?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: путешествия

«Характер» собрания, созданного Третьяковым (и помещение, где хранились картины), иной, нежели комплекс Русского музея. Прекрасное в Питере дополнено имперской строгостью государства. Если убрать все экспонаты, то проход по пустым залам Русского музея оставил иное впечатление, чем то, которое дала бы постройка купца Третьякова. У купцов все ближе к расписным сундукам, лаковым шкатулкам, железным сейфам и слюдяным окошкам. Белые колонны, высокие потолки, роспись их строгим серым орнаментом - организует, собирает волю слабого в кулак. Тут золото не пошло, а необходимо. Двери, сияющие ворота, ведущие из зала в зал. Чудо и строгость с золотым налетом. Хранители Русского являют нам образ европейского славянского государства, но отличного от Западной Европы. Пусть не кичатся! Мы делаем то, чего они не смогут сделать никогда. Оттого, что мы - иная европейская цивилизация, вошедшая в синтез с культурами иными. Они, азиатские сокровища, словно крепкая прививка от болезней. Разделять российско-восточный союз ни в коем случае нельзя: сгнием, как гниет нынешний Запад. Пока «пыхтят», ограбив Россию на триллион долларов, понабрав по миру башковитых китайцев, индийцев, турок. Могут рухнуть завтра, могут продержаться за счет пошлых фокусов банковской дубины лет десять-пятнадцать. Но начеку не только наши ракеты. Не дремлет «реактор» еще более мощный: русский музей. Если в Третьяковке - Александр Иванов и Рублев (основные субъекты поклонения), то в Русском музее, на широченных стенах, иконы смотрятся бедненько. Простор и свобода - суть уникальной государственной резиденции. Выставочные пространства так и просят втиснуть еще десяток картин. Но снисходят до одной работы: «Автопортрет» Ларионова. Странное стремление вверх (русский авангард, как и западный импрессионизм, помещают на верхних этажах).
В. и М. убегают вперед (и чего в сотый раз вглядываться в «Медного змия» Бруни!). Мне нужно посидеть, закрыв глаза, «пробежаться» по хорошо знакомым залам мысленно, а потом повторить мысленное путешествие наяву. В Русском музее - обновление: в зале Карла Брюллова выставлены три поражающих размерами картона. Апостолы и среди них - Андрей. Мастер готовился выполнить заказ, расписать угловые «паруса» Исаакиевского собора. Сидеть в виду чуда невозможно. Кто-то, захлебываясь слюнями, орет: «Отдать красоту попам!» Нате-ка! Выкусите-ка! Нынешний поп часто жаден, глуп, веры не имеет. Но и Брюллов не совладал с особенностью мысленного путешествия. И опять - Филонов. Попова. Гончарова. Родченко. Малевич. Петров-Водкин. Кузнецов. Сарьян. Лентулов. Ларионов. Юон. Лабас. Фальк. Великая картина «Оборона Севастополя» Дейнеки. Самохвалов. Голубкина. Серебрякова. Судейкин.
Андрей Белый у Голубкиной похож на хищного жестокого лиса. Богаевский с крымскими фантазиями. Волнует «Автопортрет» Петрова-Водкина с сыном. Сын - страшен: на заднем плане, лицо одутловатое и густо синего цвета. Кажется: тускло блестит. Отчего художник, любивший «красных» лошадей, так жестоко обошелся с кровинушкой? Тайна.
Филонов - явление Ренессансного масштаба. Приоткрыл дверь неведомого. Сгорел, «разгребая щебень», заваливший вход в «египетскую гробницу» свершившегося. Последний, кто шел этими путями, - Леонардо. Но «Пир королей» - материал, неисчерпаемый для блокбастеров (только-только догадались использовать приемы комиссара-живописца). «Формула рабочего класса». Не в Голливудских ли фильмах последнего времени человеческие фигуры эффектно рассыпаются на цветные кубики? Все, кто притягивает меня в Русском, пейзажами не увлекались. Странно. Леонардо анатомическими исследованиями выяснил структуру внутреннего и желал «всунуть» в природное окружение. Он лишь начал копаться (на клеточном уровне) в проблеме. Филонов творил «внутренний пейзаж», синтезируя не клетку, а атом с многообразием окружающего. В его «лаборатории» осуществился «ядерный синтез».

Tags:

«А в Ропше дворец не хуже Михайловского, - с досадой выпалил я. - Там закончил свои дни Петр III. Женушка крутой оказалась». Очередь жива. Поднимается пар, скрипит снежок, стучат каблуки, доносятся обрывки фраз. Вот смеха нет. Пасмурно, не до веселья. Перебираю в памяти экспонаты Русского. В Третьяковской галерее память ведет от семнадцатого века, а то и вовсе от древнерусского искусства к веку двадцатому. Помещение перестраивали, но оно тесненькое. Плотно забито картинами, скульптурами. Теремок, он и есть теремок. Стенами выжимают красоту от века двенадцатого под узорную крышу. Там, словно голуби на перекладинах, примостились «души прекрасные порывы» Врубеля и Коровина. Досужий человек ощутит (не подумает!): «Страна огромная, а искусству в ней тесно». Старались придать соответствующий масштаб, возвели многоэтажную плиту «Новой Третьяковки». Здание простое, похоже на цех завода по производству тяжелых промышленных тракторов. Иконам старинным теснота идет. Избы, светелки, деревянные терема - под масштаб старого здания Третьяковки. Инженерный корпус общего характера не «перебил». Исключение - зал с «Явлением Христа народу». Но и он по размеру ничто, по сравнению с залами Русского музея, где экспонируются «Последний день Помпеи» (зал №14) или «Медный змий» Бруни (самая большая картина в Русском).
«Удивительно, - завелся согревшийся коньяком дядька, - республика Ингушетия выступила с законодательной инициативой: разрешить частникам приватизировать культурные памятники. Ингушам делать больше нечего!. Думаю, подсказали. 100 000 памятников в стране. Каждый день гибнет по объекту. Россия немилосердна к гражданам. Нищих десятки миллионов. Естественно, на старинные здания денег нет. Да и частникам - на фиг они…». Тут заволновались стоящие поблизости. Громко высказалась дамочка: «Михайловский дворец, вот эту красоту и - какому-нибудь Вексельбергу. Да он штаны в котлах вываривал, «варенки» делал. На лицо Чубайса гляньте! Это же приказчик из Елисеевского, худший персонаж Островского!» - «Нет, Русский не отдадут. Его и Ельцин не отдал, а просили. Гугенхайм, Гугенхайм, - орали. Благотворители, Третьяков», - послышались возмущенные голоса. Однако, возмущенных под частым снегом оказалось немного.
Меня это завело: «Ингуши – люди приличные. Кто б спорил! Но, кто-то катнул же «пробный шар». Не в деньгах дело, хотя они важны. Острова красоты. Есть люди - хлеба не нужно, а красоту - картину, скульптуру. Книгу - вынь да положи. Бунтари не на бомбах воспитываются, а вот на этом - то, что человека над животным поднимает. Гордость. И если тронет кто - обида. А там и до винтовки недалеко. На что Петров-Водкин православен был, но нарисовал «Смерть комиссара» и в 16-ом году - «Купание красного коня». М. поддержал: «На Айвазовского встали. Что за душу берет? «Радуга», «Девятый вал» и великолепное «Сотворение мира». Пройдись с чистым, неиспорченным взглядом из зала в зал - насытишься не смирением. Гордость. Отвага. Презрение к смерти. Таково русское искусство, его идеология. А Ингушетия выполняет ту же роль, что и Жирик. Сами крамолу высказать боятся - «катнут» в толпу бесноватого какого-нибудь, потом замеры делают, что толпа в ответ выдает. Русский музей - пособие по революции». В., тихонько: «Ну, ты и загнул!» М.: «А чего! Холодно же! Здесь стоим. Еще в кассу очередь. Вот увидите: скоро какой-нибудь идиот потребует церкви Исаакиевский собор отдать. Казанский уже передали. Настроят богатенькие ресторанов да лабазов в усадьбах - прихлопнут последний источник свободы. Замок БИП отдали? Там теперь ресторан. Пусть лучше будет пионерский лагерь, больница. Но чтобы было общественным достоянием. Это - святое».

Tags:

Мрачен. Каюсь. Слабак - хватаюсь за образы, пропитанные злом. Беру в союзники страх. Писать радостное - труднее. Смешное - почти невозможно. Не то, чтобы Мандельштам не талантлив. Слаб, это в наличии. Неизвестно отчего, печальные образы его с моими не сравнить. Они на порядок лучше. Про Ленинград поэт сообщает: рыбий жир…речных фонарей присутствует. Венеция - злой город. Северная Венеция - город смертельный. Поэт: «К зловещему дегтю подмешан желток». Зловещий деготь - каково! Супербезрадостно. Архистрашно (Ленин тяготел к грекам, а не к римлянам). При этом стихотворец утверждает, что еще не хочет умирать, есть адреса, по которым найдет голоса (слушай диву нашу Аллу Борисовну).
Про зловещий деготь творец загнул. Хорошая вещь. В лес хожу в грубой кирзе. Обильно смазываю дегтем. Запах - важен. Деготь (по мне) - приятен. Отдегтяренные сапоги солдата не дают проникнуть влаге. Часов в пять утра, поздним августом, бредешь в поисках грибов. Трава - в росе. Наберешь ведерко подосиновиков, подберезовиков, сапожок пудовый скинешь - портяночка мягкая, сухая, беленькая. В конце декабря ленинградская погода мерзостна. Но деготь трогать не стоит. Сочинитель не знал ни запаха дегтя, ни его изумительных свойств.
Елку на Дворцовой площади окружили металлическими ограждениями в полтора человеческих роста. Рабочие в оранжевых куртках монтируют рамки металлоискателей, кучкуются отряды полиции. В Новом Эрмитаже радостно (в смысле, пусто). Это же чудесно - Новый год и коротышка Больдини. Гулко раздаются шаги одиноких ценителей живописи. В мире сейчас 125 мавзолеев. Улисс Грант, вождь северян в американской гражданской войне (с женой), мумией лежит в помещении, выстроенном в 1907 году, на Манхеттене (Нью-Йорк). Мао Цзэ-дун. Заикнулся бы кто, что надо «великого кормчего» предать земле! Любой музей - мавзолей. Генштаб - мавзолей модернизированный. Этаж, где размещены импрессионисты, оснащен окнами в крыше, создающими естественное освещение. Они узкие, продолговатые. Внутренность залов притягивается к окнам-бойницам. Потолки не ровные, а состоят из наклонных золотистых плит, которые кажутся бронзовыми. «Бронза», как сопло, тянет светло-серые стены на себя. Они, растворяясь, улетают сквозь прорези-окна в мутное поднебесье. Желтый деревянный пол. Скромные светильники. «Насосы» и тебя «тянут» прочь. Потолок не давит усталого путника, насыщенного образами пространств. Идти же легче. Уменьшается «вес» тела. Не спешу в «залы-пылесосы». «Медь», покрывающая хранилище, создает ощущение склепа. Только экспонаты, чьи «мумии» заложены на долго, еще не прижились, не «належали» местечко. Ощущение «временности» (не вечности) хранения вызвано стеклянными мостиками, желтым деревом полов, дымчатой окраской стен. «Обитатели» бесценны - Сезанн, Ван Гог, Гоген, Пикассо, Дега, Моне и Мане, Роден.
Помощь в продвижении понадобится: меня ждет продолжение экспозиции Яна Фабра. Не гляжу по сторонам, но чувствую: что-то не так. Останавливаюсь в последнем зале, где собраны картины, закупленные для помещения Художественно-промышленного училища Александром Людвиговичем Штиглицем. Меценат имел недурной вкус, собирал работы немцев, австрийцев, украшал полотнами стены дворца и училища. Большая картина художника Маккарта «Полуденный отдых при дворе Медичи». Живописцу герои виделись расслабленными: юноши склонили головы на колени нестрогих дам. Лозы винограда, лютни, благородно откинутые назад тела, оценивающие взгляды. Вездесущие мыслители (отчего не мыслить в тепле, среди апельсиновых деревьев!).
Ханс фон Марс - «Дворец с гротом в Мюнхенской резиденции» (не маленькая картина, прекрасно нейтральна).
Мориц фон Швинд - «Диана на охоте» (ох, уж эти шаловливые Дианы!). Александр Вагнер - «Возвращение с охоты» (опять же впечатлили размеры полотна). Рихард Циммерман - «Пейзаж с жатвой». Циммерман хорош. Душа успокаивается (зловещий «деготь» с нее «стер» Циммерман и картина с Английской набережной, которая была подарена сыну Александра Второго).

Tags:

Пробираясь к Итальянской улице, миновали несколько «чудинок». Вот маленький белый бегемотик (естественно, не настоящий) весело улыбается, заманивает в харчевню. Собачки, кошечки, цапли, тигры и египетские сфинксы, компактно размещены на тротуарах, что делает справедливой догадку М.: «Выпьешь изрядно, натыкаешься на уродцев, с тротуара, а то и с лестницы, в подвал питейный «загреметь» можешь». В витринах - взрыв фантазии: елочки, шелковая ткань белого цвета, имитирующая снег, саночки, снегурочки, лошадки. Все игрушечное великолепие охвачено ярким светом. Между тем - мрачно. Тепло, безветренно, ни снежинки. Сырость воздуха, как соль, разъедает раны домов. На улице Лабутина (ополченец, закрывший грудью амбразуру с пулеметом) дома столь же нелепы, сколько и ободраны. Разложение - физиологично. Неприятное, но природное, явление. Словно труп раздавленной собачки. Развал домов, гниение деревянных конструкций еще более противны: тут разваливается творение разума, плод труда. Разложение человека ужасно, но гниение человеческого еще противнее. Исчезновение созданного человеком подхватывают, насаждается мнение, что мерзостный процесс хорош. Муть проистекает от разума. А ведь основная функция коры мозга - укутать глубже подкорку, чтобы не выпирала животная суть.
Если желаете насладиться прекрасным доброго и прекрасным злого «в одном флаконе», приезжайте в Питер. Побродите в подворотнях, в тошнотворных дворах-колодцах, в которых не бывает солнца. Здесь проживают странные поэты и мыслители - Бродский, например. Неужели жители думают, что обилие рекламных огней веселит их, и не так жмет виски холод исчезающих стен. Беспрерывные нити огней, ленты полыхающих витрин, как рубцы от ударов плетью, сочащиеся кровью.
Итальянская, Театр Комиссаржевской, желтая стена Этнографического музея. Автобусы с забугорными туристами. Они не говорливые, не в белом. Тут вам не Лидо, уважаемые. Западники не ожидали агрессии от свинцовой Невы, иглы Петропавловского собора, хищно карябающей брюхо небесного мрака, угрожающей огромности дворцов. Не «дома-пирожные» (типа витиеватого Дрездена). Как будто кирпич ржаного хлеба. Грузная решетка Михайловского дворца напоминает ряд гренадеров-гвардейцев. Аникушинскому Пушкину на нас наплевать. Если смотреть на памятник сзади, то кажется, что поэт улетает, небрежно отмахиваясь от зевак: «Да ну вас к черту!»
Мы как раз движемся туда, куда он нас послал. Беспрерывный поток людей движется к храму Спаса на крови. Корпус Бенуа прикрыт палатками: юбилейная выставка Айвазовского. В Русском музее 1 января нерабочий день. Вдоль канала Грибоедова пробираемся, сквозь плотный поток гуляющих, к узкому мостику, на противоположную сторону, к Чебоксарскому переулку. На круглой гранитной лавке сидит девушка хиппового вида. Под задок аккуратно подложена пуховая подушечка. Это успокаивает - волнуюсь за всякого на холодном камне: не застудился бы! Маленький складной велосипед, черный футляр для инструмента: «Бонг», - авторитетно заявляет В.. Металлическое блюдо - выгнутое, с круглым углублением. М.: «Похоже на половинку луны с кратерами». Хиппушка острыми пальцами, собранными в пучок, касается «луны» в определенных местах. Звук, как кислое мороженое, медленно «оплывает», поднимаясь к небу. Мостик забит. Девочки, издающие бессмысленный смех. Захлебываясь визгливым клекотом, вопрошают у длинного молодца: «Нужны или не нужны? Если да, то куда поведешь вначале? Выпить бы чего…». Не выдерживаю, бурчу под нос: «А не пошла бы ты на х…! Кому ты нужна!»
Потеплело в душе. Толкаю в бок М.: «Вон твой немец из Венеции». Навстречу пробирается группа фрицев. Старушенции окружают толстяка в клетчатой кепке, в белом шарфе. Старик знаком лицом (крепко красным), весел. Что-то говорит по-немецки, а ветхие дамы не смеются, но деликатно гогочут. Проходят мимо. От немца пахнет табаком и одеколоном. Не позавидуешь - как он, в одиночку, справляется с выводком старых гусынь. В.: «Мужик выпил уже. Хорошо ему». А как в Питере зимой выжить, не выпив? С ума же можно сойти. От Лютеранской церкви, что рядом со Шведским консульством, мимо памятника питерскому городовому, проходим к Дому Ленинградской торговли.

Tags:

Открыв глаза в первый раз, подумал, что часов пять утра и можно спать дальше. Быстро восстановились бессмыслицы сновидений, которые растворялись в памяти несколько быстрее, чем видения до краткого впадения в реальность. Это насторожило. С чистыми мозгами очнулся во второй раз. Темень. Вдалеке бубнило радио. Значит, мама колготится на кухне. Выяснил: почти четыре часа пополудни. Для Ленинграда - нормально. К четырем в декабре небо гаснет. Что-то похожее на свет жидко струится примерно с 11-ти часов.
Залез под ледяной душ. Растолкал В.. В восемь часов вечера - Театр Европы Додина. Не дать пропасть угасшему дню. На выезде в «музейные» города время чрезвычайно ценно. Говорю, поторапливая В.: «По пути в театр забежим в галерею «Борей». Надо узнать, что новенького за год нарисовали бессеребренники-нонконформисты».
Мама приготовила картошку с мясом. По радио интеллигентный дядька «бархатным» голосом читает Берггольц: «В бомбоубежище, в подвале,/ Нагие лампочки горят…/ Быть может, нас сейчас завалит./ Кругом о бомбах говорят…/ …Я никогда с такою силой,/ Как в эту осень, не жила./ Я никогда такой красивой,/ Такой влюбленной не была…». Дядька доверительно бубнит про душевные метания поэтессы.
Входит М., говоря: «Ахматова - в самолет, в Ташкент. Ольга Берггольц отказалась. Есть нечего. Ноги опухли. Работа в Радиокомитете. Живет в том же доме, что до войны, а Анна Андреевна переселилась в подвал дома на канале Грибоедова. Не осуждаю. Констатирую. Берггольц арестовывали, били. Потеряла из-за побоев находившегося в утробе ребенка. После детей не имела. А передачи ее слушали, затаив дыхание, и на фронте, и блокадники. Говорят, некоторые военные, слушая Берггольц, плакали. Ее слово - настоящее оружие. Думаю, Гитлер уничтожил бы поэтессу в первую очередь. Заодно с Левитаном. Гипнотические люди».
В.: «Той осенью сорок первого - такая же темень, как и сейчас». Я: «Потом она горько пила. Крепко выпив, материлась, накидывалась с руганью на начальство, комитетчиков. Женщина, которая идеально подходит к странному городу, Северной Венеции. Да и в итальянской Венеции умели издеваться над узниками. Сидели под крышей, в страшной духоте, над головами судей».
Мужик по радио тянет либеральную песню: Маяковский от душевной раздвоенности застрелился, идеология казенная задавила ленинградскую Валькирию - спилась. То же самое бурчат про хрипушку Высоцкого. Марксизм - затхлая идеология! Сталин - мрачный клоун? Сейчас, при Путине, не лучше - мрачный цирк. Мне же кажется, что и Радзинский – пошлый паяц. Как ни странно, Радзинский и Никитка Михалков - одного поля ягоды, хотя и ненавидят друг друга. Может, Берггольц не вынесла наступившего облегчения. Облегчение может быть невыносимо тяжким. Голод – а она никогда такой счастливой не была. В хрущевскую оттепель «свалился» непривычный комфорт. Но беспощадные воспоминания не ослабли из-за беззаботности, даруемой водкой. Частный комфорт облегчает слова, которые из бронебойных снарядов превращаются в надувные шарики. На ствол гаубицы повесили сушится наволочки и трусы. Сплошь и рядом: на фронте - герой, умница. В мирной жизни - грязная размазня, ссущаяся под себя. В теплой квартирке, вполне вероятно, сочиняла: я никогда такой несчастной и одинокой не была. Почему не спился Михаил Дудин? Расул Гамзатов? А вот Фадеев не выдержал. Твардовский сражен злодейкой с наклейкой. Вампилов. С чего хлестал водяру?»
Выскочили на улицу. Редкие фонари съежились в холодной тьме. М. торопится в мастерскую. Обреченно, словно сдыхающие хищники, «зыркают» габаритными огнями легковушки. В темноте вырисовываются зеленые, с золотом, сфинксы, стерегущие мост через Фонтанку.

Tags:

Сухой, четкий Беллини оставался художником-символом Венеции. Ни Тициан, ни Тинторетто не смогли одолеть его славы. Художественная жизнь, между тем, шла своим чередом: человеческое одолевало сакральное. Роскошные дамы Тициана, абсолютно или частично раздетые мастером, лишь прикрывались именами мифологических героинь. Субъект, называемый святым Себастьяном, сочно страдал. Не было никакого сомнения - живописец срисовывал лик страдальца, которому ампутируют без наркоза какой-нибудь важный орган. Началось использование бытовых сюжетов сомнительного свойства. У Карпаччо, уже в XYI веке (представить невозможно подобного на Руси, «закованной» иконописью намертво), появляются жанровые сюжеты («В доме куртизанки»). Тинторетто писал в основном мрачно, линии у живописца специально размывались, и выходило похоже на знаменитое «сфумато» Да Винчи. У него этот прием чист, первороден. У Тинторетто, в «Тайной вечере», да и в самом «Благовещении» с «Христом перед причастием», ощущается некоторое раздражение от необходимости использовать разработанный другими, но удачный, прием.
«Площадь Сан-Марко, - продолжал брат, - единственная площадь в Венеции. Постоянная реставрация. Всюду строительные леса. Так по всей Европе. Кельнский собор до сих пор строят. Про Гауди и Барселону не говорю. Дворец Дожей, в отличие от собора Святого Марко, строение готическое. В нем мало от Византии. Непонятно, как можно размещать архитектурные жемчужины впритык друг к другу. Собор прилепился к дворцу, в котором сосредотачивалось бюрократическое управление. Функции государства сгрудили в одном месте - во Дворце и Совет заседал, и дож обитал. Функционировали гражданский и уголовный суды, канцелярии ведомств, Морское (самое главное) министерство. Составлялись деловые бумаги гражданам. Многие простолюдины были безграмотны. Залы потрясли роскошью. Самая большая картина в мире - в Зале Большого Совета. Якопо Тинторетто изобразил «Рай», как он его представлял. А на потолке - Паоло Веронезе, «Триумф Венеции». Над залами заседаний - тюрьма под названием «Пьомбо». Так и не понял - у них крыша свинцовая или потолок?» В. вступает в разговор: «Странно. Если смотреть с улицы, то снизу галерея, балкон с мраморными колоннами. Такие легкие, непрочные, а сверху навалили массивный «кирпич» с гладкими стенами. Цвет светло-рыжий. Даже безобразные здания, за сотни лет, становятся привлекательными. Конструкция дворца несоразмерна. Многие восхищаются. По-моему, неудачно. Сколько вход стоит?» М.: «Двадцать евро по Интернету, чтобы очередь не выстаивать. Десять евро непосредственно у входа. Мама, я - почти полторы тысячи рублей. Мои удостоверения преподавателя Академии, члена Союза художников не подействовали. А про Интернет - преувеличение. С электронными билетами – такая же очередь. Стоят рядом с простыми посетителями. Дорого, но интересно. Может, В. прав - просторы, лагуна, синее небо. Но главный архитектор, больше всех работавший над дворцом, создал чудище - тяжелым «блоком» на набережной придавило храм, город, людей. Не пускает на небо, «выдавливает» венецианцев в море: торговать, рыбу ловить, воевать, где только возможно. А это я, в Зале Большого Совета (Дель-Маджор Конеилья). Потолок с Тинторетто, с Веронезе тяжелый, давит на людей. Потолок тяжеловеснее каменного пола». Я, уже засыпая: «Здание давит на людей, выгоняя на промысел в море. Потолок вот-вот расплющит членов Совета - чтобы болтали недолго, решали вопросы быстро». М. что-то рассказывает про экстерьер и резные мраморные балконы, семейство резчиков по мрамору по фамилии Бон (старший - Бартоломео). «Бумажные» ворота. Возникает светло-серая (во дворе сооружения все светло-серое) лестница. Наверху два здоровенных мужика. «Золотая» лестница ведет в помещение с «Золотой книгой». Залы: Сената, Карт, Коллегии, Скарлатти.
Зал Совета десяти - заведение судебное. Над ним - свинцовые камеры. Мама и М. движутся между голых стен свинцовой тюрьмы. Место жуткое. Взбадриваюсь, когда М., на видео, пытается пролезть сквозь малюсенькие двери в темную камеру. В.: «Жарко?» М.: «Жарко, влажно. Вот доски. Стены обиты, чтобы дерево впитывало влагу. Люди же дышали. Сидели в камерах и Джордано Бруно, и Казанова». В.: «Внизу - золото. Но резьба горит, как пламя. Поджаривает верхних арестантов. Нелогично, как и само здание. Тюрьма же обычно внизу. Здесь - под самой крышей. Да еще свинец». На записи видно: наши выходят на знаменитый «Мост вздохов». Перекинули к зданию новой тюрьмы над узким Дворцовым каналом.

Tags:

На экране телевизора обычный автовокзал. Множество автобусов прибывают, убывают в разные направления. Асфальт. Ни деревца, ни кустика. Вдруг, набережная. Яркое солнце над водным пространством. Небольшие волны, на которых бесчисленным количеством бликов сияют распылившиеся по воде лучи. Рычат моторами отходящие от набережной катера, бухтят движками прогулочные теплоходики. Глаза разбегаются по цветным тентам над пассажирскими местами. Трепещут желтые, зеленые, синие гирлянды флажков. Гондолы, отполированные, как рояли или же дорогие гробы. Вдали «горбатятся» океанские лайнеры. Праздная толпа движется по широкой набережной. Стены домов пышут жаром, разогревая и без того теплый ветерок, дующий с моря (про жару аккуратно сообщает М.). М. также комментирует маршрут, которому следуют он и мать.
«Пьяцца», - кратко определяет брат. Дома все роскошнее, превращаются в палаццо. В них - гостиницы. Мосты старые, арочные, перекинуты через канал. Ощущение странное - обычная широкая улица, проспект. Суетливое движение транспорта. Только проспект проложен по воде (М. спускается по ступенькам к полосатым столбам, между которыми сооружены деревянные мостки-причалы для гондол и теплоходиков). Опускает в воду руки. Лизнул ладонь. Говорит: «Вода - не чистая. Но соленая, хотя и не очень». И добавляет: «Одного музея, где собраны скульптуры, картины, в городе нет. Разброс по палаццо, дворцам, церквям. Хотелось бы добраться до Мизери-Кордиа, увидеть дом, в котором обитал Тинторетто».
Брат, опрокинув рюмочку, закусив лимончиком, продолжает начатый рассказ. На экране выкрики на итальянском, звук шагов, плеск волн. Народ валит на площадь Сан-Марко. Скуеле ди Сан-Рокко, церковь Сан-Паоло, церковь Санта Мария дель Орта - всюду работы великих. Попробуй, успей! Сначала - главное: собор Святого Марка, дворец дожей, набережная Скьявоне, Мост «вздохов». Город - музей под открытым небом. Храмы и палаццо - выставочные залы. Чтобы увидеть основное – нужна неделя. А ведь жарища! В ресторанчики не заходили. Еду запасли в Лидо. Провиант в рюкзаке. Кафе «Флориан» нужно поглядеть. «В нем пил кофе Байрон», - быстро рассказывал брат. - «А еще в «Флориане» бывали Бродский с Наумом Коржавиным», - дополнил я и съел мандаринку. «Мы на мосту делла Палья, - оповещал М. с экрана. - Сначала проход на набережную. Распахнулась площадь Сан-Марко. Лучше сказать: ее выдавило тяжелым собором и дворцом, да еще и водами лагуны, ведь улицы, как и во всех средневековых городах, узкие». В. вставил: «Показывают, как площадь заливает водой. Туристы пробираются по мосткам. Повезло вам: воды нет. Вон голуби громко шелестят крыльями». М. пробирается к кафе «Флориан». Запечатлевает на аппарат.
Собор Святого Марка не похож на готические храмы-иглы. По сравнению с Кельнским собором, приземист, а по сравнению с Миланским храмом, округл. Что-то есть от собора Святой Марии в Царьграде - круглые купола делают постройку похожей на паровой двигатель системы русского изобретателя Ползунова. Внутри - роскошь неимоверная. Богатейший некогда город мира мог позволить подобное. Пятьсот лет ювелиры (не резчики по дереву!) создавали алтарь. 3 метра на 6 - размеры объема, вмещающие множество небольших иконок. Главные изображения - Девы Марии и Святого Марка. Святой Марк, выполненный из мрамора, возвысился над аркой, вознесшейся над главным входом. У ног евангелиста, автора наиболее краткого библейского повествования Христа - изогнулся гибкий и яростный лев. Горит золотом, так же, как два крыла за его спиной. М. с экрана: «Храм - лучший образец византийской архитектуры. Стена с правой стороны подпирает пять больших и две маленькие арки. Вход бесплатный. Дом Божий действует. Маме нужно покрыть голову платком». Брат маскирует камеру бейсболкой, чтобы урвать из внутреннего пространства хоть что-то. Мелькает мозаичный пол. М. поясняет: «Мадонна на полу создана в XII веке». Объектив скачет по стенам, покрытым росписями, дрожит, мечется. Вдруг замирает под центральным куполом. Оттуда льется свет, изображен Святой Дух в виде голубя. Стены горят желтым металлом. Брат: «Вот знаменитый алтарь. Кое-что разграбил Наполеон. Но византийцы тоже грабили. Рядом с храмом белые столбы, на которых крылатые львы из Сирии.

Tags:

Приступил к мандаринам. Упругие, оранжевые. Подцепив кожуру один раз, снимаешь тонкой лентой всю, без остатка. Появляется лохматая мякоть, разъеделенная на дольки. Откусываю кусок кожицы. Вкус - странный, как жизнь. Горьковато, но терпимо. Эта «терпимость» есть жажда существования. М. рассказывает, что за венецианскими равнинами, укрытыми чувашскими травами, блистают вдали снежные вершины Альп. А я думаю: жизнь цепляется за объективное отражение и чувствование терпимой горечью. Не сладость плода, а плотность «шкурки» привязывает человека к бытию. С этой точки зрения, любая безрадостная новость, скучная книжка, придурочная мелодия более жизнеутверждающи, нежели любое полотно венецианца Тициана. Манн, «Смерть в Венеции». Про Малера, кажется. К тому же, извращения. Венецианский карнавал - сладкий плод, как мандарин без шкурки. Похоже на своеобразные, длящиеся десять месяцев в году, похороны. Негры в американских южных штатах поют и пляшут при выносе трупа на кладбище. Преставился, отмучился, рай, нам бы поскорее туда, за усопшим, ради прекращения страданий.
Жадная, хищная, агрессивная Венецианская республика желала рая на земле. Тициан, Тинторетто, любимый горожанами (и мною, и Ватиканом) Джованни Беллини. Смерть - избавление, но разделения на рай и жизнь - нет. Живописец-перфекционист Каналетто, словно на туристических открытках, подавал в позитивном ключе архитектурную прелесть города, свалившегося в мелкую лагуну. Романтик Малер бродил, обдуваемый морскими суховеями. Хлестал мелкий песок. Венеция - город мертвых. В этом его загадка. Тучи голубей, плохо летающих, птиц-побирушек. Напротив, остров-кладбище, где покоится Бродский, «пришпиленный» к зеленоватой воде черными кипарисами. С карнавала - в ящик. Порок возбуждал энергию жизни. Похотливый Казанова, как трещинка, сквозь которую дымились адские газы, - вот он ад, раздробленный на множество каналов, кондотьеров, рыбаков, владельцев гондол, патрициев, банкиров, вертопрахов, монахинь. Лаборатория спиритуализации жизни и природы. На площадях - неестественный, по красочности, праздник, но чуть лодка свернет в узкую протоку между глухими, заплесневелыми зданиями, как обрушивается могильная тишина. Изредка мелькнет на мостике черная фигура. Влажная жара, узкая полоска бледно-голубого небосвода над черепичными крышами. Венеция кажется непрочной. Словно летучий сон, клубится маревом скопление разноцветных строений.
Есть явления выше знания. Можно все, в деталях, знать о растении. Но что такое растение как таковое, представить невозможно. Только когда видишь живой цветок, понимаешь - он прекрасен. Современность швыряет человека в густое месиво подробно исследованных частностей. Что в целом представляет мишура, не догадываются. Не много на земле мест, где возможно соединение частностей в целое. А людей, способных на данную экзистенцию, почти не осталось. Так получилось: нет более разбитого на мелкие кусочки духа, чем у русского. Выходец с Волги, со Среднерусской равнины сильнее желает не покорности хаосу, расчлененности, чем другие жители России. Ему близка Италия. Венеция - ворота в особый мир, где возможность склеивания целого сильна, как ни в каком другом месте. Он чувствует под тонким слоем мишуры венецианскую основу темного. При Петре европейцы назвали Санкт-Петербург северной Венецией. Петр сотни тысяч россиян изничтожил на финских болотах. И появилась красота смерти. Город мертвых, очищенный от венецианских карнавальных блесток.
Роман Белого «Петербург» оригинален «дыханием» Аида. А всего-то: некий субъект мечется по Питеру в черно-белом домино. В., глядя на экран, говорит: «Какая солнечная погода и зеленая вода! Словно изумрудная». Они не знают моих мыслей о мандариновой Венеции и огромном количестве умерших, попытавшихся воплотить южную роскошь республики в граните империи. Вдруг М. восклицает: «Увидим одно место - в дальнем квартале Мадонна дель Орте. Там что-то похожее на бассейн. Народу немного. Аббатство Мизери-Кордиа. Вода в водоеме неподвижна. Покошенные, облупленные фасады домов. В этом пустынном месте жил Тинторетто. Недалеко - набережная. С нее открывается вид на остров Мурано. Тишина - гробовая. Странное место. Вдали переливаются серебром снежные вершины Альп».

Tags:

Брат поддал и возбужден. Следуя моему примеру, записывает на видео впечатления от путешествий. В Венеции я не был, а он, имеющий возможность заработать валюту, перебирается каждый сентябрь к южному морю. Италия. Рим, где мне удалось побывать с М.. Гете сказал: «Кто хорошо видел Италию и, особенно, Рим, тот никогда больше не будет совсем несчастным». В., устроившись в кресле, спрашивает: «Венеция, Рим отличаются от Парижа, Берлина, Лондона?» М., через плечо: «В этих городах еще не был, но чувство такое, что отличие есть, и в лучшую сторону». Поддерживаю М.: «Европа мрачновата. Италия - иное». Тем более Италия не Штаты, которой не стоило осваивать европейцам. Но золото, рынки сбыта. Против этого не попрешь. Отсюда и злоба, агрессия. Европа, как зверушку, мучила человека. Для побега представилась Америка. Не переселение, а побег. Зверушка выросла в чудовище.
М. бормочет о дороговизне гостиниц в Венеции: «А вот в пригородах можно найти приличный ночлег, например, в Лидо. Этот городишко посоветовали знакомые. Мы с мамой поехали, и от Лидо - прекрасные впечатления». М. слал фотографии: плоский берег, широкая протока морской лагуны, напоминающая реку. На самом деле зеленая вода - соленая, а берега густо заросли камышом: «Что хорошо, так это прокат велосипедов, - продолжает колдовать над аппаратурой брат. - Дешевый прокат. Над передним колесом приделана корзина. Складывал туда мольберт, кисточки, краски, выезжал в поле. За городом - как у нас. Трава знакомая, будто гвоздиками, пробитая голубенькими васильками. Не засеяно. Я же думал, что там каждый клочок используют, а тут такие пространства с сорняками. Встанешь на грунтовой дороге - будто под Моргаушами. Кусты лохматые разбросаны там, тут. Посреди протоки торчат полосатые столбы. Проплыть могут только лодки, катера. Мелко. Решил выйти, сквозь камыши, к воде. Ни одной тропинки. Снял кроссовки, шорты, пошел босиком, в плавках. Камыш сухой, шелестит, когда его раздвигаешь. Коричневые соцветия, как толстые сигары, вытянулись выше головы. Ноги утонули в черной тине сначала по щиколотку. Потом ушли по голень. Шагов через двадцать ушел в грязь по колено. До воды не добрался. Помыть ноги негде. Грязь начала засыхать, стягивать кожу. Вдали грохочут скоростные поезда с Венецианского вокзала, торчит полосатая труба ТЭЦ. Стоял, рисовал, а тина потрескалась. Часов шесть работал над пейзажем. Кроссовки, вместе с красками, засунул в корзинку. Кузнечики звенят. Вечером комары. Пересек Лидо насквозь, выехал на песчаный пляж. Там постелены деревяшки, соединенные веревками. Прошлепал к морю. Оно - мягкое, много медуз. Метров тридцать нужно пройти, чтобы колени скрылись в воде. Смываю грязь. Она присохла, не отдирается. Растекается в воде, как черная кровь. Подошла толстая тетка, говорит миролюбиво, по-немецки. Ничего не понял. Видно, замечание делала. Тут меня ужалила медуза. Заорал. Купальщица дернулась от неожиданности. Лопочет громко, испуганно. Видно, матом по-немецки крыла. Отмылся. Ноги красные, огнем горят, приятно. Вот и лечение грязью. В нашем городишке почему-то одни немцы…». - «В Лидо Гитлер приезжал, с Муссолини встречался», - нарезая яблоки на дольки, заметил брату.
Диск вставлен в аппарат «Mystery» (с братом О., несколько лет назад, купили маме на день рождения). На плазменном экране высветился вставший на дыбы конь - эмблема подозрительного электротехнического изделия. На экране красочно, четко (камера у М. дорогая) высветилась улица с белыми двухэтажными домиками. На первых этажах веселые магазинчики с блестящими карнавальными масками разных размеров, фарфоровые куклы в шикарных нарядах.
Комната в гостинице - просторная и простая, широкая кровать. Стекло-стена, катается на роликах, открывая проход на балкон. За перилами веселые вопли - в гостиничном бассейне можно круглосуточно купаться в голубой пресной воде. Толстый, лысый дядька. Орет, разбегается, бомбочкой бултыхается в бассейн. Рычит по-немецки, срываясь на визг: «Шайзе, шайзе!» Тетки, похожие на наших женщин-хрюшек, заразительно смеются. Хлопочут с надувным крокодилом дети.
Столовая, шведский стол. Богатый. Вино, фрукты - в изобилии: «До Венеции, - возбужденно сообщил М., - полчаса на автобусе. Но можно, хотя дорого, приплыть в город морем. Один раз добирались на автобусе - два евро с человека. И плавали на прогулочном теплоходе. Там - по десять евро с носа». И я увидел чудо - Венецию. Люди с Севера прибывают в город по воде, как к воротам, в удивительный мир полуострова-сапога. И уезжают в сторону заснеженных Альп, возвращаясь в свои снега.

Tags:

Мелочь, но неприятно

Видели ли вы водопады коровьего дерьма? Нет? А я видел.

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner