Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Питер. 2 - 7 мая 2017. 14

Мечта - на старости лет жить в Ленинграде, в уютном пригороде. Эрмитаж делает несколько десятков выставок в год, пусть небольшими тиражами, издает глубоко профессиональные книги о различных направлениях искусства. В магазинчиках, находящихся в музее, выставлены уникальные издания. Раньше хватал подряд один том за другим, листал, глубоко вдыхал запах печати на мелованной бумаге. Как-то нюхал страницы издания о царских парадных экипажах, хранящихся в запасниках. Признаю, привычка для окружающих малоприятная. Мне плевать. Труслив и робок, но могу разгневаться по глупости. Сделали замечание: «Мужчина, прекратите нюхать страницы. Это вам не сено». Взорвало, зашипел: «Хотите сказать, что я конь?» Вовремя удержался (чего дураку бросаться на девчонку: «Девушка, вы встречали книжных наркоманов? Я - из этих»). Но принюхиваться перестал. Листал издание без носотыканья. Теперь - иначе: выберу фолиант о смыслах, заложенных в полотне Рембрандта «Возвращение блудного сына», читаю. В. не сердится. Договоримся, где встречаемся, и он уходит бродить в соответствии с собственными предпочтениями. Чтение кусков «вкусного» текста занимает минут сорок, иногда час. Издания по литературоведению или искусству откровенно, вызывающе расплывчаты. Вот алгебра - это да! Логика, четкость. Теперь-то знаю: и математическое знание относительно. Чопорная строгость сочинений по точным (так называемым) дисциплинам лишь удачно маскируют слабые места мироведения. Построили сверхмощный объект в Люцерне. Лишь для того, чтобы обнаружить еще одну россыпь, то ли частиц, то ли волн. Говорят: «Мы о них знаем, но они невидимы, показать не можем». Так какого же рожна щеки надуваете? От скульптур и картин исходят волны мощнейшего воздействия. Пусть их чувствуют индивидуально, но зато каждый. Грамотеи из Ватикана облюбовали великий музей на реке Нева. В полотнах великих чего только не находят! От идеи Троицы до сущности Божества. Видел таких в католических сутанах. Часами стоят перед «Мадонной Литта», лопочут на итальянском. Проходит час, другой. Девица ведет группу теплолюбивых старичков. Спрашиваю у нее: «Чего попы лопочут?». Переводчица: «Они любят изучать смыслы произведения в изменяющемся освещении. Наблюдают с утра до вечера, обмениваются впечатлениями. По слухам, «Блудного сына» Рембрандт написал последним. Творил резко. Пытался подправлять краски не кистями, а прямо пальцами. Богословы пишут книги об одних лишь жестах, выражениях лиц. Ватикан того же «Блудного сына» провозгласил главным символом перехода в третье тысячелетие после Рождества Христова. Просят отдать картину, хоть ненадолго, в миссионерских целях. Кардиналы проводят возле картин да Винчи и Рембрандта долгие часы в закрытом, специально для них, музее».
В шестидесятые годы Бриттен написал оперу по мотивам картины Рембрандта. В 2013 ее исполнили в Эрмитажном театре. Убеждаюсь, вслед за умными людьми: доверяй лишь собственным чувствам и при работе с цифрами, и при работе с образами. Искусствоведческое исследование может быть более конкретным, нежели учебник по механике. Попы не зря зациклились на «Мадонне Литта» (какой скандал был в Италии, когда дворяне из рода Литта продали картину царскому правительству!). Пухлый Христосик держит в руках птичку с красной головкой: цвет смерти. Мадонна необыкновенно величественна, но и двойственна: смотрит на сына и как мать, и как чужая женщина - сивилла, уже знающая об ужасном конце дитяти. Когда «раскусил» своеобразный «стереоэффект» изображения - зачарованно обомлел.
На старости лет хотел бы жить в Ленинграде. Мечтать, как говорится, не вредно.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 8

А хитросплетения истории? Интересны, но каждого манит свой уголок Зимнего. Место, где должен обрушиться пол в столовой от бомбы Степана Халтурина. В этом году завели часы, в кабинете, где провело последнее заседание Временное правительство (отделавшееся легким испугом, за исключением Керенского). Полировка овального стола манит потрогать рукой поблекшую белизну. Вот и позолоченные часы на камине. Возобновленный их бег рождает множество разноречивых ассоциаций. Кажется, время революций против безвременья реакции вновь пошло. Народ оступился, ошибся, заплатил за глупость миллионными жертвами. Пора приходить в чувство. Я - прав.
Небольшой зальчик, где еще полтора часа после покушения Рысакова-Гриневицкого умирал Александр Второй. Бюст государя-вешателя-полуосвободителя, мемориальная доска. Шинель царя, прошитая пулей террориста Соловьева. Помазанник божий мчался от неудачника-палача зигзагами, пригибаясь. Порвал шпорой подкладку шинели. Страшные вещи - разорванный динамитом сюртук, сапоги. От брюк остались черные полоски. Встал Александр над смертельно раненным поляком Гриневицким, а ноги в крови, сапоги в клочья, от брюк ничего не осталось. Перекрестился, думал, выжил в седьмой раз. Не вышло.
В цокольном помещении, где в результате взрыва Халтурина погибли десятки конвойных, нынче хранятся мумии и ковры с разных концов света. Проходя через ворота во внутренний сквер дворца, останавливаюсь, оборачиваюсь в сторону Генерального штаба. Незадолго до взрыва Гриневицкого Александр Николаевич заметил: на подоконниках дворца, на булыжной мостовой площади валяются мертвые голуби. Оказывается, на крыше поселился коршун внушительных размеров. Хитрый, чуткий. Подстрелить не удавалось. Но однажды птица угодила в железный капкан. Поднялась, волоча стальную скобу, цепь, пролетела к Александрийскому столпу и там рухнула. Смерть пернатого неприятно взволновала императора. Приказал сделать из птицы чучело, поместить в Кунсткамеру. Через некоторое время и сам попал в капкан народовольцев. Прикидываю: где упал хищник. Каждый раз траектория полета меняется.
Те, кто читать не разучился, отъезжая навсегда за границу, приходят в этот зыбкий храм времени. Концентрация общей памяти и красоты высока, хватит излучаемой энергии для того, чтобы «собрать» разваленное по кусочкам время человеческого существования в единое целое. Путаник и дерзкий публицист, издатель эмигрантского журнала «Континент», Владимир Максимов, отъезжая в западную сторону, напоследок явился во дворец. Восторгам непростого дяди не было конца. Он пытался понять: чудо культуры и ужас истории. С одной стороны - Зимний, а на другом берегу Невы - Алексеевский равелин Петропавловки, в котором скончался Сергей Геннадьевич Нечаев. Разодранный сюртук Александра Николаевича и кабинет его супруги, брошенной императрицы Марии Александровны. Писавшие интерьеры Зимнего, изобразили кабинет Марии Александровны. Обит красным шелком. На видном месте - картина Рафаэля с торжествующей Девой Марией. Теперь работа в Вашингтоне. Однако, кабинет несчастной стараюсь посетить всякий раз, бывая во дворце. Несомненно, картины Леонардо и особенная слабость - Камея Гонзага (III в. до н.э., сделано в Александрии, попало в Россию в 1814 году из собрания Жозефины Богарне).

Питер. 2 - 7 мая 2017. 6

Мы прибываем и отправляемся. Дробим пласт времени. Одна станция - рождение. Конечная, куда прибываем, - смерть. Субъект, переживший «прибытие-убытие» один раз, живет в одном месте. Не переживает и похож на дерево: выросло, рухнуло. Рожи у людей-деревьев каменные, лицевые мышцы почти атрофировались. О времени думать незачем. Проблема в том, что подавляющее большинство людей желают сорваться с простого, прочного поводка одной временной единицы: «рождение - смерть». Они неимоверно смешны и трагичны в этом стремлении: придумали вокзалы, аэропорты, постоялые дворы и морские причалы. Лица становятся суетливы, подвижны. На руках появляются подлые машинки - хронометры. Лохматятся, пузырятся эмоции (успеть бы!), мечется сознание в трех «соснах» категорий (вовремя или нет?). Единица человеческого существования ничтожна, но ее-то и кромсают на микроскопические кусочки секунд, мгновений. Это считается насыщенным существованием. На самом деле - катастрофа. Один в толпе идиотов. Идиот в толпе одиноких. Вот вам и я: идиот в толпе одиноких. Культурными считают себя те, кто выбирает дополнительные станции, тем самым оправдывая суету дробления существования от пункта А до пункта Б (Карачуры). Мозг-интриган шепчет: «Надо!» Берет во временные союзники душу-побирушку, которая вопит, как баба: «Ах, как чудесно!» К ненужным, но соблазнительным, харчевням привыкли, как к табаку. Можно умереть, но источник сладкого «молочка» муравьиному стаду необходимо сберечь любой ценой. Постоянное пребывание на случайных полустанках входит в привычку. Бесцельно болтаться по их каменным платформам - признак высокой духовности и ясного ума. Наркотическое опьянение. В действительности - наоборот: вернейшее средство расчеловечивания.
В. в черной курточке. Я - в зеленой. Ничтожества. Заскакиваем в десятый троллейбус. Шины шипят. Свободных мест нет. Стоим, просунув руки в петли, развешенные по поручням. В Ленинграде, в отличие от Москвы, - кондукторы. Билет 39 рублей. Проплывает кинотеатр «Художественный», Музей современной истории. В окнах - восковые портреты исторических «звезд». В северной столице популярны омерзительные музеи восковых фигур. Часто лепят голову Екатерины Великой и Григория Новых (Распутина). Кони скульптора Клодта. Аничков дворец. Солнце вваливается в квадратные окна, скрежещет магнитофонная запись: объявляются остановки. Казанский собор. Канал Грибоедова. Дом книги. Вдали - храм Спаса на крови. Над каналами протянуты тросы с белыми фанерными лебедями - якобы души солдат, погибших в Великую Отечественную. На фронтонах зданий - алые флаги Победы. Арка Генерального штаба. В. спокоен, но, по мере приближения к Зимнему дворцу, в душе нарастает чувство вожделения. Оно благородно, но, все-таки, порочно. «Высокое» вожделение - что-то новенькое. Выскакиваем из жаркого салона напротив Адмиралтейства. Голубое небо наждаком стирает северный город. Еле видимая пыль стираемого гранита превращается в ветерок, в прохладу. Это Север, и зимняя стужа так дает знать о себе. Различаю фигуру брата. Ждет у чугунной ограды, охватившей Александрийский столп. Что-то со зрением. Вдали Зимний дворец являет собой сооружение хлипкое: зелень стен в пилястрах колышется, дрожит. Белые столбы покачиваются и играют. Дворцовая площадь, словно изображена пейзажистом-импрессионистом: руанский собор днем, вечером. То фиолетовый, то голубой. Однажды М. в подобной манере изобразил Китайский дворец в Ораниенбауме - не строение, а пятно. Страшно люблю этот пейзаж. Неожиданно прекрасный ансамбль, окружающий площадь, оборачивается хлипким болотом - дрожит, вот-вот растечется. Правда красоты. Тут место дьявола - стучат молотки. Возводят подиум. Готовят площадь к прохождению военной техники.

Заметки на ходу (часть 414)

С каждой получки покупал книги и пластинки, а у Жени Кузнецова списывал на магнитную пленку его фонотеку. Коллекция пластинок и библиотека росли.
Отремонтировали два кресла на пузатеньких ножках, а в прихожую вывели лампу с обширным абажуром. Лампу можно было опускать к самому креслу и поднимать под потолок.
Collapse )

Заметки на ходу (часть 412)

Самым чудесным днем на семнадцатой линии было празднование Нового года. Деньги были. Купили фруктов, конфет, огромный торт. Упор на винцо – крепленое, массандровское. Отдавали предпочтение мадере.
Collapse )

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 137

Надо, чтобы было много карманов. Билеты в музеи, в концертные залы, программки, путеводители сую, куда только можно. Выходя из Инженерного замка, вытаскиваю набранные бумажки, аккуратно складываю в карманы рюкзака. Отдельно флэшки и отработанные батарейки от «Lumix». Аппарат упаковываю в черную сумочку. Задумываюсь: электричество «протекает» сквозь устройство, а снимаемое «выбивает», как на медном блюде узоры. Процесс линейный или сплошной? Отражаемое ложится в «росчерк», как в длящийся проблеск молнии. А может, по поверхности электрического озера мелькают блики? Убедился: хоть в линию, хоть бликом, но - записано. Навсегда. Мгновение «застолбил» на флэшке, но и сам изменился. Раньше, при свечах, заклинали: «Остановись, мгновение, ты прекрасно». Техника - в ответ: «Мгновение остановлено. Что дальше?»
Музей скоро закроется, но толпа не схлынула. Из духоты выходим втроем к памятнику Петру Первому, облаченного в римские доспехи.
М. уезжает. Мучается незавершенным этюдом к картине. Ему кажется, что опаздывает из-за нехватки мастерства. В общем, неумеха, и картина не получится, и жизнь не удалась. Говорит: «Жители этого города стремятся к солнцу и теплу. Так - всегда. Соловьев зачем потащился в Африку? А Гумилев? Месяцами болтался в Каире. Утверждал, что от «злых обезьян» и «декоративных верблюдов» устал. Уезжает в питерский мороз, темень. Как сейчас. Я вот, наоборот, желаю к пирамидам Хеопса и арабам-попрошайкам. Не поехал. «Ищу» тайну. Близко она. Гумилев отправился в путешествие с надменным англичанином. Тот - туп, как пробка».
Снежок, возле Аникушинского памятника Пушкину, так сух, что не хрустит, а визжит под ногами. У входа в Филармонию, под желтым светом фонарей, кипит выдыхаемым паром толпа. Ритмично вспыхивают и гаснут гирлянды, образующие поздравление: «С рождеством!» Мы с В. - на станцию метро «Невский проспект». Петроградская сторона. Театр антрепризы имени Андрея Миронова. Художественный руководитель Фурман. Не то актер, не то театральный писатель. Скорее, с небольшой выгодой существует рядом с Терпсихорой. Татьяна Москвина - едкая дамочка - некоторые постановки хвалит. Театр Европы посещали не раз. И вот направляемся в заведение Фурмана. Веет цыганщиной, балаганом. Миронов Андрей - актер хороший, но из блатных. Прославился в специфических киноопусах Гайдая, Рязанова. Не тянет на культурное заведение своего имени. Сегодня всякую малую величину «метят» скульптурой, бюстом. «Окуджава» Франгуляна. Истинно великих («Дзержинского» Вучетича) засунули в «Музейон». Фурман - энергичен. Снимался в большом количестве фильмов, но в эпизодах, а фильмы - не «Война и мир» Бондарчука. Писал сценарии - по ним не снимали. Творил пьесы - но их не ставили. Давали премии, но областного «разлива».
Театрик маленький, хозяева стремятся не просто мелькнуть, а нагло ворваться в мозг к приходящим. Окна стрельчатые, украшены лепниной, напоминающей валики старого дивана. Каждый клочок стены завешен цветными лоскутами - фотографии актеров. Сцены из постановок. Сельские вышитые тряпочки. Аляповато. С таким вкусом, о чем пишет книжки Фурман?
Проспект - узок. Втекающие в «жилу» Каменноостровского проспекта улицы, узкие, как лезвие стилета. Истинный «Человейник» (Зиновьев) - машины, автобусы, пешеходы. Сообщаю: «Когда Гумилев с англичанами пробирался к верховьям Нила, то вел записи. Все грамотные вели дневники, писали письма. Когда бабуля читала письма, пришедшие от матери, слушал, не отрываясь, словно Писание. До сих пор помню целые куски. Марсиане, готовясь к «отлету» с земли, будут набирать побольше писем. Из них и узнают, что есть человек».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 132

Экспериментирую: спать в шубе и под одеялом - залог хороших снов. Да еще надел шапочку, чтоб не чувствовалось, что от окна холодом веет. «Капсулирую» тело. Получилось, но не очень. Снился И. с маленьким ребенком. А мы - Л., неизвестный и я - идем между невысоких зданий. Неизвестный - велик, толст и, видимо, недавно сожительствует с Л.. Она - в джинсах, короткой шубке, сапожках, модных еще в конце семидесятых. Между тем, «неизвестный» придурковат. Кричит на всю улицу: «Восьмидесятые года», - хохочет. - «А мы, - резвится, поглупевшая от мужского присутствия, Л., - всю ночь на дискотеке. Вот с этим странным, который мне нравится». Говорит, а сама вопросительно смотрит в мою сторону. Знаю: злит меня. Она давно любит (и очень сильно) мою школьную кудрявую шевелюру. Л. - умная, хорошая, честная, но мне она не нравится. Сон раскрепощает. Никогда не показывал Л., что дружу с ней, но не обожаю. Думаю: «Врут. Дружба между парнем и девушкой возможна. С первого класса дружу с Л.. А вот ее «занесло» - втюрилась. Что делать? Подло ухмыляюсь в вопросительные глаза гуляющей с нами девчонки. Вижу: они наполняются тяжелыми горькими слезами. Злорадно думаю: «Вот дура-то. Плачь - не плачь, люблю другую». Неизвестный здоровяк ничего не чувствует, веселится: «Здорово! Наплясались, сели под утро на поезд и вот - в Москве». При этом доверительно, намекая на случившуюся интимность, толкает бедром стройную Л.: «Э-э, - думаю, - как далеко зашло. Знаю: из-за меня». Накатывает еще волна наслаждения: «Вот, довел девушку, а причина страдания - я».
Вот тут и появляется И.. Чтобы Л. не разрыдалась, бодро вскрикиваю: «А вот и он! Ты как здесь, дорогой?» И. отпускает коляску на полозьях, бросается обниматься. Мы, старые друзья, радостно смеемся, целуем друг друга в щеки, в голову. Слезы Л. высыхают. Неизвестного И., конечно, не обнимает, но спрашивает: «А это кто?» Л. церемонно подводит здоровяка к долговязой фигуре И.: «Знакомься, это - неизвестный». Деликатный И. не может скрыть мгновенно промелькнувшего смущения: «Ну, вот. Несчастная Л. Допрыгалась. Ведь балдеет от Моляка. А ему - плевать. Вот, от обиды, меняет одного хмыря на другого. Эх, Моляк, Моляк! Девка - золотая, а он…». Понимаю ход мыслей друга, с легкой обидой спрашиваю: «А это кто ж такой, в коляске?» И.: «Мой наследник. Снимаем с женой комнату в Кривоколенном переулке». Л.: «Когда же женился? Почему не пригласил?» И.: «Вот, чем оканчивается неожиданно вспыхнувшая страсть. Страсть проходит - дети остаются». Неизвестный ржет. Л.: «Мы, И., так воспитаны. Детей не бросаем. А ведь есть негодяи. Любишь - не любишь, а малышей растить надо. Вон, какая коляска у «плода любви» красивая. Прямо карета». Все окружаем посапывающего малыша. И. аккуратно приоткрывает пеленочку, чтобы малышу легче дышалось. И, с нежностью: «Гэдээровская. Всю ночь в очереди стоял».
Проснулся. Тепло. Уютно. С головы стянул шапочку. Дышится легко. Урчит телевизор. М. смотрит на ОРТ фильм, в котором Садальский играет следователя-негодяя. Волосы у актера причесаны, на носу тяжелые квадратные очки. - «Вставай, давно жду, когда проснешься. Забыл, что ли? Идем в Инженерный замок. Там - Паоло Трубецкой».
У мамы завтрак готов - оладушки со сгущенкой. Пью чай, рассказываю: «Странный сон. Москва. Тихо. Мягкий снег, и И. с маленьким сыном. Огромный город, а мы встретились. Договаривались как будто. Но вышло-то случайно. А коляска у него наша, гэдээровская, в которой М. возили. А он врет, что ночью в очереди за ней стоял».
Мороз - за двадцать пять градусов. И - влага. Холод так расчистил воздух, что никаких снежинок не осталось. Если и летало что по небу, то осыпалось. Дома, деревья - в прозрачной четкости. Похмелье. Плохо. Перетерпел, и разум, прояснившись, стал спокоен и чист. Послепохмельная чистота, пришедшая от многоградусной жидкости стужи. А на набережной Невы ветерок - урывками. Перебежками. Взивается, не успевает «проскакать» и ста метров, как его прихлопывает холод. Сворачиваем в Гороховую улицу. Мраморный дворец, а во дворе, перед парадным входом, странный памятник Александру III скульптора Трубецкого. Еще один наш бросок - и вот он, «надраенный» мелким снегом, полыхающий дворец Павла I.

Заметки на ходу (часть 395)

После зимних поцелуев Ира была в Питере на весенние каникулы. Пионервожатая вместе с учителями привезла в город на Неве школьников.
В это же время в Ленинграде была в командировке моя мать. Она привезла брата Олега. Мама мыла пол в общаге, драила его и скоблила. Наверное, стремилась меня отдраить от скверны, в которую я погрузился, завязав отношения с Семеновой. Мать злилась, не разговаривала, зато с Олегом мы провели несколько хороших вечеров.
Collapse )

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 112

«Характер» собрания, созданного Третьяковым (и помещение, где хранились картины), иной, нежели комплекс Русского музея. Прекрасное в Питере дополнено имперской строгостью государства. Если убрать все экспонаты, то проход по пустым залам Русского музея оставил иное впечатление, чем то, которое дала бы постройка купца Третьякова. У купцов все ближе к расписным сундукам, лаковым шкатулкам, железным сейфам и слюдяным окошкам. Белые колонны, высокие потолки, роспись их строгим серым орнаментом - организует, собирает волю слабого в кулак. Тут золото не пошло, а необходимо. Двери, сияющие ворота, ведущие из зала в зал. Чудо и строгость с золотым налетом. Хранители Русского являют нам образ европейского славянского государства, но отличного от Западной Европы. Пусть не кичатся! Мы делаем то, чего они не смогут сделать никогда. Оттого, что мы - иная европейская цивилизация, вошедшая в синтез с культурами иными. Они, азиатские сокровища, словно крепкая прививка от болезней. Разделять российско-восточный союз ни в коем случае нельзя: сгнием, как гниет нынешний Запад. Пока «пыхтят», ограбив Россию на триллион долларов, понабрав по миру башковитых китайцев, индийцев, турок. Могут рухнуть завтра, могут продержаться за счет пошлых фокусов банковской дубины лет десять-пятнадцать. Но начеку не только наши ракеты. Не дремлет «реактор» еще более мощный: русский музей. Если в Третьяковке - Александр Иванов и Рублев (основные субъекты поклонения), то в Русском музее, на широченных стенах, иконы смотрятся бедненько. Простор и свобода - суть уникальной государственной резиденции. Выставочные пространства так и просят втиснуть еще десяток картин. Но снисходят до одной работы: «Автопортрет» Ларионова. Странное стремление вверх (русский авангард, как и западный импрессионизм, помещают на верхних этажах).
В. и М. убегают вперед (и чего в сотый раз вглядываться в «Медного змия» Бруни!). Мне нужно посидеть, закрыв глаза, «пробежаться» по хорошо знакомым залам мысленно, а потом повторить мысленное путешествие наяву. В Русском музее - обновление: в зале Карла Брюллова выставлены три поражающих размерами картона. Апостолы и среди них - Андрей. Мастер готовился выполнить заказ, расписать угловые «паруса» Исаакиевского собора. Сидеть в виду чуда невозможно. Кто-то, захлебываясь слюнями, орет: «Отдать красоту попам!» Нате-ка! Выкусите-ка! Нынешний поп часто жаден, глуп, веры не имеет. Но и Брюллов не совладал с особенностью мысленного путешествия. И опять - Филонов. Попова. Гончарова. Родченко. Малевич. Петров-Водкин. Кузнецов. Сарьян. Лентулов. Ларионов. Юон. Лабас. Фальк. Великая картина «Оборона Севастополя» Дейнеки. Самохвалов. Голубкина. Серебрякова. Судейкин.
Андрей Белый у Голубкиной похож на хищного жестокого лиса. Богаевский с крымскими фантазиями. Волнует «Автопортрет» Петрова-Водкина с сыном. Сын - страшен: на заднем плане, лицо одутловатое и густо синего цвета. Кажется: тускло блестит. Отчего художник, любивший «красных» лошадей, так жестоко обошелся с кровинушкой? Тайна.
Филонов - явление Ренессансного масштаба. Приоткрыл дверь неведомого. Сгорел, «разгребая щебень», заваливший вход в «египетскую гробницу» свершившегося. Последний, кто шел этими путями, - Леонардо. Но «Пир королей» - материал, неисчерпаемый для блокбастеров (только-только догадались использовать приемы комиссара-живописца). «Формула рабочего класса». Не в Голливудских ли фильмах последнего времени человеческие фигуры эффектно рассыпаются на цветные кубики? Все, кто притягивает меня в Русском, пейзажами не увлекались. Странно. Леонардо анатомическими исследованиями выяснил структуру внутреннего и желал «всунуть» в природное окружение. Он лишь начал копаться (на клеточном уровне) в проблеме. Филонов творил «внутренний пейзаж», синтезируя не клетку, а атом с многообразием окружающего. В его «лаборатории» осуществился «ядерный синтез».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 110

«А в Ропше дворец не хуже Михайловского, - с досадой выпалил я. - Там закончил свои дни Петр III. Женушка крутой оказалась». Очередь жива. Поднимается пар, скрипит снежок, стучат каблуки, доносятся обрывки фраз. Вот смеха нет. Пасмурно, не до веселья. Перебираю в памяти экспонаты Русского. В Третьяковской галерее память ведет от семнадцатого века, а то и вовсе от древнерусского искусства к веку двадцатому. Помещение перестраивали, но оно тесненькое. Плотно забито картинами, скульптурами. Теремок, он и есть теремок. Стенами выжимают красоту от века двенадцатого под узорную крышу. Там, словно голуби на перекладинах, примостились «души прекрасные порывы» Врубеля и Коровина. Досужий человек ощутит (не подумает!): «Страна огромная, а искусству в ней тесно». Старались придать соответствующий масштаб, возвели многоэтажную плиту «Новой Третьяковки». Здание простое, похоже на цех завода по производству тяжелых промышленных тракторов. Иконам старинным теснота идет. Избы, светелки, деревянные терема - под масштаб старого здания Третьяковки. Инженерный корпус общего характера не «перебил». Исключение - зал с «Явлением Христа народу». Но и он по размеру ничто, по сравнению с залами Русского музея, где экспонируются «Последний день Помпеи» (зал №14) или «Медный змий» Бруни (самая большая картина в Русском).
«Удивительно, - завелся согревшийся коньяком дядька, - республика Ингушетия выступила с законодательной инициативой: разрешить частникам приватизировать культурные памятники. Ингушам делать больше нечего!. Думаю, подсказали. 100 000 памятников в стране. Каждый день гибнет по объекту. Россия немилосердна к гражданам. Нищих десятки миллионов. Естественно, на старинные здания денег нет. Да и частникам - на фиг они…». Тут заволновались стоящие поблизости. Громко высказалась дамочка: «Михайловский дворец, вот эту красоту и - какому-нибудь Вексельбергу. Да он штаны в котлах вываривал, «варенки» делал. На лицо Чубайса гляньте! Это же приказчик из Елисеевского, худший персонаж Островского!» - «Нет, Русский не отдадут. Его и Ельцин не отдал, а просили. Гугенхайм, Гугенхайм, - орали. Благотворители, Третьяков», - послышались возмущенные голоса. Однако, возмущенных под частым снегом оказалось немного.
Меня это завело: «Ингуши – люди приличные. Кто б спорил! Но, кто-то катнул же «пробный шар». Не в деньгах дело, хотя они важны. Острова красоты. Есть люди - хлеба не нужно, а красоту - картину, скульптуру. Книгу - вынь да положи. Бунтари не на бомбах воспитываются, а вот на этом - то, что человека над животным поднимает. Гордость. И если тронет кто - обида. А там и до винтовки недалеко. На что Петров-Водкин православен был, но нарисовал «Смерть комиссара» и в 16-ом году - «Купание красного коня». М. поддержал: «На Айвазовского встали. Что за душу берет? «Радуга», «Девятый вал» и великолепное «Сотворение мира». Пройдись с чистым, неиспорченным взглядом из зала в зал - насытишься не смирением. Гордость. Отвага. Презрение к смерти. Таково русское искусство, его идеология. А Ингушетия выполняет ту же роль, что и Жирик. Сами крамолу высказать боятся - «катнут» в толпу бесноватого какого-нибудь, потом замеры делают, что толпа в ответ выдает. Русский музей - пособие по революции». В., тихонько: «Ну, ты и загнул!» М.: «А чего! Холодно же! Здесь стоим. Еще в кассу очередь. Вот увидите: скоро какой-нибудь идиот потребует церкви Исаакиевский собор отдать. Казанский уже передали. Настроят богатенькие ресторанов да лабазов в усадьбах - прихлопнут последний источник свободы. Замок БИП отдали? Там теперь ресторан. Пусть лучше будет пионерский лагерь, больница. Но чтобы было общественным достоянием. Это - святое».