год до революции 17-го года, до станции с символическим названием «Дно», спрашивал (это накануне кровавой катастрофы Гражданской, посреди сотен тысяч убитых на фронтах Первой Мировой): «Что делать?». С грохотом рушащегося поезда знаменитый публицист отвечал: «Летом чистить ягоду, варить варенье. Зимой - пить чай с этим вареньем». Бывают времена, когда для обычного дела (сварить варенье) требуется немалая смелость. Оркестр на тонущем «Титанике» - неужели забыли? Напился Василий Васильевич чайку, а через год, в Сергиевом Посаде, умер с голода. Музыканты с уходящего в пучину лайнера погибли. Скоростного движения, вроде, нет, но чудовищно напряжение, дающее импульс разворачивающейся гонке истории. И скорость набираем, и напряжение копим. Молодежь - в бессмысленном ускорении, старость - в разрушительном напряжении. Итог: стремительно (опять спешка!) вымираем, освобождая для китайцев байкальскую тайгу, для арабов и негров сливая «славное море».
С язычеством - неаккуратно. Торопимся с православием. Сознание киевского общинника не пропиталось сказкой о Христе, в сердцах жарко бушевало солнце - отдали христианскую реформу на откуп князю, его дружине и писарям (Кирилл с Мефодием не зря трудились, духовно отвоевывали у Перуна обширные территории). Алфавит - оружие страшнее ракеты СС-20.
Продвигаюсь среди Полянских домиков. Трет меня жернов неба, крошит наждаком бледной улицы. Но - жив бродяга, хоть и с тяжелой головой. Небо - киноаппарат, земная дорога - пленка. Городской экран считывает с целлулоида церкви, дома, дворы. Нет сквериков. Отсутствуют кустарники и деревья. Превратились в прах. Почему Дон-Кихот совершал героически бессмысленный акт против ветряных мельниц? Мог бы атаковать стог сена. Оттого, что мельница вращается. А мы пьем сок «Сады Придонья». Стремительно несется улица Полянка, хотя на ней, в воскресный день, нет ни одного автомобиля, ни одного перехода.
У Сокурова лента бежит, кажется пустой. На самом деле, на экране разгорается закат. А в «Фаусте» быстро скользит мысль безобразного черта. Европа уничтожала язычество основательно. Готика - копье христианства против мельницы язычества. Мы собственного идолопоклонства не пережили (Сталин), так еще насобирали вокруг почти двести народов-фетишистов, тотемистов, анималистов. Всем помогаем. Наши братья – родня по язычеству. Мы, в идолопоклонстве, семья им. Венгры не ужились с татарами. Мы – ничего, живем. И Орду пережили. И сейчас сосуществуем. Они веками пьют кумыс, мы - квас. Время пришло нехорошее - время подлецов. Своим - не свои. Молодежь живет среди безразличия, сволочизма, хамства. Это раз. Второе: семья-то, как социальный институт, гниет. Сгнила почти. И они сами себе чужие. Рады бы в рай, да грехи не пускают. Я, например, сам себе «производитель» противоречий.
Красно-белая церковь. Стены увешаны (как на 1-е мая) плакатами с куличами и яйцами. От вида прекрасного творения во рту становится пряно. Читаю: «Церковь Святого Григория Неокесарийского». Странно. Привыкли к зданиям, возведенным в честь Успения Божьей матери. Здесь же иностранец Егорий. Вхожу сквозь железные ворота в темные сени.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 4

Не люди, а природа намекает. Иногда вкрадчиво шепчет. Может «звиздануть» дурню в лоб: «Просыпайся, дурак!» Умен человек, а силы небесные давят тяжелым обмороком дождя месяцами, задувают снегами. Умненький взвоет и, вместо изящной мысли, «слетит с катушек» (я про эстонцев и лопарей). Недальновиден, ленив математик, но под сенью сочных пальм воспарит духом, кое-чего полезного накропает. Случается наоборот (Бергман с Гамсуном). Не человек жарит яичницу природы, а природа палит слабый человечий мозг и так, и этак. Важные вещи «проскакивают» без следа, но вот цепляет разум глупость - и покатилось. Практическое значение искусства - защитное. Объективные силы, как океанские волны, бьются об островок цивилизации. Человек, словно волнорез, выдвигает наперекор художественные слова, точный расчет и (не живопись!) - архитектуру. Отражение внутренних образов в дереве, в камне, несет хоть какое-то спокойствие. В 60-70 годы двадцатого столетия планировали не здания, а города. Многоквартирные дома-муравейники из бетонных плит в отдельности ничего не представляли, но были экономны. Но общая планировка всего городища, устроенного в чистом поле, являла великолепный образец простой красоты и железной целесообразности. Десятки городов, возведенных советской властью, впечатляли учетом санитарных норм инсоляции и продуваемости свежими ветрами. О таких городах мечтал Нимейер. Город из простых конструкций требовал знаний во многих областях. Поселение, как целое, гораздо эффективнее обороняло человека, бултыхающегося на границах бесконечности внутренней и внешней. Лично мне удобно было сидеть в стандартной комнате, за рабочим столом массового производства, на жестком стуле. На таких сидело полстраны. Лишь бы книга, которую постигаю, не была глупой. Нимейер и академик Лагутенко умнее Оруэлла с его «Скотным двором». Роман «1984» на холодных ветрах человеку не поможет. Читаешь подобные вирши, чувствуешь - падать в пропасть гораздо страшнее, чем без чтения манифестов всеобщего поражения. Противоречие - вот истинное испытание.
Москва - страшная «окрошка» архитектурных стилей, направлений. Серое небо «поет» в унисон с серым асфальтом. Он, как селедочное масло, застил толстым слоем, размазанным по поверхности гигантского города-салата. О, эти облака! Кто-то рвал их гладкую шерсть, и чудище еле выползло, в клочках и обрывках. Неспокойно. Тоскливо. Идет битва. Ты никому не нужен, переминаешься с ноги на ногу. Что победа истрепанных облаков, что одоление ветровых ударов - ты проигравший. Тебе безразлично, кто будет разбираться с тобою в конце. Разберутся так, что не останется мокрого места. Город не поможет.
С одной стороны, в белой многоэтажке, магазин пищевых странностей, «Перекресток». На противоположной стороне Полянки - трехэтажный домик. Мемориальная доска. То ли жил железнодорожник Калинин. То ли выступал «Всесоюзный староста». В этой сумятице быть спокойным! Изобретать! Планировать! Остаться бы в светлом уме.
Камень асфальта, разваливающийся камень неба. Перетирают сознание в муку, оставляя грубый помол иррационального. В России (если о незамеченном важном) язычество не сломлено православием. Противостояние продолжается. Тягучий клей Ярила на века обмазал разум северного человека. Как ни посмотри, а железнодорожник Калинин с адвокатом Ульяновым мощную секту представляли. С их точки зрения, всякая религия - сектантство временное, зацепившееся удачно за правящий слой, обслуживающих, «князей мира сего», стряпчих («политологи»), соответствующей организации (церковь) и различных видов искусства. Язычество дало христианству неисчерпаемый запас энергии. «Мотор» христианства пожирает этот источник, движется за счет него, да еще и «борется» (якобы) с ним. Чушь! Не борьба, а имитация. Без язычества (того же марксизма) ни одна секта не смогла «ехать» долго.

Мелочь, но неприятно

Ранней осенью, в темноте, посетил легендарную «теплую» речку. Образуется стоками с «Химпрома» и с «ТЭЦ-3». Прошло три месяца. А незамерзающая полноводная артерия так и вливается в Цивиль. Красота! Только в горле першит после трехминутного пребывания на этих благословенных берегах.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 128

Очнулся с холодным носом и остывшей головой. В окно вливался чистый, белый свет. Включив телик, понял: проспал в шубе, шерстяных носках, под толстым одеялом более десяти часов. Припоминая сон, стал мрачен.
Мечников утверждал: макрофаги - пожиратели клеток. Пигментация - это не просто окрас отдельных участков кожи. Да, это признак старости, но только в том случае, если она касается клеток сердца и центральной нервной системы.
Вытащил из-под одеяла руку. С недавних пор обе конечности начали покрываться небольшими бурыми пятнами. Взял яблоко, жую, пытаюсь представить, как пигментация сердца влияет на окрас конечностей.
Был такой ученый, Богомолец, размышлявший над проблемой старения. Он раскрыл связь или нет? Человек живет мало. Изначально болен мозгом и его нестыковками. Постоянные «тупики» изматывают дорогую игрушку - мозг. Эта «машинка» сжирает большую часть энергии, вырабатываемой телом. Любовь или ненависть - подготовка к столкновению с проблемой. Любит. Любовь - проблема (а половина яблока уже съедена), но в разбавленном, не конкретизированном виде. В парадигме тело - душе без подготовки нельзя. Смерть - распад на мясо и душу. Кто поверит (как я) в существование бессмертной души, также подчинен принципу разъединения: химических и биологических элементов, составляющих плоть. Большинство склонны считать кончину противоположностью жизни. Пастернак: «Смерть можно победить усилием Воскресения». Ох, уж эти путаники-стихоплеты! Я: «Взойдем мы все на плаху смерти, тут ни причем ни ад, ни черти. А смерть Христа - пустой каприз - не вверх мы движемся, а вниз».
Буонаротти всерьез воспринял формулу «Смертью смерть поправ». Библия против титанов. Считал: мышечную массу он, индивидуальным творческим порывом, способен преобразовать духом. Главный смутьян Иисус. Революционер, враг мещан, «премудрых пескарей». Те, глянув на здорового дядьку, названного скульптором Христом, пожалели себя за веру в воскресение этого монстра. Да откуда он знает, кого казнить, кого миловать! Путаник, сам-то. Вот германцы - пошли все-таки на объединение. И итальянцы. От соединения (у нас, в России, сейчас распад) - синергетический эффект. Но не как у Савонаролы, а в вере в величие одной нации. «Майн кампф» - детский лепет, по сравнению с «Диалектикой природы» Энгельса. Тот честен: «Отрицание жизни, по существу, заложено в самой жизни… Жизнь всегда мыслится в отношении к своему неизбежному результату, заключающемуся в ней постоянно в зародыше - смерти… Понимание жизни именно к этому и сводится… Кто понял это, для того навсегда потеряли свой смысл всякие разговоры о бессмертии души… Древнее суеверие… Жить - значит, умирать». После такой книжки неизбежны гробовщики, обкладывавшие распухший труп букетиками. Нельзя же так грубо!
Засуетились Вагнеры, Ницше, Гуссерли, Дюринги. Если все одно - сдохнем, так с музыкой. Ницше - словно карикатура на Микеланджело. «Сушеный» Леонардо революционер. Ну, пусть не Христос. Большинство отправят в Ад. Лучше, если это сделает один народ (избранный) по отношению к другому. Должен же быть «инструмент» печальной истории существа, который при рождении начинает умирать. Смерть - хозяйка (и рационального существования тоже). И лишь сны освобождают временно субъект от этой абсолютной власти. Получается смешно - девки нехорошие в пионерских галстуках.
Бисмарк мужик был не злой. Разве можно поставить рядом его любимую мысль - «Слабый существует, чтобы быть поглощенным сильным» - с «Жить - значит, умирать» Энгельса!
Молодой император Германии Вильгельм II (Кайзер) чувствовал дьявольское в леваках, пыжился: “Сначала расстреляй социалистов, подави их, - писал он Карлу фон Бюлову, - сделай их бессильными, если нужно, кровавой баней и лишь затем - война за границей! Но не раньше и без поспешности». Следуя диалектике, заявим: консерватизм - зерно рационализма и либерализма.
Белый свет, льющийся в окно, усилился. В телике поп разъяснял смысл Рождества, а молоденькая ведущая благоговейно вперилась в обширную бороду молодчика в рясе: «Марксисты, - басил поп, - неуверенно заявляют о бессмертии человечества, а отдельному рабу Божьему в нем отказывают. На самом деле корень бессмертия человечества в бессмертии души каждого в отдельности». - «Только убивает это большинство, - думал я, - во все больших количествах и изощряясь в способах неимоверно». И тут решил: едем с В. в Царское Село. Там недавно открыли музей Первой Мировой войны.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 123

Музей - понятие базовое. От него - выставки, их направленность. Музей животного начала в Ленинграде консервативен, «стыдлив». Однако, революционность тем неоспоримее, чем строже доказывается. Допустим, история полового размножения весьма умело запрятана в закоулках экспозиции. Но упорно «гремит» над залами паноптикума неоспоримая истина: человек есть животное, со всеми вытекающими последствиями (сексуальность мужчины - ответственность за количество потомства, женщина же «сконструирована» природой для хлопот над качеством порожденных детенышей). Познание животного неотделимо никак от исследования человека.
Закамуфлирована тема сознания. Тут неизбежно богатство, разнообразие действия инстинктов. Львиный прайд. В центре мощный самец, самки с молодняком «по кругу». Олени с остервенением тычут друг друга рогами, а самка, сбоку, наблюдает, ждет, кто окажется сильнейшим. С победителем и будет спариваться.
Младший Тарасов замучил мать, Татьяну, вопросом: «А за тебя папа дрался? Он был, как олень? У него были рога?» Татьяна игриво смотрит на мужа: «Не дрался. Сама подобрала, а то так бы и болтался. Насчет рогов - не знаю». Тарасов старший оживляется: «Не знаешь? Так у меня, вероятно, они есть?» Я: «Если что про рога знает - не признается. Но удивляться не стоит. Самка, выбирая самого крепкого, регулирует, ускоряя, эволюцию. Не производить же на свет заведомо больных. Среди экспонатов - сплошная эволюция. Читайте, как питаются. Одни пожирают других, но в рамках физиологических потребностей. Нам всегда казалось, что трансформация живых существ - дело медленное, неуправляемое. Словно судьба. Мы не ведали, чем процесс завершится. А сегодня биологи могут корректировать его и даже иногда подправлять. Остается вопрос самосознания. Но все - язык, чувство прекрасного, нормы приемлемого поведения, политику (лидер и стадо) - можно вывести из инстинктов. Вопль ужаса человека, визг разрываемого клыками кабана, запах крови, пота - одинаковы у человека и животного. Не нравится запах дерьма - зачем же врач требует сдать на анализ именно мочу и дерьмо? Без этого не поставишь диагноз».
Вовремя остановил рассуждения, заметив, как притихли, слушая, дети Тарасовых. На антресолях, между шкафов с жуками, мелькнул озабоченный В.. Он любит, насмотревшись Интернета, поговорить об успехах наук о живом. Минут сорок назад, столкнувшись с ним, поднимающимся по лестнице, услышал: «Говорил же про макроэволюцию, про все кости, окаменелости. Неповоротлива эволюция большого. А среди микроскопических существ, даже живущих внутри нас, изменения очень быстры».
Заведение, по которому бродим несколько часов, патриархально оттого, что построено на обобщениях. Мол, вот оно, великое. На самом деле с обобщениями людям пока рановато. Но они очень полезны для стабильности, чтобы не думали про всех, как о психах. Микеланджело дал основу методологии - упорядочивание. А Леонардо и без Буонаротти действовал в соответствии с этим принципом в практическом направлении - вот оно, крыло маленького птеродактиля, впечатанное в камень. Такое же, как на чертеже летательного устройства изобретателя. Об интеллекте ни в музее, ни у великих ничего не сказано. Но даже громоздкие названия насекомых, птиц, животных даны на двух языках: русском и латинском. Ученые щеголяют древней латынью даже в «Молчании ягнят» режиссера Дэмми. На самом деле «бог», которому известно каждое плавающее или бегающее существо, - это процесс, беспрерывно приводящий к изменениям. Ученый, исследующий не готовый экземпляр, а изменения его сообщества, - безумец. Но эти «ненормальные», рассуждающие о различных скоростях эволюционного изменения, держат человечество «на плаву». Увлечение общепринятым (правилами систематизации) оказывается более мрачным, чем сомнения. Если подпадешь под влияние Микеланджело, можно уверовать: религия и искусство разделили мир на две части. И ад должен существовать, и Христос жесток, явившись в итоге в силе. Ангелов маловато, а черти - вот они, прыгают вместе с нами. И сам ты (присмотрись!) - исчадие.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 121

Глядя на человека в шляпе, видел его и за маленьким бюро, перепачканного чернилами, грызущего ногти: «Художник в земле снегов, художник в стране финнов, где все мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно! Как часто питает в себе истинный талант, и, если бы только дунул на него свежий воздух Италии, он бы, верно, развился так же вольно, широко и ярко, как растение, которое выносят, наконец, из комнаты на чистый воздух». Стремится ли финн в Италию? В тех краях есть немцы, французы, китайцы, но финнов во Флоренции маловато. Расселились вокруг Гельсингфорса - и сидят. Чуть у русских появились денежки - сразу в Италию. «Испанцев» маловато. Море, теплый климат, древние памятники и у них имеются.
Хороша сегодня погода в Питере - морозец, одолевший бледное солнышко. Ни ветерка, и лишь тусклое сияние изморози на крышах. На мне термобелье, байковая рубаха, шерстяной пуловер (то ли из собачьей, толи из овечьей шерсти), поролоновая куртка на пуху фирмы «Reebok». Особенно радует кожаная шапка с каракулем. Любимые зимние ботинки. У Гоголя с Соловьевым такой обувки не было. Один отъехал в Италию, другой - в африканскую пустыню. «Мы, сынок, - умиротворенно мурлычу я, - гетеротрофы и автотрофами нам не бывать». - «Какие еще гетеротрофы? - вопрос от В.. - «А это существа, получающие энергию от потребления пищи и ее переработки. Автотрофы получают возможность жить за счет фотосинтеза. Как ни пытались соединить эти половинки, дальше фантазий дело не дошло. Нас и с насекомыми скрестить не удается. Бездельники-фантасты сюжеты для произведений берут из областей немыслимых. Вспомни Уму Турман из второй серии «Человека-паука» или же «Чужих» Ридли Скотта и Джеймса Кэмерона». Чтят Кафку. За что? Пошел по легкому пути бульварного фантазера. «Превращение», видите ли. С фотосинтетическими образованиями биологические существа соединить маловероятно».
Вышли на Аничков мост. Голый дядька в четырех позициях укрощает лошадь. Колбаса из конины твердая, как дерево, но, если ее нарезать тонкими лепестками острым ножом, а потом кусочек сосать, словно карамельку. Вкусно. Желтоватые жиринки. Перемолотое зерно. Хлеб. Чеснок и репчатый лук. Соединить с автотрофами нельзя (выдумки про Чипполино и Буратино не в счет), а вот поедать свежий огурчик с соличкой приятно. Человек, несмотря на открытие гениального Дарвина, понимает: все гетеротрофы связаны на молекулярном и клеточном уровне. Человек чаще других потребляет биологические организмы (родню). Жрет даже насекомых, а о земноводных и говорить нечего. Не ел черепахового супа, а не отказался бы. Размышляю о Леонардо и Филонове. Думать о полученных впечатлениях сытым приятнее, чем с голодухи.
Шел Николай Васильевич по Невскому проспекту, раздумывал о несовместимости идеала (в упрощенном виде - идеи) и действительности. И Маркс, любивший винцо и черную икру, думал о том же. Никак не выходила Германия. Сначала за нее побороться необходимо. На индивидуальном уровне, хоть как-то, гармонизировать не человека и природу, а то, что успел сотворить человек, получилось лишь у Микеланджело Буонаротти и (частично) у Леонардо да Винчи. Живопись флорентийца была, словно скульптура (валер поддался Микеланджело даже на уровне фрескового изображения). Не всякая статуя у мастера получалась живописной. В усыпальнице Папы Римского Юлия второго фигуры Матфея, Атланта, раба недоделаны. На две трети скрыты в мраморе, как бы «выходят» из глыбы. Челлини подобного не позволил бы. Доделал до конца, отшлифовал бы каждую деталь. А тут - времени у мастера не хватило? Или в «Пьете» Иосиф Аримафейский одним плечом так и остался «растворенным» в мраморе. Когда смотрел Рембрандта - дошло. У живописца персонажи появляются из густой, янтарной тьмы. Мог бы написать светлое - не стал. У Леонардо - «сфумато». У Микеланджело живописную роль оттенков выполняет недообработанный мрамор. Соединение скульптурного и живописного у Буонаротти - первый уровень. Но он спроектировал и частично возвел храм Святого Петра. Создал для него скульптуры, фрески. Дальше - расписал Капеллу с энциклопедической полнотой (все о человеке и боге). Воплотил в жизнь платоновский эйдос знания. К тому же, был великолепным поэтом и эссеистом. Леонардо рисовал, изобретал машины, исследовал человеческое тело, а от конструкции скелетов животных позаимствовал устройство технических приспособлений. А вот храмов не строил. Непоседа был.

О бесстыдстве

Для всякого совесть опасна,
Как соль океанскому судну,
Горит она ржавою краской,
Терпеть ее жжение трудно.

Обмечет стыдливости плесень
Блестящую корку души.
Пусть плавает, если не треснет
От скуки в трусливой тиши,

Ведь скромность - не высшая ценность,
Ее идеал жидковат.
И, впав в непристойную ересь,
Стыдливые мрази шипят.

Похабщина скромников часто
Ужасней бесстыдства глупцов.
Вглядитесь в глаза педераста -
Он жадно молиться готов.

Палач, тот и вовсе не узнан:
Скрывает лицо и молчит,
Но ржущий жеребчик не взнуздан,
Уздечка его не томит.

Бузит шалопут, вожделея,
Желаньем игривым объят,
И, даже с веревкой на шее
Хрипит, что не светел, не свят.

В башку ему стрельнет, и лихо
Он станет усердно кромсать
Горячее мясо и тихо
Уляжется с бабою спать.

Что совесть, что грех - все увечно,
Бодаются скромность и понт.
Безмерная тупость овечья,
Всех кривеньких ставит во фронт.

Ни черною краской, ни белой
Не стоит душонку кропить.
Поменьше стесняйся и с пеной
Ее не старайся отмыть.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 97

У Льва Николаевича - ни креста, ни погоста. Земляной холмик. У Иоанна, бабского любимца, великолепная, по богатству, усыпальница. Мрамор, всегда живые цветы. Все они - выходцы из народа: гордецы, скупердяи. Из богатых иногда выходят скромники, страдальцы. Но дай иному простолюдину «раздышаться» - своих передушит, по жестокости, любому промышленнику или землевладельцу, фору даст. Чтобы добрым быть, нужен достаток. Нищий же оборачивается расчетливым зверем, остальных убогих не идеализирует. Сам из таких. Насквозь видит. Цену знает. Литературный персонаж Иисус - сын бедного плотника. Сочинители нелепых историй работали на толпу, классные были пиарщики. По их начертаниям работают нынешние мозгоправы, создатели глупейших блокбастеров. Герои бессмертны, бродят по воде, болтаются в воздухе, беседуют с Дьяволом и Богом («Могучий Джо Янг»). Жаден Иисус был до дешевых эффектов (принародно жалел проституток, воскрешал усопших, ставил на ноги калек). Дорожил нематериальным капиталом, украшал его противоречивыми проповедями, оттачивал явление чудес. Революционер, не знавший границ. Саддукеи, фарисеи уговаривали: «Не нарушай сложившийся порядок, не искушай глупую толпу тем, что «обезбашен». Богатство «пожирает» слабого человека. Вдвойне совращает его чувство превосходства над остальными. Пусть «доиграюсь» до смерти! На миру и смерть красна, а я вставлю в «корону», сотворенную из хитрости, наглости, духовной избранности, самую желанную драгоценность - вечную память о себе, неповторимом. Жестокость собственника кое-где проявляется: «Не мир пришел подарить вам, помочь». А изгнание торгующих из храма? Слишком похоже на проплаченный рейдерский захват. Бедный Иоанн Креститель! Простак, ничего не понявший. Иисус же - мужик странный. С Сатаной общался. Кто знает, что было на встрече? Укором Иоанну, годы спустя, выступил Фома, усомнившийся ученик. Он-то и заподозрил неладное - не раны Христовы его интересовали, а то, как может жить спокойно человек, столько лет «валявший Ваньку» и обретший все то, о чем мечтал. Иуда Искариот смотрится по-иному. Повесился не от стыда за тридцать серебряников, а от открывшейся правды об Учителе. Спекуляция на человеческом, слишком человеческом.
Хорошие сборники. Евангелия. Живи исканиями. Глянь на жизнь Иисуса, нищего рыбака, как на Иоаннов Кронштадтских, Григориев Распутиных - увидишь реальность. Такой реализм есть литературщина такой силы воздействия, когда чего-то не видел и не увидишь, а получается хорошо знакомым, вызывающим безоговорочное доверие. Достоевский хотел об этом сказать, побоялся, подобравшись к теме в притче о Великом инквизиторе. Михаил Булгаков блеснул свободной мыслью высшего порядка - Дьявола, выписанного реально-бытовыми красками, в мир впустил, а Иисуса - побоялся: вдруг раскусят «сына Божьего». А тут - родной и понятный Сатана с милыми чертями. Сын же Божий, цветущий мужик (если без фокусов и баек) явится в силе и славе такой, что само зло покажется добром.
Верующие знают, напротив какого места в стене расположен склеп гражданина Сергеева. Гранит в этом месте густо пропитан салом человеческих рук и губ. Хорошо знаю эти затертые до черноты пятна. Дом, где творил Аникушин, - помещение иного порядка. Железный лифт. Рустам Хамдамов, мастер русского нуара, обожал страшные тени, отбрасываемые на стены подъезда конструкциями движущегося подъемного устройства. Необычны ракурсы выставленных прожекторов: не поймешь, где резкая тень, а где человек. Ничего стабильного. Все меняется: бегут люди, движутся тени, громоздятся обрывки воспоминаний. «Чистое» изобразительное пиршество. Свалка бликов. Гимн безумию. Это - Дом художников на Песчаной набережной.