Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Крым. 2 - 18 августа 2017. 41

Повис - спрыгнул, спрыгнул - повис. Чувство самоиронии нарастает. Часа два назад хотел чувствовать себя божеством. Не получилось. Сдался на милость «хохочущих» деревьев и камней. Снисхождения может и не быть, но погода располагает к маленькой удаче. Прыгаю, словно старая горилла. Клоунада. Превращаюсь в то, что и есть изначально - в букашку. Желания просты - скорей бы закончился спуск-падение. Чтобы идти вниз без помощи с трудом сгибаемых ветвей. Подумал - и вот облегчение. Поверхность продолжала убегать вниз, но спускаться стало возможно на своих двоих. Подлая душонка возликовала. Радостно ускорил шаг, возблагодарив, как древний фетишист, природу. Деревья показались ласковыми, валуны снисходительными, пятна солнечного света в густых тенях казались случайно найденными золотыми слитками. В горах меня настигал дождь (Аю-Даг), холод, туман. Лысые скалы. Мертвая трава, неожиданные провалы. Суровые картинки укладывались в беспощадные пейзажи Рокуэла Кента. Сегодня горы кинули мне равнодушно роскошное соответствие настроения и «конструкции» пространства. Ясность, четкость, солнечная простота наталкивали на предпочтение прямых линий. Если бы клубился серый туман, присутствовало бы нечто смятое, колыхающееся, беспросветное, Эль-Грековское. Пространство было бы бесхребетным. Этому соответствовало бы нечто, похожее на Концертный зал имени Уолта Диснея Сиднейской оперы. Корбюзье с Нотр-Дам-дю-О также соответствовал бы клубящемуся туману ущелий. Стоит вспомнить зал для богослужений: потолок постепенно снижается. Впечатление: катакомбные, первые, христиане и прочее. По сегодняшней погоде подавай пространство, жестко сбитое большой аркой Дефанс. Совсем точно - Фрэнк Ллойд Райт «Дом над водопадом». Такой же склон, густая зелень, лощина, деревья, замершие, подобно часовым. Линии строения четкие, параллельные, как пробивающиеся сквозь листву лучи солнца. В то же время дом Райта ступенчат, повторяет каменные наплывы, протискивается между ними. Из-под «брюха» строения бежит горная речка. Постройка, в меру скромная, вписывается в рисунок падающего с небольшого возвышения водного потока. Снова маленькая награда: найденная гармония внутреннего и внешнего украшена усиливающимся звуком бегущего между камней потока. Ощутил боль в исцарапанных ладонях, соль пота пропитавшего майку. А шорты! Со спины потемнели от влаги тела. Ее и не осталось вовсе - одна густая кровь. Опомнился через чувство жажды. Пить! Немедленно! Много! Чтобы глаза вылезли из орбит, а наполненное брюхо тянуло к земле! Река в ущелье - его дно. Опавшие листья и хвоя исчезли. Камни становились больше, вздувались пузырями. Прыжки с одной выпуклости на другую. Вот узкий поток. Вода шумит, мечется. Выхожу на берег возле небольшого водопада. Жидкое стекло влаги врубается в мокрые камни, растекается небольшим озером. Падаю на живот. Мгновение рассматриваю дно. В мелких водоемах дно украшено длинной, плавно извивающейся травой. Если камень, то обметан чем-то серым, скользким. В «моей» речке дно чистое, веселое, камушки цветные. Опускаю руки в воду. Она - словно растаявший лед. Жгуче-холодная. Голову полностью погружаю в озеро. Блаженство облегчения струится по спине. Начинаю жадно пить. Лакаю шумно, как животное - языком. Секунд через десять держать лицо в воде становится невыносимо. Ломит зубы. «Вырываю» омертвевшую голову из потока, жадно дышу. И снова - в жидкий лед. И снова - назад. Сколько нового вскрывается в мозгах! Протри мокрой тряпкой забытый витраж - он поразит невиданными красками, сиянием. Напившись, скидываю всю одежду, расстилаю на теплых валунах. Под водопадом - неглубоко, по пояс. Голый, погружаюсь в озерко с головой. Тело мертвеет. Анестезия мгновенная. Выскочив из воды, начинаю рычать, как дикий зверь. Эхо несется вниз, вслед за потоком.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 39

Штангу для фотосъемки на расстоянии не взял. Удержаться бы самому, а палка не поможет. Посвежело на верхотуре, но, ни одного дуновения. Небо ровное, тщательно выглаженное. Море распахнулось широко. Свет солнца резок. Листья то горят золотом, то черны, как прогоревшие угли. Забрел на узкий приступочек. Тянется вдоль отвесной стены, взмывшей метров на пятьдесят. Это справа. Слева - обрыв, тонущий в черно-золотистых тенях, «пойманных» листвой. Сучья кустов наглые, толстые. Свободного прохода нет. Уворачиваясь от хищных древесных лап, приходится иногда подныривать. И снова каменное мельтешение светлых и серых теней перед глазами. Надежда: проползу вдоль стены, и откроется проход, ведущий на самую верхотуру черного гребня. Две-три подобных трещины появлялись. Пыхтел, втискивался, карабкался. Метров десять немыслимого подъема - и накрывало каменным «козырьком». Образовывалось что-то вроде пещеры. В норе можно посидеть, но вверх вылезти невозможно. Спуск. Раскорячившись, держишь тело на руках. Иначе сорвешься вниз. Руки страшно напряжены. Оказавшись на приступочке, чувствуешь, что предплечья становятся ватными, потом их сводит. Боль ужасная. Бешено вращаю конечностями, вою, стиснув зубы. Боль отступает. Дорожка вдоль обрыва тянется бесконечно. А времени мало. Сил нет, предстоит непростой спуск. Должен быть знак. Стоп-сигнал, иначе механическое продвижение не остановить. Неожиданно дорожка начинает расширяться, образуется площадка с возвышенностью. Залезаю на нее, оказываюсь выше древесных крон, и морская даль открывается перед глазами во всем великолепии. В голове обреченно гудит сигнал бессилия: «Отдыхай на этом возвышении. Заткем - спуск. На горный гребень тебе не выбраться». Сажусь. Остываю. Уставился в морскую даль. Далеко слева, серой жилой среди зеленой плоти, вздулось каменное ложе, по которому в ущелье падает вода Суук-Су. Хотел быть победителем горы. Чувство рабского поклонения водопаду с каждым шагом вверх ослабевало. Крепло чувство всемогущества. Самомнение зашкаливало, как у Эль-Греко (предлагал сколоть фрески Микеланджело в Сикстинской Капелле, заменить их более пристойными). На языке вертелась пошлая фраза: «Человек - царь природы». Это до покорения вершины. Встал бы на краю, крикнул: «Я - царь!» Не вышло. Каменное ложе водопада скрывалось среди плотной листвы, намечалась глубокая складка, превращающаяся в разлом с крутыми стенами. Ущелье выбегало непосредственно к трассе Ялта - Севастополь. Утешительный «приз» - высокий камень под горным разломом. Все красиво, мощно, но слияние мысли о царственном достоинстве и факта неодоления порождало обиду, неудовлетворенность. Изодрался, как мартовский кот, а зачем? Не лучше ли было постоять внизу, у ограды, и отправиться вместе со всеми восвояси. Вновь вспомнились гравюры Ханкеля с убогими зимними пейзажами. Группа «Мост», объединение «Синий всадник». Экспрессионизм - Кирхнер, Марк, Дикс, Гихштейн. Пацифисты и мрачные сатирики. Певцы тоталитарного социума. Упадок мрачный, беспросветный. Мало пейзажей, а если и есть, то навевают такую тоску! Кирхнеровская тоска подбирается к сердцу, но, не доползая до основания, останавливается. Что спасает? А вот что: живем на разломе зимы и лета. Какой нормальный человек вынесет ежегодную слякоть зимы и осени. Глухие сугробы, смертоносные ледяные наросты на водоемах, карнизах, под сугробами - угрюмое мерцание грязных луж под тусклыми фонарями. И - пронзительные ветра. Левитановский «Март» - любование «наплывшей» природой. Небо в наших краях скомкано. Структура в глубокой слякоти отсутствует. Тоскливые передвижения воздушных масс. Зимой и осенью население «размазывает» по стенке авитаминоз и грипп. Тысячелетиями мы в этой сырости, бесхребетности, грязи. И - нравится! Сижу в горах, в Крыму, а размышляю о Саврасове и гениальном Васильеве. Суровые немцы-экспрессионисты и те боялись утонуть в зимних сумерках. Природу рисовали редко. Как ледорубом, врубались в плотный снег картинками типа Ханкеля. Было много смятых драпировок (грязные простыни Люсьена Фрейда). А вот у православного Эль-Греко смятым было само небо.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 36

Встал на колени, смотрю сквозь воду. Камушки на дне чистые, живые, ни травинки. Ничего яркого, светло-желтого или зеленого. Есть серый, коричневый. Пунктирными точками светятся белые камушки. Словно в стекло «залиты». Покойно. Напоминаю молящегося мусульманина: приближу лицо, отодвинусь. Мысль о слабости восприятия не тревожит - и так сойдет. А если бы острота зрения была помощнее? Иметь бы механизм - покрутил рычажок где-нибудь на затылке, разрешающая способность восприятия увеличилась. Или уменьшилась. Мог бы приглядеться к молекулам, даже атомам. Частички бегают, дрожат в напряженном противостоянии, исчезают, появляются. Мир наполнился бы шуршанием, мощным, грохочущим. Каковы бы были мысли?
Шум, веселые крики. Кое-кто из туристов решил повторить бросок через забор. Женщины: «Зачем через забор? Есть же проход!» Мужчины: «У людей получилось, попробуем». Пора подниматься в гору. Сократ начинал диалог с простых вопросов. Добирался до сложнейших силлогизмов. А я? У водопада превратился в рефлексирующего язычника. Чуть ли камушкам не молился. Глубокого проникновения в окружающее не жаждал. Тупо радовался каменному разноцветью, чистоте источника. В примитивном находил удовольствие. Шумящие люди - способны ли они покинуть уровень беззаботности? Зачем им Спиноза? Рембрандт? Связь между предметами, как драма? Мне же неймется. Соблазняет метод Сократа: от простого к сложному. Одоление. Путь. Что в конце? Мрачный сумрак Рембрандта или светлая радость победителя?
Кряхтя, встал, перебираясь с камня на камень, двигаюсь вправо. Узкая насыпь из камушков, как вздувшаяся жилка под твердой кожей, намечает путь. Другого пути нет. Лезу. Скользко. Ноги срываются, камушки летят из-под кроссовок. Круто забирает тропинка, опираюсь на руки. На четырех конечностях медленно продвигаюсь вверх. Выгляжу толстой, грузной обезьяной. Наблюдающие снизу в недоумении крутят пальцем у виска. Если бы ориентировался по реакции других, так бы и топтался со всеми за оградкой. Борьба с самим собой, словно схватка Евпатия Коловрата с быком. Камни, отлетая, звонко щелкают, как монеты в песне «Рink Floyd» «Money». Начинаю потеть. Только бы не сбилось дыхание. Оно и так тяжелое. Плююсь. Сморкаюсь. Близко невысокие кусты, куда заползаю все так же, на четвереньках. Там - светло. Тень, создаваемая деревьями, отступает. Грохоча, выползаю с другой стороны зарослей. Снова лысая поверхность - блестит. Если опереться лишь на ноги - проскальзываешь, дергаешь ногой, так что мышцам больно. Опасно, как на чешуйках искусственного снега на трамплинах возле Московского университета. Много сил отнимают холостые усилия. При проскальзывании ног сбивается дыхание. Те, кто лазил по горной тропинке раньше, - не дураки. Кончаются силы на крутом подъеме. Резкий поворот. Тропинка становится ровной, камешки исчезают, черная потертость от бесчисленного количества ног ведет к водопаду.
Пыхтя, но забрался высоко. Встаю в полный рост. Покачивает. Грохнусь - смерть. «Язычок» дорожки, ведущей к водопаду, упирается в хрупкую, с высоты, загородочку. Люди, как разноцветные гвоздики, торчат. Несколько ударов молоточком - войдут в серую поверхность. Водопадное озерко, как потерянное зеркальце, поблескивает. Подбираюсь к слабой водяной струйке. На другой стороне водопада вздымаются ввысь здоровенные сосны. Чуть слышная капель. Мою ладони, утираю лицо. Кто-то решительный добирался сюда, ополаскивал щеки, лоб. Забыл легкую штангу, на кончик которой надевается фотокамера для снимков на расстоянии. Находка напоминает телескопическую удочку. Зажим, к которому подведен проводок. На рукоятке нажимаешь клапан - язычок, выведенный из проводка, нажимает на кнопку аппарата. Снимок готов. С такими палочками сейчас можно ходить в музей. Снова ползу вверх на четвереньках по горбатой скале. Скрыт низкорослыми дубками. Стесняться некого. Карабкаюсь, как придется. Смешное же это зрелище!

Крым. 2 - 18 августа 2017. 34

Невысокая решетка отделяет окончание дорожки от пересыхающей лужицы, спрятавшейся за круглыми влажными валунами. И, все-таки, по всей скале, с которой во время таяния снегов низвергаются потоки воды, пролег ручеек. Он словно прилип к стометровой громаде, оброс бородатым мхом, вызеленил серый камень. Поражает змея, что может ползти, извиваясь, по отвесной стене, ящерица, застывающая на вертикальной плоскости. Но слабое течение влаги, слезливо сочащееся сверху вниз, впечатляет больше. Живая сырость, размазанная, двигающаяся по широкой «груди», заставляет собраться, встать по стойке смирно. Горе-воин. Грудь пробита. Влага - как кровь умирающего, но не сдавшегося.
Компания веселых людей бурно обсуждает возможность добраться до места, где вода впадает в лужицу-озерко: «А ну вас, - громко вскрикивает толстенький дядя. - А я пойду. Искупаюсь. Водопад все-таки. Падающая вода. Пока ползет по скале, много силы вбирает». Цепляется за перекладину решетки там, где она упирается в камень. Нащупывает выемки, кряхтит (чем вызывает сочувственные возгласы, женские вскрики: «Вася, осторожней, не дури, выпил же!»). Дядя упорен. Лицо становится багровым, на висках вздуваются жилы. Держась за скалу, встает во весь рост. Божок пузатый. Спуститься труднее, чем подняться. Опасно торчат арматурины, из которых сделана ограда. Человек несколько раз приседает, едва не теряя равновесия, стремительно возвращается в вертикальное положение. - «Возвращайся!» - верещат тетки. Дядя растерялся, бормочет: «Да как же! Теперь ни туда, ни сюда». Подскакивают еще мужики, орут так, что эхо разносится по ущелью: «Хватайся за руки, держись за камень! Вон выемка». Тело первопроходца напряженно дрожит, дрожат руки. Медленно вставляет ногу в выемку. Одной рукой берется за арматурину. Все-таки одна нога соскальзывает с перекладины. Внутренней стороной стопы человек скользит, тормозя по металлическому пруту. Сбоку от русла водопада проложена труба, на верхнюю часть приварены скобы. Своеобразная лестница сделана не на всю стометровую длину, метров на пятнадцать. Нижний конец трубы врывается в площадку, водосток бежит над дорожкой, ведущей к месту падения талых вод. На одну из металлических скобок мужчина быстро переносит ногу, которая скользила по арматуре. Руки на заборе. Одна нога в каменной приступочке, другая - на трубе, толстое брюшко повисло над камнями: «Сейчас, еще немного», - мычит перелезающий. Мелко сучит волосатой ногой, спускает ее ниже и, когда раскорячивать ноги становится невозможно, с ревом перебрасывает их из каменной приступочки на звенящую поверхность трубы. Ножки соединяются, как у балерунчика, в одной точке. Мгновение - и дядька летит вниз, плюхается на обе ступни, не удержавшись, встает на четвереньки, стонет: «Ой, бля!» Поднимается медленно. Бессмысленно смотрит на ладони. Они красные - то ли кровь, то ли кожу растер. Глаза «наливаются» смыслом, и - победный вскрик: «Ага! Получилось! Доча, давай ко мне!» Юркая девушка протискивается между прутьями ограды. Вместе с отцом прыгает по камням, торчащим из воды. - «Электростанция, что ли? - прикидываю я, заметив, что труба замыкается на вершине в белом домике. - Вот там стоит ротор, на окнах решетки, на крыше скульптура орла, распростершего крылья. Хорошо бы залезть на верхотуру, усесться на белую птицу. Вид, наверное, неповторимый». Присматриваюсь: не идет ли где тропка к вершине. Что-то выдолбленное ногами имеется. Легкой тенью взлетает к нижней кромке густых, корявых кустов, скрывается в них. Мужчина с девочкой добрались до мелкой лужицы. Майка с надписью «Michigan University» на мужике потемнела от пота. Скинул майку, кроссовки, шорты и давай плескаться с дочерью. Брызгаются, хохочут: «У-у-ух, я тебя сейчас! - кричит довольный папаша. - А вода-то холодная, у меня руки остудила, не болят. Давайте к нам, Нина!» - «Ну, уж нет! - отвечает мать. - Вылезайте! Вон тропинка огибает ограду, а ты через забор лазил, мучился».

Крым. 2 - 18 августа 2017. 32

Дорожка к водопаду неширока. И - ни вверх, ни вниз: ровно. Слева скалы, утыканные сногсшибательными по мощи и красоте деревьями. Справа - обвал, но не отвесный, а в форме крутого спуска. И там тоже - могучий лес, за стволами не разобрать, что на дне. Имеются ограждения, но не везде. Есть возможность зацепиться - так сразу тропинка, извивающаяся подобно дороге, по которой только что ехал. В августе, из-за жары, листья с деревьев опадают, сворачиваясь в хрустящие трубочки. Горный провал усыпан скрученной листвой, в которой, с наступлением сумерек, слышится шуршание. Может, ящерицы, змеи. Змей видел за годы крымских путешествий раза два. Ящериц - множество. Смешные ежики: мордочки задорные, остроносые, иглы острые, в руки свернувшееся животное взять невозможно.
Дорога к водопаду - плотно утоптанная почва в трещинках. Обрамлена серыми камнями. На Ай-Петри ветер, солнце, желтая трава, колышущаяся, словно на дне ленивого ручья. Темечко гор - лысое, вольное, фантастическое. У водопада высота обрывов не меньше, чем у Ай-Петри, но скалы заботливо укрыты толстой дерюгой леса. Стоишь на краю безлесой, каменистой громады - ощущаешь себя птицей, набирающей высоту, но не летящей вдаль. Поток воздуха приподнимает тебя выше и выше. Видишь горизонт, ограничивающий морскую даль. В горном лесу, на тропинке, будто летишь вслепую, не ведая, что за поворотом. Теснота, и свободного полета, парения на одном месте быть не может: скалы, кусты, сомкнувшиеся кроны деревьев выталкивают вперед из зеленого туннеля. Выскочишь за поворот - стена. На скорости врежешься в нее, не успев сманеврировать. Беспокойное любопытство по поводу собственной сущности. В горном лесу не то, что в равнинных зарослях. Там лишь любопытство, беспокойства нет. Бежит себе лесная дорога и бежит. Тут - черте что. Камни, деревья, неизвестно как цепляющиеся за них, пропасть, непроницаемая зелень, подозрительный полумрак. Вершины сосен на равнине шумят, как морской прибой. Здесь - ни ветерка, и растения замерли, не шелохнутся ни одним листочком. И - тревожащая неизвестность. Это ли разумность природы? Сомневаюсь. И птицы не щебечут. Слышно шарканье подошв, бредущих к водопаду, возвращающихся от него. Торговцы лавочек с армянскими лицами молчаливы, провожают взглядами влажных миндалевидных глаз. Реальность мироздания сильнее реальности наших эмоций и разумности. Естественно, ведь они и порождены реальностью природы. Все произошедшее от чего-либо, несовершенно, противоречиво. Сознание, дитя природы, разрывается на две половинки. Оно - причина себя самого и начала, его породившего. Дикость. Но, если бы не работало противоречие, присущее миру наших мыслей и чувств, мы и не стремились бы к неизведанному. На кой ляд мне этот водопад! Достичь его проблематично, так как зыбко, непонятно окружающее. Тело наше ничтожно. Противоречие сущностей, поселившихся в нем, как черви, живо протекает на его убогом пространстве. Сейчас бездельничаю (досуг). Безделье высоко (высота - более тысячи метров над уровнем моря). А как нелегка необходимость удовлетворения любопытства! Ноги ноют, мышцы трепещут, ремешок часов на руке пропитался потом и распух, на бейсболке выступила белой ниткой соль со лба. Зрение перешло в автоматический режим (направление, оценка скорости и безопасности). Однако, детали не различаются, цвета сливаются в пятна (зеленое, серое, бледно-голубое). Восхищают сахарно-белые облака. Тяжесть необходимости. Разное - в одном. Хаос. На лесной тропе абсурд человеческого очевиден. Природа орет в мохнатые уши: с тобой, ничтожеством, знаться не желаю. Втянув головы в плечи, сносим унижения. Размышляем: наберусь силенок, зажму в клещи. История прогресса - история мести матери-природе. Об этом в «Царе Эдипе». Перекрываем реки, вырубаем леса, гадим на воде, в небесах, на море. Мир прячется от нас по «углам», игнорирует, сторонится ненормального млекопитающего. Раздвоенное существо никому не нужно. Хорошие есть люди, но и они меченые. Человек чувствует шизофреническое начало внутри себя, старается залить дырищу мифами и фантазиями. Так поступает алкоголик, опохмеляясь. Наш социум - коллективное, постоянно длящееся похмелье. Мыслим для противоборства собственному хаосу. Фундаментальный вид искусства - архитектура - начинается с огромных камней, поставленных на «попа». Это позже, на Акрополе, в Афинах. Парфенон интересен Дорическим ордером, а Эрехтейон - Ионическим. И не с Фив все начиналось, не с Луксора. Менгир - камень, одинокий перст, указующий в небо - вот начало. Человек позаимствовал первоэлемент у гигантских деревьев. Лес колонн как успокоительное. Мысль отдаляет от всего - от счастья, от удовольствия. Шагаю в местах, дающих иллюзию выздоровления от индивидуального смешного хаоса.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 26

«Ностальгия». Вспоминают Сергея Курехина. Тощий Липницкий солирует на телевизионных поминках. Курехин, в этот солнечный крымский день, вспоминается в связи с Эриком Булатовым. Вот Сергей, а вот Эрик, тощий, с горящим взором, в пасмурный питерский денек несется через Аничков мост. В последние годы жизни Булатова одолевали идеи возрождения классического искусства. Мастерства у художника для этого маловато было. Компенсировал страстностью. Тем же занимался Курехин. Сразу и сейчас. Революционная бескомпромиссность. «Поп-механика» - не валить все в кучу, заставить звенеть, звучать, как болты в железной банке. Знал: надо бы разобрать мусор - «Авиа», «Аукцион», «Аквариум», джаз-банды, танцоры, чтецы, артисты с отрывками пьес, стихов. Но времени не было. Жестяная посудина требовала новых гвоздей, шайбочек, болтиков. Грохот становился тяжелее, трясти «сосуд» слабыми Сережиными ручками становилось невыносимо. Умер. Сердце расширилось, опухло, лопнуло. Симпатично-ироничный был деятель. Липницкий - потертый, блеклый, худенький - не соответствовал Курехинским масштабам. Слабость выдавал за мудрость, шептал невнятно к удовольствию полненького ведущего. Ему - все равно. Надо тянуть «Ностальгию».
Есть не хотелось. Пил чай с лимоном и сгущенкой. Пожирал куски холодного арбуза. Варить кашу не стал. Переключился с Липницкого, попал на рекламу крема. Прощалыжного вида самка томно возвещала, что старость, зараза, ее не возьмет. Нужно только мазать лицо рекламируемым товаром. Смотрел на куртизанку, завершающую бурную карьеру, размышлял: «Питер, начало восьмидесятых. Многих знал лично. Казалось - смешно. Забулдыги, неумехи, задаваки. Бренчали, кропали убогие писульки. Несколько десятилетий прошло. И, гляди, берут интервью у Бугаева (с годами превратившегося в обрюзгшего бугая), опрашивают его, считают экспертом. Мне выпало сидеть в татарском дворике, смотреть на виноградные лозы, слушать крики детей, щебетание птиц. Жру арбуз. Смотрю дурную рекламу. Жизнь катится под откос. Можно расчувствоваться, ощущая финал. Вот и тапка порвалась, надо идти в лавочку, покупать новые».
Заправил постель, вымыл чашку, тарелку. Долго жевал лимонную корочку. На улице был залит лимонно-желтым сиянием веселого солнышка. Соответствие (корочка - солнышко) успокоило: обретенный баланс успокаивает. В лавке - ласты, надувные круги, разноцветные матрасы, широкие полотенца с видами полуострова. Урчит кондиционер. Шлепанцы разнообразных фасонов: с прихотливыми ремешками на липучках (дорогие), совсем простенькие - штамповки - 150 рублей. Примеряю штамповку. Сорок третий размер - как влитые. Черный цвет (под цвет носков и спортивных трусов, служащих плавками). Удовлетворен. Скромностью непредвиденных расходов, лимонным послевкусием во рту. Созревает решение - твердое, безоговорочное: отправлюсь на водопад Суук-Су, самый высокий водопад в Крыму. Сулейман, за чаем, рассказывал: в горах зимой было много снега. В марте водопад бесновался, был бел, яростен. Грохот воды разносился на многие километры по ущелью, катился вниз, к морю.
Ночью батарейки к «Lumix» классно подзарядились. В сумочку кладу деньги, удостоверение, сам аппарат, запасные батарейки, флэшки. Закрываю комнату на ключ. На ногах - кроссовки (новенькие шлепанцы пока отлеживаются во власти нового хозяина). Бодро, не прихрамывая, взбегаю на автобусную остановку. 107-ой автобус. Выползает по дороге снизу, от храма Святого Михаила, прячась в тени кипарисов и инжира. Как всегда, битком. Бригада дорожных рабочих, в оранжевых куртках, нервно переговариваются по поводу зарплаты: дадут - не дадут. А мне не о чем беспокоиться. Деньги есть. Вот везут нас вдоль каменной желтой ограды. Автобус прижимается к темным кипарисам. Мелькает море. Жив. Сыт. Ничего не болит. Царапины на ногах подсохли, не гниют. Давно нет на свете Сережи Курехина. Но я-то - живой. Чувство горячего восторга разливается по телу, занимает каждую клеточку. Плевать на старуху, которая шипит, чтобы убрал сумку с камерой. Действительно, неловко повернулся, чуть сдвинул ее широкополую шляпу с выцветшими цветочками. Где вылезать, чтобы добраться до водопада, - не ведаю. Ничего, пойду.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 22

Далеко, за стеной сосен, послышалась музыка. Музыкальное сопровождение к скуке, детской радиопостановке. Возле главного корпуса «Паруса» начали развлекать детей. На повороте дорожки, за густыми зарослями, парень с бородой и волосами, собранными в пучок на затылке, сворачивает передвижную лавочку - брелоки, открытки, намагниченные картинки. Хорошо покупают рисунки женских задниц: красотки на пляже, толстушки в бане, тощие девушки с кисками. Задняя часть чаровниц обычно грушевидная, ножки стройные (видимо, большинству мужиков не нравятся сомкнутые конечности, образующие дыры, сквозь которые способна пролететь ворона). Вырисовывается здание, похожее на уменьшенную копию павильона СССР на Всемирной выставке в Париже 66-го года. После Франции корпус разобрали, перевезли на ВДНХ. Там крыша, как трамплин для подскока. На ВДНХ здание светлое, здесь - светло-коричневое, под цвет игл, усеявших землю. Вход в лифт, ведущий в шахту, пробитую в скалах. Пусто. Раскрываются светло-серые дюралевые двери. Кабина освещена лампами дневного света. По периметру сплошные зеркала. Разглядываю небритое лицо, ноги. Из царапин - кровь. Внизу свет из открывшейся кабины падает на небольшую площадку, слабо освещенную. Вместо стен - аквариумы. В них «кипит» вбрасываемый через трубки воздух, замерли водоросли между декоративными гротами. Золотые рыбки висят в воде, как дирижабли, опустив прозрачные плавники. Далее - темный коридор. Далеко впереди - крохотный квадрат стеклянных дверей, выходящих на пляж. Пробить тоннель в каменном брюхе горы нелегко. Пока шел по тоннелю, в памяти промелькнул эпизод из фильма Анджея Вайды «Тоннель». Страдания поляков-националистов не вдохновили, а вот высказывания Льва Гумилева о русских, как о «людях долгой воли», подошли к длиннющей норе больше. Приятно ощутить в себе «долгую волю», исцарапанному, усталому. У нас «долгая воля» - терпение. Терпим, надеемся на великое, не замечаем, что рядом.
Открылась дверь, вошла женщина - короткие волосы влажные, растрепанные, на плече полотенце. Увидев меня, ускорила шаг, мимо меня пролетела пулей. И вот я на берегу. Море разыгралось. Галечный пляж пустынен. Скала с орлом неимоверно массивна, высока. Полностью отгородила меня от «Ласточкина гнезда». Маленькая бухта охвачена неширокой бетонной балюстрадой. На ней - лавки, кабинки для переодевания. С нее спускаются лесенки к воде. Несколько волнорезов. Снял шлепанцы, носки - пусть сохнут на теплом ветру. Галька не ласкает натруженные ступни, неласкова к ним. Шипя, пенясь, накатывают невысокие волны. Вхожу по колено в воду, смываю засохшие струйки крови, гляжу вдаль. Мысли о воле исчезают. Неожиданно грудь «затопило» теплое блаженство. В голове крутится заезженное, пушкинское: «Душой исполненный полет». Поэт - про Истомину. Я - про морскую пучину. Лицо Гафта с «Фуэте». Гафт похож на старого барбоса. Немедленно исчезает и он. А вот Римский-Корсаков с «Садко» приемлем. К Пушкину ближе, чем Гафт. Собрал свою «долгую волю» в кулак, попытался, радостный, проорать вдаль: «Здравствуй, любимое море!» Закашлялся: «Здра…кхе…кху. Черт! Мо…кха…кхе…». Стало смешно, неловко. Перед кем? Пляж пуст. Догадался: высятся грозные скалы, мои сантименты им ни к чему. Нагретые за день, они истекают теплом. Хрустя камушками, насупленным дядькой-Черномором, выбираюсь на бетонку. Сушу ноги на ветерке. Жадно разглядываю взбудораженную морскую поверхность. Чувство «воли» слабеет, истончается. Подчиняюсь, усталый, рокоту морских волн. Как там, у Спинозы? - «Не плакать, не смеяться, не ненавидеть, но понимать». Ну, конечно! Пойми-ка хаос волн, метание ветра! Как захотят, так и будет. Просушился, натянул затвердевшие носки, ноги всунул в шлепанцы. Снова коридор. Мой век - неопределенен, хаотичен. Только неопределенность - заслуженная, хаос - долог, своенравность - глупа и скучна. Подпадаю под эти характеристики. Записки - хаотичны, но глупое упорство ввергает в вожделенную графоманию, откровенную чушь на каждом листочке, каждый день. Сочинитель бездарных словесных виньеток. Собиратель хлама.
Лифт бежит наверх. Самобичевание не помогло переродиться. Наверху, из скальных недр, появляюсь все тот же - словодел, небритый дядя, в прекрасном расположении духа.

Не ко времени. 2

Какая-то внутренняя шестеренка ход мой притормаживала. Крупные зубья не в ту сторону крутились. С канатика, натянутого мозгами, и слететь могу. Мужской туалет. Захожу. Пластик. Обрывки бумажных полотенец. Животное, испражнившись, исследует, что у него получилось – осматривает, обнюхивает, запоминает. Человек, супернепонятное создание (ради чего эволюционирует и уж точно не венец природы), делает то же самое. Миллиарды осуществляют свои потребности на улице, в поле – удобрение. Жадность некоторых народов диктует: пришел в гости к соседям, испражнился на их земельном участке, оказал уважение. В городах – то же. Дядька написал поэму, получил премию. Торжественное выступление, а сс… хочется неимоверно. Конец церемонии. Поэт во фраке, в галстуке-бабочке, влетает в мраморный нужник, переминаясь с ноги на ногу. Достало сильно. Мышцы тазобедренного пояса держат дикую оборону, но силы иссякают. Еще мгновение – и ресурс прямой кишки, мочевого пузыря вырвутся. Фрак загублен. Поэт – в кабинку. Срывает манишку, фрак швыряет на пол. В роскошных клозетах часто (как будто специально кто-то дает указание) отсутствуют крючки. В российских деревянных будках, сколько бы на них не клеветали ненавистники, обзывая нужниками, хотя бы один здоровенный гвоздь вколочен. Артист, балерина, начальник, рабочий, педагог, пенсионер (особенно), нет-нет, да и глянет на то, что из него вышло. Оскорбительное предположение, но выскажу: отличие человека от животного еще и в том, что он исследует лишь собственные отходы. Любой чуткий волчара, дикий кот манул обязаны матерью-природой вынюхивать испражнения иных усатых-полосатых. В человеческом обществе (тут – социальное, «гомо» - животное общественное) эти инстинктивные необходимости берут на себя врачи, работники жилищно-коммунального хозяйства. В ячейке, занятой мной, крючок был выдран «с мясом» из ненатуральной плоти двери (вешали куртки, рюкзаки, сумки). Встал. Вращающиеся диски мозгов, работающие согласованно, рассогласовались. Клонит вправо. В глазах потемнело. Глянул в унитаз – все то же: чернота. Тяжелую усталость чувствовал после последней депутатской недели. На предстоящие субботу, воскресенье думал спать и читать намеченное. Рассчитывал на будущей неделе отправиться в Свердловск для ознакомления с работой очистных устройств, которые и разработала, и запустила в дело одна солидная организация. Начальство мягко, но приказало – все выходные работаем в округе. Срочно вылетел домой. Участие в научно-практической конференции, встречи в администрации. На следующий день присутствие (холод собачий) в памятном митинге о Славной сто первой бригаде (первая чеченская), сформированной практически полностью из чувашских призывников. Потом Цивильск. Основание депутатской аллеи. Посадил дерево. Местный монастырь. С матушкой-настоятельницей обговаривали способы помощи в росписи купола и стен центрального старинного храма. За ужином с местным начальством почувствовал осоловелость. Произвольно крутились мозговые пластины. Глядя эти два дня на итоги жизнедеятельности организма, видел – они черные. Дурак, предполагал – само пройдет. В кабинке Внуковского туалета понял – не все так просто.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 18

Солнце касается нижним краем острия горизонта. Еще немного - и, превратившееся в синее стекло, море рассечет мандарин светила надвое. Брызг не будет. Не полдень, а семь вечера. Тут приходят затеи, не соответствующие физическому состоянию (устал, «приволакиваю» инсультную ногу). Не только поэты сочиняют сами себя. Простые смертные постоянно заняты этим. Отличие в следующем: простолюдины «сочиняют» себя с кого-то, а писаки лепят из себя образы, избегая разных влияний. Гордецы, блин! В простоте отрицаю усталость, хромоту, словно злые духи, роятся в башке Чингачгуки, Оцеолы, ковбои. Сочиняю из себя мужественного, загорелого мачо. Одинокого и бесстрашного. Оттого добираюсь до перил, перемахнув которые, оказываюсь на узенькой тропке, медленно поднимающейся к вершине скалы. Прямо «Таинственный остров» Жюля Верна. Нога ощущает разницу между бетоном и природным камнем. Кто не ходил в горы, не научен чуять разницу искусственного и натурального. Вывод: твердость разная. Есть твердость духа, убеждений. Случается твердость сплошного черепа, заменяющая мозг.
Низенькие бледно-зеленые кусты чиркают по голым ногам, обсыпают носки и разбитые резиновые тапки. Мы не только в постоянном процессе сочинения самих себя. Сочиняем жизнь неодушевленных вещей. Кажется, раскапризничавшиеся шлепки, вопившие о трещинах на площадке перед «гнездом», учуяли опасность. Подведи хозяина - он стремительно покатится вниз, с треском кустов, костей, рухнет в море. Тапки уйдут с бездыханным телом на дно. Трещина на шлепке, при подъеме, напрягла все силы, предсмертно срослась. Благодарен ей, невинной, преданной дурехе. Жить легче в единстве плоти и вещичек, которые на ней и вокруг нее. Почти ползу на некоторых участках скал, нависших над провалами. Волн не слышно. «Ласточкино гнездо» там, внизу, вновь превращается в забавную игрушку. Муравьиное кипение человеческих голов. Звуки «Ethnicolor» Жана-Мишеля Жарра с пластинки «Zoolook».Смешение языков сближает с заходящим солнцем, серо-белой скалой, колючей щетиной кустарника. В голове стучит кровь: «бум-бум». Вторая часть композиции «Ethnicolor» набирает темп, ускоряется. Чувствуя слияние с мелодией, отстукивающей ритм, совпадающей с частым биением крови в виски, взлетаю по тропке все выше. Не чувствую тяжелого участившегося дыхания. В какой-то момент, опомнившись, осознаю невозможность дальнейшего подъема. Голова кружится, вестибулярный аппарат сломан, плюхаюсь на камень. Майка потемнела от пота. Ветерок стих. Черными искрами, почти над головой, носятся, попискивая, стрижи, ласточки. Где-то здесь, на отвесных скалах, прилеплены их домики. Дыхание постепенно выравнивается. Успокаивает, вплоть до зевоты, синяя гладь воды, глубоко внизу. Скала «Парус» - вот она, под моими ногами. Триумфатор. Словно старый солдат после битвы, стягиваю врезавшиеся в распухшие ступни шлепки. Рваную подношу к глазам, рассматриваю через щель скалу, море, далекий и ставший маленьким замок. Стягиваю пропитанные потом носки, кладу на теплые камни. От них исходит запах живого мужика. Издеваются над вонью потных носков. Ложь! Втайне всем приятен этот резкий «запах жизни».
Солнце обхитрило море, растеклось алым мороженым. Скользнуло за лезвие горизонта. Уже половина спряталась в море. Замечаю: ноги исцарапаны в кровь. Из раны она пролилась, застыла каплей. Соотнес окрас крови и солнца - один в один. А говорят, что во Вселенной отсутствует единство. Но солнце-то (увы, уже вечернее, а не молодое) живет в моих вечерних «останках». Надеваю подсохшие носки (жаль, запах почти пропал). Вбил ноги в шлепки, как в колодки. Встал на отяжелевшие конечности. Как несмазанный велосипед, сначала медленно, потом все быстрее стал одолевать гору. Вдали показался край веранды, нависшей над провалом.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 17

По узенькой лесенке взбираюсь на крышу хозяйственного флигеля. Движемся, затылок в затылок. Тесно. Пожилая пара впереди меня беспрерывно замедляет ход людской змеи. Странно, будто судорога бьет земноводное посередине так, что хвост может отвалиться, и краем отторжения стану я. Судьба. Если передо мной образуется пустое пространство, кричать в спину будут мне. Но я же не виноват. Виновники осуждению не подвергнутся. Нелепостями подобного рода «питается» понятие судьбы. С экзистенциальной точки зрения, фундаментальные категории являются следствием необъяснимых коллизий: истинные виновники ничем не рискуют. Невинные страдают. Не умея найти ответа, разум формулирует понятия качества и количества, закономерности и случайности, противоречия, абсолюта. Все же останавливаюсь, а пара передо мной сражена любовью, нежностью. Дядечка, одетый в белые брюки и рубашку «Лакост», оборачивается к спутнице, урчит: «Не устала, дорогая? Может, не пойдем?» «Дорогая», трепетно: «Витя, как же вернуться? Посмотри, сколько народа за нами». Пока стоим, сверху, нетерпеливо, поползла встречная людская лента. Учтивых ухажеров прижало к перилам так, что они вынуждены перегнуться. Рокот сзади утих, послышались возгласы: «Что делаете? На ногу наступили! Ай! Вот снова, туда же!» Еще: «Ну, ты, осторожно!» Ответ: «Не нукай, не лошадь!» В бок впились железные перила. Больно. Перила из круглых трубок, поэтому терпимо. Все равно больно. Плечи у меня широкие. Перекинулся на противоположную, левую, сторону. Там естественный камень. Скальная стенка чуть наклонена. Хватаясь за ветви, пробираюсь к выходу на площадку. За мной, крякая, пыхтя, полезли еще парни. Случайность преодолевается не только категориальной заморозкой текущей мысли, откровенный хаос также сойдет. Вокруг медлительных влюбленных образуется водоворот. Меня уже забыли. Визг. Кто-то втыкается ногой в стенку, кого-то чуть-чуть не ломают стальные перила. Выскакиваю на крышу. Полно публики. Шум на лестнице им не интересен. Оперлись на каменные ограждения. Игрушечный замок с небольшой высоты смотрится совершенно по-иному. В груди зарождается чувство полета. Мы привыкаем к собственному росту. Преувеличиваем его значение. Вынуждены делать «привязку к местности», исходя из параметров тел окружающих. Чуть приподнимет плоть, от тел останутся лишь одни головы и плечи - сбывается «система» координат.
С воздушного шара иным кажется Нотр-Дам. Мы осознаем: собор. Чувствуем: не наш и не тот. Американские режиссеры пользуются «срывом резьбы» - снимают небоскребы Чикаго, Нью-Йорка сверху. Циклопические сооружения предстают черными квадратиками крыш, на которых вращаются лопасти вентиляции. Пространство кадра расширяется, становится неузнаваемой среда. Действие словно получает с самого начала мощный «пинок», несется: по городу летают вертолеты, люди-пауки, бэтмэны. Люк Бессон в «Пятом элементе» и вовсе переворачивает мир и историю с ног на голову.
Глядя на открывшиеся по-новому башенки, флюгер-флажок, кайфую, как в начале киноленты «Апокалипсис сегодня» (атака вертолетов под звуки Вагнера). Море легчает. Солнце сильнее манит взор. Хочется плюнуть кому-нибудь на башку, нагло рассмеяться в лицо возмущенной жертве. А нежная парочка пожилых вылезла из заварушки, плавно дефилирует. Возмущенные посетители крыши рассасываются по поверхности, растащив недовольство по углам. Юг расслабляет. Среди снегов Талнаха дядьке в белых штанах дали бы в морду. А здесь - безопасное урчание. Слышен молодой смех. Беспрерывно делают снимки на телефоны. Слышу двух страстных девушек. Они раскраснелись, спорят так, что колышутся ветки кустарника. «Как не понимаешь? - горячится блондинка с прямыми длинными волосами. - Партии, политика - внешний антураж. Дума эта! Реальная власть у финансистов. У либералов - никаких партий. Лишь говорящие головы, институты. Они правят. Им указывают, а дурни-пенсионеры - это самая реакционная…». Дальше не слышу. Рассмотрев «гнездо» с возвышенности, направляюсь к лесенке. На этот раз спускаюсь вниз без приключений, встаю под водное облако, рядом с протянутым для этого шлангом.