Category: путешествия

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 137

Надо, чтобы было много карманов. Билеты в музеи, в концертные залы, программки, путеводители сую, куда только можно. Выходя из Инженерного замка, вытаскиваю набранные бумажки, аккуратно складываю в карманы рюкзака. Отдельно флэшки и отработанные батарейки от «Lumix». Аппарат упаковываю в черную сумочку. Задумываюсь: электричество «протекает» сквозь устройство, а снимаемое «выбивает», как на медном блюде узоры. Процесс линейный или сплошной? Отражаемое ложится в «росчерк», как в длящийся проблеск молнии. А может, по поверхности электрического озера мелькают блики? Убедился: хоть в линию, хоть бликом, но - записано. Навсегда. Мгновение «застолбил» на флэшке, но и сам изменился. Раньше, при свечах, заклинали: «Остановись, мгновение, ты прекрасно». Техника - в ответ: «Мгновение остановлено. Что дальше?»
Музей скоро закроется, но толпа не схлынула. Из духоты выходим втроем к памятнику Петру Первому, облаченного в римские доспехи.
М. уезжает. Мучается незавершенным этюдом к картине. Ему кажется, что опаздывает из-за нехватки мастерства. В общем, неумеха, и картина не получится, и жизнь не удалась. Говорит: «Жители этого города стремятся к солнцу и теплу. Так - всегда. Соловьев зачем потащился в Африку? А Гумилев? Месяцами болтался в Каире. Утверждал, что от «злых обезьян» и «декоративных верблюдов» устал. Уезжает в питерский мороз, темень. Как сейчас. Я вот, наоборот, желаю к пирамидам Хеопса и арабам-попрошайкам. Не поехал. «Ищу» тайну. Близко она. Гумилев отправился в путешествие с надменным англичанином. Тот - туп, как пробка».
Снежок, возле Аникушинского памятника Пушкину, так сух, что не хрустит, а визжит под ногами. У входа в Филармонию, под желтым светом фонарей, кипит выдыхаемым паром толпа. Ритмично вспыхивают и гаснут гирлянды, образующие поздравление: «С рождеством!» Мы с В. - на станцию метро «Невский проспект». Петроградская сторона. Театр антрепризы имени Андрея Миронова. Художественный руководитель Фурман. Не то актер, не то театральный писатель. Скорее, с небольшой выгодой существует рядом с Терпсихорой. Татьяна Москвина - едкая дамочка - некоторые постановки хвалит. Театр Европы посещали не раз. И вот направляемся в заведение Фурмана. Веет цыганщиной, балаганом. Миронов Андрей - актер хороший, но из блатных. Прославился в специфических киноопусах Гайдая, Рязанова. Не тянет на культурное заведение своего имени. Сегодня всякую малую величину «метят» скульптурой, бюстом. «Окуджава» Франгуляна. Истинно великих («Дзержинского» Вучетича) засунули в «Музейон». Фурман - энергичен. Снимался в большом количестве фильмов, но в эпизодах, а фильмы - не «Война и мир» Бондарчука. Писал сценарии - по ним не снимали. Творил пьесы - но их не ставили. Давали премии, но областного «разлива».
Театрик маленький, хозяева стремятся не просто мелькнуть, а нагло ворваться в мозг к приходящим. Окна стрельчатые, украшены лепниной, напоминающей валики старого дивана. Каждый клочок стены завешен цветными лоскутами - фотографии актеров. Сцены из постановок. Сельские вышитые тряпочки. Аляповато. С таким вкусом, о чем пишет книжки Фурман?
Проспект - узок. Втекающие в «жилу» Каменноостровского проспекта улицы, узкие, как лезвие стилета. Истинный «Человейник» (Зиновьев) - машины, автобусы, пешеходы. Сообщаю: «Когда Гумилев с англичанами пробирался к верховьям Нила, то вел записи. Все грамотные вели дневники, писали письма. Когда бабуля читала письма, пришедшие от матери, слушал, не отрываясь, словно Писание. До сих пор помню целые куски. Марсиане, готовясь к «отлету» с земли, будут набирать побольше писем. Из них и узнают, что есть человек».

Заметки на ходу (часть 398)

Петрова сказала, что зимой уйдет из дворницкой, а пока мне с Иркой нужно перекантоваться. Жить с Петровой не желал. Слишком шумно у нее, нужна тишина, Семенова и возможность заниматься.
На помощь подоспел Женя Кузнецов. Он посоветовал написать заявление на его имя, что, в связи с обстоятельствами, мне необходимо, в свободное от учебы время, работать. Заявление было написано. Collapse )

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 132

Экспериментирую: спать в шубе и под одеялом - залог хороших снов. Да еще надел шапочку, чтоб не чувствовалось, что от окна холодом веет. «Капсулирую» тело. Получилось, но не очень. Снился И. с маленьким ребенком. А мы - Л., неизвестный и я - идем между невысоких зданий. Неизвестный - велик, толст и, видимо, недавно сожительствует с Л.. Она - в джинсах, короткой шубке, сапожках, модных еще в конце семидесятых. Между тем, «неизвестный» придурковат. Кричит на всю улицу: «Восьмидесятые года», - хохочет. - «А мы, - резвится, поглупевшая от мужского присутствия, Л., - всю ночь на дискотеке. Вот с этим странным, который мне нравится». Говорит, а сама вопросительно смотрит в мою сторону. Знаю: злит меня. Она давно любит (и очень сильно) мою школьную кудрявую шевелюру. Л. - умная, хорошая, честная, но мне она не нравится. Сон раскрепощает. Никогда не показывал Л., что дружу с ней, но не обожаю. Думаю: «Врут. Дружба между парнем и девушкой возможна. С первого класса дружу с Л.. А вот ее «занесло» - втюрилась. Что делать? Подло ухмыляюсь в вопросительные глаза гуляющей с нами девчонки. Вижу: они наполняются тяжелыми горькими слезами. Злорадно думаю: «Вот дура-то. Плачь - не плачь, люблю другую». Неизвестный здоровяк ничего не чувствует, веселится: «Здорово! Наплясались, сели под утро на поезд и вот - в Москве». При этом доверительно, намекая на случившуюся интимность, толкает бедром стройную Л.: «Э-э, - думаю, - как далеко зашло. Знаю: из-за меня». Накатывает еще волна наслаждения: «Вот, довел девушку, а причина страдания - я».
Вот тут и появляется И.. Чтобы Л. не разрыдалась, бодро вскрикиваю: «А вот и он! Ты как здесь, дорогой?» И. отпускает коляску на полозьях, бросается обниматься. Мы, старые друзья, радостно смеемся, целуем друг друга в щеки, в голову. Слезы Л. высыхают. Неизвестного И., конечно, не обнимает, но спрашивает: «А это кто?» Л. церемонно подводит здоровяка к долговязой фигуре И.: «Знакомься, это - неизвестный». Деликатный И. не может скрыть мгновенно промелькнувшего смущения: «Ну, вот. Несчастная Л. Допрыгалась. Ведь балдеет от Моляка. А ему - плевать. Вот, от обиды, меняет одного хмыря на другого. Эх, Моляк, Моляк! Девка - золотая, а он…». Понимаю ход мыслей друга, с легкой обидой спрашиваю: «А это кто ж такой, в коляске?» И.: «Мой наследник. Снимаем с женой комнату в Кривоколенном переулке». Л.: «Когда же женился? Почему не пригласил?» И.: «Вот, чем оканчивается неожиданно вспыхнувшая страсть. Страсть проходит - дети остаются». Неизвестный ржет. Л.: «Мы, И., так воспитаны. Детей не бросаем. А ведь есть негодяи. Любишь - не любишь, а малышей растить надо. Вон, какая коляска у «плода любви» красивая. Прямо карета». Все окружаем посапывающего малыша. И. аккуратно приоткрывает пеленочку, чтобы малышу легче дышалось. И, с нежностью: «Гэдээровская. Всю ночь в очереди стоял».
Проснулся. Тепло. Уютно. С головы стянул шапочку. Дышится легко. Урчит телевизор. М. смотрит на ОРТ фильм, в котором Садальский играет следователя-негодяя. Волосы у актера причесаны, на носу тяжелые квадратные очки. - «Вставай, давно жду, когда проснешься. Забыл, что ли? Идем в Инженерный замок. Там - Паоло Трубецкой».
У мамы завтрак готов - оладушки со сгущенкой. Пью чай, рассказываю: «Странный сон. Москва. Тихо. Мягкий снег, и И. с маленьким сыном. Огромный город, а мы встретились. Договаривались как будто. Но вышло-то случайно. А коляска у него наша, гэдээровская, в которой М. возили. А он врет, что ночью в очереди за ней стоял».
Мороз - за двадцать пять градусов. И - влага. Холод так расчистил воздух, что никаких снежинок не осталось. Если и летало что по небу, то осыпалось. Дома, деревья - в прозрачной четкости. Похмелье. Плохо. Перетерпел, и разум, прояснившись, стал спокоен и чист. Послепохмельная чистота, пришедшая от многоградусной жидкости стужи. А на набережной Невы ветерок - урывками. Перебежками. Взивается, не успевает «проскакать» и ста метров, как его прихлопывает холод. Сворачиваем в Гороховую улицу. Мраморный дворец, а во дворе, перед парадным входом, странный памятник Александру III скульптора Трубецкого. Еще один наш бросок - и вот он, «надраенный» мелким снегом, полыхающий дворец Павла I.

Заметки на ходу (часть 395)

После зимних поцелуев Ира была в Питере на весенние каникулы. Пионервожатая вместе с учителями привезла в город на Неве школьников.
В это же время в Ленинграде была в командировке моя мать. Она привезла брата Олега. Мама мыла пол в общаге, драила его и скоблила. Наверное, стремилась меня отдраить от скверны, в которую я погрузился, завязав отношения с Семеновой. Мать злилась, не разговаривала, зато с Олегом мы провели несколько хороших вечеров.
Collapse )

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 112

«Характер» собрания, созданного Третьяковым (и помещение, где хранились картины), иной, нежели комплекс Русского музея. Прекрасное в Питере дополнено имперской строгостью государства. Если убрать все экспонаты, то проход по пустым залам Русского музея оставил иное впечатление, чем то, которое дала бы постройка купца Третьякова. У купцов все ближе к расписным сундукам, лаковым шкатулкам, железным сейфам и слюдяным окошкам. Белые колонны, высокие потолки, роспись их строгим серым орнаментом - организует, собирает волю слабого в кулак. Тут золото не пошло, а необходимо. Двери, сияющие ворота, ведущие из зала в зал. Чудо и строгость с золотым налетом. Хранители Русского являют нам образ европейского славянского государства, но отличного от Западной Европы. Пусть не кичатся! Мы делаем то, чего они не смогут сделать никогда. Оттого, что мы - иная европейская цивилизация, вошедшая в синтез с культурами иными. Они, азиатские сокровища, словно крепкая прививка от болезней. Разделять российско-восточный союз ни в коем случае нельзя: сгнием, как гниет нынешний Запад. Пока «пыхтят», ограбив Россию на триллион долларов, понабрав по миру башковитых китайцев, индийцев, турок. Могут рухнуть завтра, могут продержаться за счет пошлых фокусов банковской дубины лет десять-пятнадцать. Но начеку не только наши ракеты. Не дремлет «реактор» еще более мощный: русский музей. Если в Третьяковке - Александр Иванов и Рублев (основные субъекты поклонения), то в Русском музее, на широченных стенах, иконы смотрятся бедненько. Простор и свобода - суть уникальной государственной резиденции. Выставочные пространства так и просят втиснуть еще десяток картин. Но снисходят до одной работы: «Автопортрет» Ларионова. Странное стремление вверх (русский авангард, как и западный импрессионизм, помещают на верхних этажах).
В. и М. убегают вперед (и чего в сотый раз вглядываться в «Медного змия» Бруни!). Мне нужно посидеть, закрыв глаза, «пробежаться» по хорошо знакомым залам мысленно, а потом повторить мысленное путешествие наяву. В Русском музее - обновление: в зале Карла Брюллова выставлены три поражающих размерами картона. Апостолы и среди них - Андрей. Мастер готовился выполнить заказ, расписать угловые «паруса» Исаакиевского собора. Сидеть в виду чуда невозможно. Кто-то, захлебываясь слюнями, орет: «Отдать красоту попам!» Нате-ка! Выкусите-ка! Нынешний поп часто жаден, глуп, веры не имеет. Но и Брюллов не совладал с особенностью мысленного путешествия. И опять - Филонов. Попова. Гончарова. Родченко. Малевич. Петров-Водкин. Кузнецов. Сарьян. Лентулов. Ларионов. Юон. Лабас. Фальк. Великая картина «Оборона Севастополя» Дейнеки. Самохвалов. Голубкина. Серебрякова. Судейкин.
Андрей Белый у Голубкиной похож на хищного жестокого лиса. Богаевский с крымскими фантазиями. Волнует «Автопортрет» Петрова-Водкина с сыном. Сын - страшен: на заднем плане, лицо одутловатое и густо синего цвета. Кажется: тускло блестит. Отчего художник, любивший «красных» лошадей, так жестоко обошелся с кровинушкой? Тайна.
Филонов - явление Ренессансного масштаба. Приоткрыл дверь неведомого. Сгорел, «разгребая щебень», заваливший вход в «египетскую гробницу» свершившегося. Последний, кто шел этими путями, - Леонардо. Но «Пир королей» - материал, неисчерпаемый для блокбастеров (только-только догадались использовать приемы комиссара-живописца). «Формула рабочего класса». Не в Голливудских ли фильмах последнего времени человеческие фигуры эффектно рассыпаются на цветные кубики? Все, кто притягивает меня в Русском, пейзажами не увлекались. Странно. Леонардо анатомическими исследованиями выяснил структуру внутреннего и желал «всунуть» в природное окружение. Он лишь начал копаться (на клеточном уровне) в проблеме. Филонов творил «внутренний пейзаж», синтезируя не клетку, а атом с многообразием окружающего. В его «лаборатории» осуществился «ядерный синтез».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 110

«А в Ропше дворец не хуже Михайловского, - с досадой выпалил я. - Там закончил свои дни Петр III. Женушка крутой оказалась». Очередь жива. Поднимается пар, скрипит снежок, стучат каблуки, доносятся обрывки фраз. Вот смеха нет. Пасмурно, не до веселья. Перебираю в памяти экспонаты Русского. В Третьяковской галерее память ведет от семнадцатого века, а то и вовсе от древнерусского искусства к веку двадцатому. Помещение перестраивали, но оно тесненькое. Плотно забито картинами, скульптурами. Теремок, он и есть теремок. Стенами выжимают красоту от века двенадцатого под узорную крышу. Там, словно голуби на перекладинах, примостились «души прекрасные порывы» Врубеля и Коровина. Досужий человек ощутит (не подумает!): «Страна огромная, а искусству в ней тесно». Старались придать соответствующий масштаб, возвели многоэтажную плиту «Новой Третьяковки». Здание простое, похоже на цех завода по производству тяжелых промышленных тракторов. Иконам старинным теснота идет. Избы, светелки, деревянные терема - под масштаб старого здания Третьяковки. Инженерный корпус общего характера не «перебил». Исключение - зал с «Явлением Христа народу». Но и он по размеру ничто, по сравнению с залами Русского музея, где экспонируются «Последний день Помпеи» (зал №14) или «Медный змий» Бруни (самая большая картина в Русском).
«Удивительно, - завелся согревшийся коньяком дядька, - республика Ингушетия выступила с законодательной инициативой: разрешить частникам приватизировать культурные памятники. Ингушам делать больше нечего!. Думаю, подсказали. 100 000 памятников в стране. Каждый день гибнет по объекту. Россия немилосердна к гражданам. Нищих десятки миллионов. Естественно, на старинные здания денег нет. Да и частникам - на фиг они…». Тут заволновались стоящие поблизости. Громко высказалась дамочка: «Михайловский дворец, вот эту красоту и - какому-нибудь Вексельбергу. Да он штаны в котлах вываривал, «варенки» делал. На лицо Чубайса гляньте! Это же приказчик из Елисеевского, худший персонаж Островского!» - «Нет, Русский не отдадут. Его и Ельцин не отдал, а просили. Гугенхайм, Гугенхайм, - орали. Благотворители, Третьяков», - послышались возмущенные голоса. Однако, возмущенных под частым снегом оказалось немного.
Меня это завело: «Ингуши – люди приличные. Кто б спорил! Но, кто-то катнул же «пробный шар». Не в деньгах дело, хотя они важны. Острова красоты. Есть люди - хлеба не нужно, а красоту - картину, скульптуру. Книгу - вынь да положи. Бунтари не на бомбах воспитываются, а вот на этом - то, что человека над животным поднимает. Гордость. И если тронет кто - обида. А там и до винтовки недалеко. На что Петров-Водкин православен был, но нарисовал «Смерть комиссара» и в 16-ом году - «Купание красного коня». М. поддержал: «На Айвазовского встали. Что за душу берет? «Радуга», «Девятый вал» и великолепное «Сотворение мира». Пройдись с чистым, неиспорченным взглядом из зала в зал - насытишься не смирением. Гордость. Отвага. Презрение к смерти. Таково русское искусство, его идеология. А Ингушетия выполняет ту же роль, что и Жирик. Сами крамолу высказать боятся - «катнут» в толпу бесноватого какого-нибудь, потом замеры делают, что толпа в ответ выдает. Русский музей - пособие по революции». В., тихонько: «Ну, ты и загнул!» М.: «А чего! Холодно же! Здесь стоим. Еще в кассу очередь. Вот увидите: скоро какой-нибудь идиот потребует церкви Исаакиевский собор отдать. Казанский уже передали. Настроят богатенькие ресторанов да лабазов в усадьбах - прихлопнут последний источник свободы. Замок БИП отдали? Там теперь ресторан. Пусть лучше будет пионерский лагерь, больница. Но чтобы было общественным достоянием. Это - святое».

Питер. 28 декабря 2016 -7 января 2017. 77

Мрачен. Каюсь. Слабак - хватаюсь за образы, пропитанные злом. Беру в союзники страх. Писать радостное - труднее. Смешное - почти невозможно. Не то, чтобы Мандельштам не талантлив. Слаб, это в наличии. Неизвестно отчего, печальные образы его с моими не сравнить. Они на порядок лучше. Про Ленинград поэт сообщает: рыбий жир…речных фонарей присутствует. Венеция - злой город. Северная Венеция - город смертельный. Поэт: «К зловещему дегтю подмешан желток». Зловещий деготь - каково! Супербезрадостно. Архистрашно (Ленин тяготел к грекам, а не к римлянам). При этом стихотворец утверждает, что еще не хочет умирать, есть адреса, по которым найдет голоса (слушай диву нашу Аллу Борисовну).
Про зловещий деготь творец загнул. Хорошая вещь. В лес хожу в грубой кирзе. Обильно смазываю дегтем. Запах - важен. Деготь (по мне) - приятен. Отдегтяренные сапоги солдата не дают проникнуть влаге. Часов в пять утра, поздним августом, бредешь в поисках грибов. Трава - в росе. Наберешь ведерко подосиновиков, подберезовиков, сапожок пудовый скинешь - портяночка мягкая, сухая, беленькая. В конце декабря ленинградская погода мерзостна. Но деготь трогать не стоит. Сочинитель не знал ни запаха дегтя, ни его изумительных свойств.
Елку на Дворцовой площади окружили металлическими ограждениями в полтора человеческих роста. Рабочие в оранжевых куртках монтируют рамки металлоискателей, кучкуются отряды полиции. В Новом Эрмитаже радостно (в смысле, пусто). Это же чудесно - Новый год и коротышка Больдини. Гулко раздаются шаги одиноких ценителей живописи. В мире сейчас 125 мавзолеев. Улисс Грант, вождь северян в американской гражданской войне (с женой), мумией лежит в помещении, выстроенном в 1907 году, на Манхеттене (Нью-Йорк). Мао Цзэ-дун. Заикнулся бы кто, что надо «великого кормчего» предать земле! Любой музей - мавзолей. Генштаб - мавзолей модернизированный. Этаж, где размещены импрессионисты, оснащен окнами в крыше, создающими естественное освещение. Они узкие, продолговатые. Внутренность залов притягивается к окнам-бойницам. Потолки не ровные, а состоят из наклонных золотистых плит, которые кажутся бронзовыми. «Бронза», как сопло, тянет светло-серые стены на себя. Они, растворяясь, улетают сквозь прорези-окна в мутное поднебесье. Желтый деревянный пол. Скромные светильники. «Насосы» и тебя «тянут» прочь. Потолок не давит усталого путника, насыщенного образами пространств. Идти же легче. Уменьшается «вес» тела. Не спешу в «залы-пылесосы». «Медь», покрывающая хранилище, создает ощущение склепа. Только экспонаты, чьи «мумии» заложены на долго, еще не прижились, не «належали» местечко. Ощущение «временности» (не вечности) хранения вызвано стеклянными мостиками, желтым деревом полов, дымчатой окраской стен. «Обитатели» бесценны - Сезанн, Ван Гог, Гоген, Пикассо, Дега, Моне и Мане, Роден.
Помощь в продвижении понадобится: меня ждет продолжение экспозиции Яна Фабра. Не гляжу по сторонам, но чувствую: что-то не так. Останавливаюсь в последнем зале, где собраны картины, закупленные для помещения Художественно-промышленного училища Александром Людвиговичем Штиглицем. Меценат имел недурной вкус, собирал работы немцев, австрийцев, украшал полотнами стены дворца и училища. Большая картина художника Маккарта «Полуденный отдых при дворе Медичи». Живописцу герои виделись расслабленными: юноши склонили головы на колени нестрогих дам. Лозы винограда, лютни, благородно откинутые назад тела, оценивающие взгляды. Вездесущие мыслители (отчего не мыслить в тепле, среди апельсиновых деревьев!).
Ханс фон Марс - «Дворец с гротом в Мюнхенской резиденции» (не маленькая картина, прекрасно нейтральна).
Мориц фон Швинд - «Диана на охоте» (ох, уж эти шаловливые Дианы!). Александр Вагнер - «Возвращение с охоты» (опять же впечатлили размеры полотна). Рихард Циммерман - «Пейзаж с жатвой». Циммерман хорош. Душа успокаивается (зловещий «деготь» с нее «стер» Циммерман и картина с Английской набережной, которая была подарена сыну Александра Второго).

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 75

Пробираясь к Итальянской улице, миновали несколько «чудинок». Вот маленький белый бегемотик (естественно, не настоящий) весело улыбается, заманивает в харчевню. Собачки, кошечки, цапли, тигры и египетские сфинксы, компактно размещены на тротуарах, что делает справедливой догадку М.: «Выпьешь изрядно, натыкаешься на уродцев, с тротуара, а то и с лестницы, в подвал питейный «загреметь» можешь». В витринах - взрыв фантазии: елочки, шелковая ткань белого цвета, имитирующая снег, саночки, снегурочки, лошадки. Все игрушечное великолепие охвачено ярким светом. Между тем - мрачно. Тепло, безветренно, ни снежинки. Сырость воздуха, как соль, разъедает раны домов. На улице Лабутина (ополченец, закрывший грудью амбразуру с пулеметом) дома столь же нелепы, сколько и ободраны. Разложение - физиологично. Неприятное, но природное, явление. Словно труп раздавленной собачки. Развал домов, гниение деревянных конструкций еще более противны: тут разваливается творение разума, плод труда. Разложение человека ужасно, но гниение человеческого еще противнее. Исчезновение созданного человеком подхватывают, насаждается мнение, что мерзостный процесс хорош. Муть проистекает от разума. А ведь основная функция коры мозга - укутать глубже подкорку, чтобы не выпирала животная суть.
Если желаете насладиться прекрасным доброго и прекрасным злого «в одном флаконе», приезжайте в Питер. Побродите в подворотнях, в тошнотворных дворах-колодцах, в которых не бывает солнца. Здесь проживают странные поэты и мыслители - Бродский, например. Неужели жители думают, что обилие рекламных огней веселит их, и не так жмет виски холод исчезающих стен. Беспрерывные нити огней, ленты полыхающих витрин, как рубцы от ударов плетью, сочащиеся кровью.
Итальянская, Театр Комиссаржевской, желтая стена Этнографического музея. Автобусы с забугорными туристами. Они не говорливые, не в белом. Тут вам не Лидо, уважаемые. Западники не ожидали агрессии от свинцовой Невы, иглы Петропавловского собора, хищно карябающей брюхо небесного мрака, угрожающей огромности дворцов. Не «дома-пирожные» (типа витиеватого Дрездена). Как будто кирпич ржаного хлеба. Грузная решетка Михайловского дворца напоминает ряд гренадеров-гвардейцев. Аникушинскому Пушкину на нас наплевать. Если смотреть на памятник сзади, то кажется, что поэт улетает, небрежно отмахиваясь от зевак: «Да ну вас к черту!»
Мы как раз движемся туда, куда он нас послал. Беспрерывный поток людей движется к храму Спаса на крови. Корпус Бенуа прикрыт палатками: юбилейная выставка Айвазовского. В Русском музее 1 января нерабочий день. Вдоль канала Грибоедова пробираемся, сквозь плотный поток гуляющих, к узкому мостику, на противоположную сторону, к Чебоксарскому переулку. На круглой гранитной лавке сидит девушка хиппового вида. Под задок аккуратно подложена пуховая подушечка. Это успокаивает - волнуюсь за всякого на холодном камне: не застудился бы! Маленький складной велосипед, черный футляр для инструмента: «Бонг», - авторитетно заявляет В.. Металлическое блюдо - выгнутое, с круглым углублением. М.: «Похоже на половинку луны с кратерами». Хиппушка острыми пальцами, собранными в пучок, касается «луны» в определенных местах. Звук, как кислое мороженое, медленно «оплывает», поднимаясь к небу. Мостик забит. Девочки, издающие бессмысленный смех. Захлебываясь визгливым клекотом, вопрошают у длинного молодца: «Нужны или не нужны? Если да, то куда поведешь вначале? Выпить бы чего…». Не выдерживаю, бурчу под нос: «А не пошла бы ты на х…! Кому ты нужна!»
Потеплело в душе. Толкаю в бок М.: «Вон твой немец из Венеции». Навстречу пробирается группа фрицев. Старушенции окружают толстяка в клетчатой кепке, в белом шарфе. Старик знаком лицом (крепко красным), весел. Что-то говорит по-немецки, а ветхие дамы не смеются, но деликатно гогочут. Проходят мимо. От немца пахнет табаком и одеколоном. Не позавидуешь - как он, в одиночку, справляется с выводком старых гусынь. В.: «Мужик выпил уже. Хорошо ему». А как в Питере зимой выжить, не выпив? С ума же можно сойти. От Лютеранской церкви, что рядом со Шведским консульством, мимо памятника питерскому городовому, проходим к Дому Ленинградской торговли.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 56

Открыв глаза в первый раз, подумал, что часов пять утра и можно спать дальше. Быстро восстановились бессмыслицы сновидений, которые растворялись в памяти несколько быстрее, чем видения до краткого впадения в реальность. Это насторожило. С чистыми мозгами очнулся во второй раз. Темень. Вдалеке бубнило радио. Значит, мама колготится на кухне. Выяснил: почти четыре часа пополудни. Для Ленинграда - нормально. К четырем в декабре небо гаснет. Что-то похожее на свет жидко струится примерно с 11-ти часов.
Залез под ледяной душ. Растолкал В.. В восемь часов вечера - Театр Европы Додина. Не дать пропасть угасшему дню. На выезде в «музейные» города время чрезвычайно ценно. Говорю, поторапливая В.: «По пути в театр забежим в галерею «Борей». Надо узнать, что новенького за год нарисовали бессеребренники-нонконформисты».
Мама приготовила картошку с мясом. По радио интеллигентный дядька «бархатным» голосом читает Берггольц: «В бомбоубежище, в подвале,/ Нагие лампочки горят…/ Быть может, нас сейчас завалит./ Кругом о бомбах говорят…/ …Я никогда с такою силой,/ Как в эту осень, не жила./ Я никогда такой красивой,/ Такой влюбленной не была…». Дядька доверительно бубнит про душевные метания поэтессы.
Входит М., говоря: «Ахматова - в самолет, в Ташкент. Ольга Берггольц отказалась. Есть нечего. Ноги опухли. Работа в Радиокомитете. Живет в том же доме, что до войны, а Анна Андреевна переселилась в подвал дома на канале Грибоедова. Не осуждаю. Констатирую. Берггольц арестовывали, били. Потеряла из-за побоев находившегося в утробе ребенка. После детей не имела. А передачи ее слушали, затаив дыхание, и на фронте, и блокадники. Говорят, некоторые военные, слушая Берггольц, плакали. Ее слово - настоящее оружие. Думаю, Гитлер уничтожил бы поэтессу в первую очередь. Заодно с Левитаном. Гипнотические люди».
В.: «Той осенью сорок первого - такая же темень, как и сейчас». Я: «Потом она горько пила. Крепко выпив, материлась, накидывалась с руганью на начальство, комитетчиков. Женщина, которая идеально подходит к странному городу, Северной Венеции. Да и в итальянской Венеции умели издеваться над узниками. Сидели под крышей, в страшной духоте, над головами судей».
Мужик по радио тянет либеральную песню: Маяковский от душевной раздвоенности застрелился, идеология казенная задавила ленинградскую Валькирию - спилась. То же самое бурчат про хрипушку Высоцкого. Марксизм - затхлая идеология! Сталин - мрачный клоун? Сейчас, при Путине, не лучше - мрачный цирк. Мне же кажется, что и Радзинский – пошлый паяц. Как ни странно, Радзинский и Никитка Михалков - одного поля ягоды, хотя и ненавидят друг друга. Может, Берггольц не вынесла наступившего облегчения. Облегчение может быть невыносимо тяжким. Голод – а она никогда такой счастливой не была. В хрущевскую оттепель «свалился» непривычный комфорт. Но беспощадные воспоминания не ослабли из-за беззаботности, даруемой водкой. Частный комфорт облегчает слова, которые из бронебойных снарядов превращаются в надувные шарики. На ствол гаубицы повесили сушится наволочки и трусы. Сплошь и рядом: на фронте - герой, умница. В мирной жизни - грязная размазня, ссущаяся под себя. В теплой квартирке, вполне вероятно, сочиняла: я никогда такой несчастной и одинокой не была. Почему не спился Михаил Дудин? Расул Гамзатов? А вот Фадеев не выдержал. Твардовский сражен злодейкой с наклейкой. Вампилов. С чего хлестал водяру?»
Выскочили на улицу. Редкие фонари съежились в холодной тьме. М. торопится в мастерскую. Обреченно, словно сдыхающие хищники, «зыркают» габаритными огнями легковушки. В темноте вырисовываются зеленые, с золотом, сфинксы, стерегущие мост через Фонтанку.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 54

Сухой, четкий Беллини оставался художником-символом Венеции. Ни Тициан, ни Тинторетто не смогли одолеть его славы. Художественная жизнь, между тем, шла своим чередом: человеческое одолевало сакральное. Роскошные дамы Тициана, абсолютно или частично раздетые мастером, лишь прикрывались именами мифологических героинь. Субъект, называемый святым Себастьяном, сочно страдал. Не было никакого сомнения - живописец срисовывал лик страдальца, которому ампутируют без наркоза какой-нибудь важный орган. Началось использование бытовых сюжетов сомнительного свойства. У Карпаччо, уже в XYI веке (представить невозможно подобного на Руси, «закованной» иконописью намертво), появляются жанровые сюжеты («В доме куртизанки»). Тинторетто писал в основном мрачно, линии у живописца специально размывались, и выходило похоже на знаменитое «сфумато» Да Винчи. У него этот прием чист, первороден. У Тинторетто, в «Тайной вечере», да и в самом «Благовещении» с «Христом перед причастием», ощущается некоторое раздражение от необходимости использовать разработанный другими, но удачный, прием.
«Площадь Сан-Марко, - продолжал брат, - единственная площадь в Венеции. Постоянная реставрация. Всюду строительные леса. Так по всей Европе. Кельнский собор до сих пор строят. Про Гауди и Барселону не говорю. Дворец Дожей, в отличие от собора Святого Марко, строение готическое. В нем мало от Византии. Непонятно, как можно размещать архитектурные жемчужины впритык друг к другу. Собор прилепился к дворцу, в котором сосредотачивалось бюрократическое управление. Функции государства сгрудили в одном месте - во Дворце и Совет заседал, и дож обитал. Функционировали гражданский и уголовный суды, канцелярии ведомств, Морское (самое главное) министерство. Составлялись деловые бумаги гражданам. Многие простолюдины были безграмотны. Залы потрясли роскошью. Самая большая картина в мире - в Зале Большого Совета. Якопо Тинторетто изобразил «Рай», как он его представлял. А на потолке - Паоло Веронезе, «Триумф Венеции». Над залами заседаний - тюрьма под названием «Пьомбо». Так и не понял - у них крыша свинцовая или потолок?» В. вступает в разговор: «Странно. Если смотреть с улицы, то снизу галерея, балкон с мраморными колоннами. Такие легкие, непрочные, а сверху навалили массивный «кирпич» с гладкими стенами. Цвет светло-рыжий. Даже безобразные здания, за сотни лет, становятся привлекательными. Конструкция дворца несоразмерна. Многие восхищаются. По-моему, неудачно. Сколько вход стоит?» М.: «Двадцать евро по Интернету, чтобы очередь не выстаивать. Десять евро непосредственно у входа. Мама, я - почти полторы тысячи рублей. Мои удостоверения преподавателя Академии, члена Союза художников не подействовали. А про Интернет - преувеличение. С электронными билетами – такая же очередь. Стоят рядом с простыми посетителями. Дорого, но интересно. Может, В. прав - просторы, лагуна, синее небо. Но главный архитектор, больше всех работавший над дворцом, создал чудище - тяжелым «блоком» на набережной придавило храм, город, людей. Не пускает на небо, «выдавливает» венецианцев в море: торговать, рыбу ловить, воевать, где только возможно. А это я, в Зале Большого Совета (Дель-Маджор Конеилья). Потолок с Тинторетто, с Веронезе тяжелый, давит на людей. Потолок тяжеловеснее каменного пола». Я, уже засыпая: «Здание давит на людей, выгоняя на промысел в море. Потолок вот-вот расплющит членов Совета - чтобы болтали недолго, решали вопросы быстро». М. что-то рассказывает про экстерьер и резные мраморные балконы, семейство резчиков по мрамору по фамилии Бон (старший - Бартоломео). «Бумажные» ворота. Возникает светло-серая (во дворе сооружения все светло-серое) лестница. Наверху два здоровенных мужика. «Золотая» лестница ведет в помещение с «Золотой книгой». Залы: Сената, Карт, Коллегии, Скарлатти.
Зал Совета десяти - заведение судебное. Над ним - свинцовые камеры. Мама и М. движутся между голых стен свинцовой тюрьмы. Место жуткое. Взбадриваюсь, когда М., на видео, пытается пролезть сквозь малюсенькие двери в темную камеру. В.: «Жарко?» М.: «Жарко, влажно. Вот доски. Стены обиты, чтобы дерево впитывало влагу. Люди же дышали. Сидели в камерах и Джордано Бруно, и Казанова». В.: «Внизу - золото. Но резьба горит, как пламя. Поджаривает верхних арестантов. Нелогично, как и само здание. Тюрьма же обычно внизу. Здесь - под самой крышей. Да еще свинец». На записи видно: наши выходят на знаменитый «Мост вздохов». Перекинули к зданию новой тюрьмы над узким Дворцовым каналом.