Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Питер. 2 - 7 мая 2017. 91

Получить корявой палкой по морде и тащиться в Русский музей! Примиряет с намерением неизбежное знакомство с Верещагиным-баталистом, русским реалистом войн и потрясений.
Двенадцать выпускников Академии, взбунтовавшись против лакированного классицизма и прохладного канона, покинули стены учебного заведения. Прямо Рембрандты - тот искал свет не с неба, а из грязных закоулков Амстердама и человеческих душ. Прозывались передвижниками, исповедовали реализм.
Реалистические поиски Васей Верещагиным быстро и легко переходили к натуралистическим изображениям. Гора трупов, поля мертвых, горы черепов. И - уже к веку двадцатому - пограничное, экзистенциальное (не слабее Сартровской «Тошноты» и уродцев Фрэнсиса Бэкона) состояние человека в ужасном промежутке между жизнью и смертью (картина «Смертельно раненый»). Бежит, издыхая, пехотинец, зажал руками рану в левом боку. Винтовка брошена. Солнце Средней Азии, ужас во взгляде. Куда бежит? Зачем? А смерть - вот она, невидима, но физически ощущаема.
Художники, отвергшие классицизм, вскрыли «ящик Пандоры». Что русского у реалистов-славян? Закончен спор европейских снобов: что лучше - красота правды или красота образа? Или - иначе: образность красоты сильнее или слабее той же правды? Верещагин - за правду. Она ужасна. Мне, покарябанному, это хорошо чувствуется. Как у Вуди Аллена: то ли плакать, то ли смеяться. Что, приехав, расскажу жене о красном следе от удара. Бабка ударила тросточкой? Да она рассмеется мне в лицо.
Иду вдоль Фонтанки. Спуск к воде. На гранитной ступеньке брошены две банки из-под пива и, в середине, целлофановая, наполовину пустая, бутылочка «Кока-колы». Остро пахнет мочой. Намереваюсь склониться к воде, ополоснуть ноющий рубец. Собираю хлам, выхожу на тротуар, сбрасываю его в урну. В ней беру полуторалитровую пустую бутылочку, спускаюсь по ступеням к зассанной площадочке. Наливаю воду в бутылку, потом снова, снова. Ополаскиваю гранит, чтобы заглушить запах испражнений. Сверху несколько людей смотрят за уборкой. Полностью вонь не устранить, но она ослабла. Обращаюсь к зевакам. Прошу выбросить сосуд в мусорку. Находится гражданин, взявший бутылку за горлышко и выбросивший ее. Приседаю на корточки, вижу, как бежит вода. Хорошо видны камни, песок, длинная железка. Черпаю ладонями воду, умываю лицо, стараясь попасть на болячку. Вода с Ладоги ледяная, холоднее, чем в Финском заливе. В этот «лед» полез бы, предварительно хорошо подумав. Боль утихла. Добираюсь к памятнику Пушкину. Становится тепло.
В декабре, когда авиарейсы на Неаполь, Рим, Париж идут полупустые, есть, где разгуляться нищему студенту. Денег наскрести удается, и очереди в Эрмитаж и Русский наполовину состоят из европейцев. Скрашивая жестокую случайность жизни, решаю посетить экспозицию «Искусство Великого Новгорода эпохи святителя Макария» в корпусе Бенуа. Хорош музей русского искусства. Да только помещения гардероба малы. В последнее время женщины, работающие гардеробщицами, как-то откровенно недружелюбны - к посетителям, друг к другу. Хочешь сдать одежду, есть свободные номера, но слышишь: «Пройдите в соседний отдел. Там одежды почти нет». Говорить, что и здесь есть куда повесить куртку. - бесполезно. Черный лак прилавка отражает такое ужасное недовольство и отвращение к тебе, убогому, что никакой Верещагинский умирающий солдат не составит конкуренции агрессивной пожилой работнице.

СЛАБИТЕЛЬНОЕ

Покаянье – лекарство отличное,
Боль пред смертью: покайся – пройдет.
Окончание муки приличное:
Извинился – и в вечный полет.

Кайся, кайся, ведь знаешь – нагажено,
Подлым был, измывался и лгал.
Сколько судеб тобою посажено
На страданий занозистый вал.

А попробуй-ка так, не раскаявшись,
Не сморкаться пред смертью, не ныть.
Так, чтоб проще тебя, не намаявшись,
Скинуть в яму и тут же забыть.

Зло – дерьмовый запор, и слабительным
Не облегчишь злодею финал.
Был поганцем лихим и стремительным,
Так же резво, как жил – и пропал.

Пусть не врут запоздало вопящие:
«Он же – черт, осквернитель невест».
Не покаются изверги спящие:
Страх плебеев им память и крест.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 77

Просыпаясь, чувствуешь возраст. Увидел неприятный сон - мозг «горит» в возбуждении, и, в ранние годы, моментально «разогревается» вся периферическая нервная система. Продрал глаза, вскочил. Не ударишься о край кушетки ногой - удачно проникнешь сквозь двери. Когда тебе под шестьдесят, необходимо некоторое время, чтобы руки-ноги подчинялись голове. Мутные видения не исчезают. Даже проснувшись, вспоминаю странного типа, с которым полез на чердак и чуть не погиб. Этот персонаж превращается в наркодилера, снабжавшего рок-группу «Black Sabatt» кокаином. Ребята записывали четвертый альбом в Калифорнии, на вилле, принадлежавшей семейству Дюпонов. Вижу молодчика, как живого: короткая стрижка, темные очки, белая рубашка с голубым галстуком, узкие брюки и темно-коричневые ботинки. В голове происходит разговор Джона Осборна и парнишки. Нанюхавшийся наркотика уроженец города Астона (Великобритания) спрашивает поставщика дури, не полицейский ли он. Мой паренек, «образовавшийся» во сне, бодро отвечает, что работает на правительство Соединенных Штатов. Осборн чуть с кресла не свалился. Здесь я больно ударился мизинцем о ножку кушетки, взвыл, нога моментально стала «рабочей». Прихрамывая, чертыхаясь, бегаю возле кушетки и тут правым плечом угождаю в шкаф. Дверцы дребезжат, но и грудь, словно после пинка, становится способной к восприятию самого слабого дуновения. Мизинец краснеет, из-под кривого ногтя сочится кровь. Боль утихает.
По телику новости. Показывают Сирию (раздают макароны и постное масло). Вольны парламентарии Украины. Дерутся. Могерини с сальными волосиками бурчит в микрофон. Фотка Трампа из Интернета - что-то в Твиттере комментирует. Остального мира будто бы не существует. Убого. Хожу по спальне, дожидаясь окончательного избавления от боли. Женщина в телике нежно трет ноги, и сизая жилка, стилизованная под хищную ящерку, исчезает под воздействием лекарства под названием «Троксевазин». М. и В. проснулись давно, сидят на кухне. Меня ждет тарелка рассыпчатого творога со сметаной. По радио транслируют запись сказки «Волшебная лампа Аладдина». Слушаю с удовольствием. Печатное слово иначе подталкивает фантазию, нежели слово произнесенное. От печати представления четкие, плоские, словно гравюры, выполненные черной краской. Старые мастера рисовали здания, улицы. От рисунков можно вернуться к напечатанному. Черно-белое кино также ближе к страничке с черными буковками-букашками. Повествование о перипетиях бездельника Аладдина ввергает фантазию в условия пустынно-настороженного восточного населения. Джигарханян, озвучивающий коварного магрибинца, вносит нотку интереса и страха. Вижу не плоскость, а «объем», к тому же вымышленный мир горячего Востока - цветной. Наркодилер, снабжавший рокеров кокаином, чемодан с долларами тают, испаряясь из памяти, и «сцена сознания» впускает Аладдина в белых шароварах, брата портного Хасана, отца Аладдина, в черной рубахе до пят и в клетчатой «арафатке», а также мускулистого джина с бронзовой кожей, вылетающего из старой медной лампы. Как вообще я смог чему-то научиться, если мозг наполнялся десятилетиями образами, красками, линиями! Непроизвольно прокручивались десятки историй, а представления, «разбухающие» на книжных текстах, нагло вылезали на «почве» фантазий. Гранитные валуны «выходят» из прибрежного песка похожим образом.
Брат выглядел молодо, свежо, оттого что накануне постригся. Отправились к нему на работу. День - не солнечный, однако, неровные облака делали деревья, дома будто бы вырезанными из серого металла. Беспощадно штурмовала небо колокольня Никольского собора. По неспокойной воде каналов сновали туристические теплоходы. Оперевшись о чугунные перила набережной, долго наблюдали за суетливым бегом мелких волн.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 43

Шоссе на Выборг чужеродно. Ровное, до неприличия. Показуха. Залив сегодня спокоен. А когда ветерок? Волны не бьются о камни. Северное море под Зеленоградом сдерживает не гранитом, а крупным сыпучим песком. Давно бы берег, со стороны суши, схватку с водой проиграл. Гибкие ветвистые сосны проросли, уперлись, «держат оборону». Метров на десять от воды песок напитан водой. Ноги тонут. Выпрыгиваю на сухое место. Глубокие отпечатки быстро исчезают. В. тоже идет к воде, проявляет неожиданную прыткость, отскакивает от ластящейся мелкой волны. Замирает. Пристально наблюдает, как и его след либо замывается шелестящей волной, либо расползается в слое мокрого песка. По берегу тянутся седые косы намытого тростника, травы, камышей. Волна, отступая, оставляет тонкий пенистый след. Такой же извилистый рисунок повторяет толстая вязь белого, мертвого, камыша. Его, видимо, намыло зимой, когда волны круты и жестоки. Беру охапку жухлой травы, тащу к самой воде. Исполнение правила: в первых числах мая воды Питера - либо Невы, либо залива - должны принять мое трепещущее от холода тело. Вода кажется ледяной. Все же стягиваю куртку, джемпер, брюки. Все это проделываю, стоя на приготовленной подстилке. Берег пуст. Стягиваю трусы. Расставляю руки в стороны, закрываю глаза, оборачиваюсь к солнцу. Слияние с голубым небом, солнцем, блестящей голубой водой. Какая все-таки надоевшая оболочка, наша одежда! Голышом ощущаешь больше - тонкость кожи, ненадежность костно-мышечной конструкции. Что есть свидетельство прочности бурдюка с жидкостью по прозвищу «человек»? Сердце? Мозг? Слабо. Принимая бьющие в грудь мертвые лучи светила, доходит - ничего прочного. Проект тельца убог, его простегивает насквозь любое природное воздействие - вода, воздух, тепло, холод, мягкость, твердость. Природа лепила, да не долепила. В воду-то лезу для пробы - просто ли я кучка влажной слизи. Существенно (хотя и жалко) единственное - недоделанность. Неясно: бросили нас или кто-то, вспомнив, вернется и все-таки сделает нас хотя бы бессмертными. Бессмертие - всего лишь на порядок увеличившееся количество вопросов. Бог в человеческом понимании - кристальная песчинка мироздания. Очевидно, он - такой же бурдюк слизи, а может, рассохшаяся бочка с черным нутром. Прежде чем искупаться в воде, человек купается в пустоте. Однако, пора, преодолевая себя, ступать в воду. В. сунул руки в карманы куртки, смотрит. Ступаю на песок. Он - теплый. Обнадеживает. В Репино, как и по всему побережью, до глубины нужно тащиться долго. Скучно. Надо за что-то зацепиться. Справа - огромные круглые валуны ровной линией «тянутся» по мелководью. Вода из голубой превратилась в прозрачную, как стекло. Песок твердый, испещренный, как стиральная доска, бороздками. Гряда камней велика.
Когда-то, в древности, Посейдона занесло в Северный край. Обозрев убогую местность, бог поспешил прочь. Колесница неслась. На огромной скорости одно колесо приподнялось, и расстроенный владыка морей вторгся в пучину на одном колесе, и эти внушительные валуны - остатки Посейдоновой повозки.
Вот уж и по колено зашел. Минут через десять стоял в воде по пояс, рассматривал сквозь нее гладь песка, да и нырнул с головой. Не настоящее плавание: под животом-то нет глубины. Не то, чтобы тепло, но терпимо. Оглянулся. В. превратился в черную точку на фоне зеленой полосы сосен. Помахал рукой. Он не ответил. Долго бреду обратно. Не угнаться мне за владыкой морей и океанов. Жалкая я песчинка! Хорошо, что есть камыши в подстилке. Надевая носки, не чувствую мокрого песка. И, хотя ноги мокрые, в кроссовках им свежо.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 39

На станции метро «Технологический институт» недавно прогремел взрыв. Телик говорит: «Теракт». Можно ли верить? Взяли и подорвали те же люди, которые негодуют с экрана. Если не теракты, люди успокоятся, начнут размышлять. Пусть мечутся, как загнанные крысы! Беда на потоке - аварии, теракты, несчастные случаи. Дозировка выверена - у нас грохнуло, но и у них (в Штатах) что творится! То ли люди с Кавказа, а может, из Саудовской Аравии. Четко ограниченное время скорби. Рухнул самолет - плачем недолго. Набор: день траура, приспущены флаги, цветы, свечки, лампадки. Раздражают «плюшевые игрушки», миллион рублей погибшим, что-то из местных бюджетов. Помню кадры: санитарный вертолет эффектно садится напротив Технологического института. Дома Измайловского проспекта невысоки, сам он широк. Постепенно, ближе к Военно-механическому институту, высотность повышается, и стена учебного заведения по-казарменному скучно создает для широкой «реки» проспекта что-то вроде ущелья. Переходим к офису «Мегафона», затем к массивному (из коричневого гранита) зданию станции метро. Длиннющий эскалатор подтверждает: железнодорожная ветка проходит на огромной глубине. Место взрыва - ни цветов, ни игрушек. Квадратная колонна пестрит свежей отделкой: выбоины заделаны материалом под цвет гранита. Доезжаем до станции «Черная речка». Стрелялся Пушкин, ранен смертельно, и меня речка смерти (Черная!) всегда теребила, тревожила. Огромные люстры, платформа широченная, купол высокий, накрывает рельсовые пути с обеих сторон, платформу, эскалатор. Памятник поэту чересчур оригинален: лицом похож на портрет Кипренского, закутан в овчинный тулуп (из-под низа торчат острые носки модных штиблет), а выглядит так, как несчастный в коробке с гвоздями. Пыточный агрегат напоминает очертаниями человеческую скульптуру. Две створки. Человека голышом засовывают в ящик, но, чтобы его закрыть, нужно, чтобы гвозди пробили кожу мышц. Избегая черных мыслей, быстро пошел от памятника к эскалатору. С В. оказались в странном месте: дома - постройки семидесятых-восьмидесятых годов прошлого века - перемешаны со зданиями технического назначения, возведенными в веке позапрошлом. Слева от выхода - изящное здание из красного кирпича с белыми фигурными наличниками, таким же карнизом. То ли помещение пожарной части, то ли расположение полицейского участка. Просторная площадь, справа - вереница больших автобусов. Ищем маршрут 211. План: едем до Зеленогорска, гуляем, на обратном пути слезаем в Комарово. Кладбище. Решено: и посещение дома-музея великого живописца. Билет - 45 рублей. Долго едем вдоль домов сталинской постройки. Затем скудная этажность и четкость панелек. Дома коммерческой эпохи. Супермаркеты. Автомобильные развязки, и вот оно - сооружение, затеянное титанами. Небоскреб-игла «Газпрома». В действительности возводится целый город вокруг поднебесной иглы. Расхлябанные тучки не удерживают потоки бледного солнечного света, в салоне светло. Но вершина строящейся вытянутой ввысь пирамиды скрыта в туманной пелене. Даже солнце бессильно осветить начатое возведение небесного острия. Множество этажей не застеклено, но там, где оконная чешуя подвешена, идет голубое отражение. Здорово смотреть на чудо со стороны Кронштадта. Гранитный город окаймляет Финский залив, и со стороны Лисьего носа неземные силы пришпиливают невообразимым шилом город к серой глади Балтики. Эффектнее, чем крученый-верченый, словно винный штопор, комплекс Москвы Сити. Вколотили Александрийский столп - достойно. Вытянули шпиль Петропавловки - впечатляет. Лишних завитушек не требуется. Отрезали дамбой солидный кусок холстины залива, пристрочили острием небоскреба городскую ткань. Не суетливо, солидно, намертво противостоит Ленинград унылой глади северного края.

Заметки на ходу (часть 424)

За эти отношения виноватым себя не считаю. При воспоминании в душе появляется чувство тепла и благодарности – к этой девушке. Думал – раздвоение. Сейчас понимаю – это целое чувство любви. Но к разным девушкам. Ирина неподражаема. Единственная. Через нее вливалось в сердце чувство любви к детям. К моим детям – Вадимушке и Юре.
Collapse )

Питер. 2 - 7 мая 2017. 8

А хитросплетения истории? Интересны, но каждого манит свой уголок Зимнего. Место, где должен обрушиться пол в столовой от бомбы Степана Халтурина. В этом году завели часы, в кабинете, где провело последнее заседание Временное правительство (отделавшееся легким испугом, за исключением Керенского). Полировка овального стола манит потрогать рукой поблекшую белизну. Вот и позолоченные часы на камине. Возобновленный их бег рождает множество разноречивых ассоциаций. Кажется, время революций против безвременья реакции вновь пошло. Народ оступился, ошибся, заплатил за глупость миллионными жертвами. Пора приходить в чувство. Я - прав.
Небольшой зальчик, где еще полтора часа после покушения Рысакова-Гриневицкого умирал Александр Второй. Бюст государя-вешателя-полуосвободителя, мемориальная доска. Шинель царя, прошитая пулей террориста Соловьева. Помазанник божий мчался от неудачника-палача зигзагами, пригибаясь. Порвал шпорой подкладку шинели. Страшные вещи - разорванный динамитом сюртук, сапоги. От брюк остались черные полоски. Встал Александр над смертельно раненным поляком Гриневицким, а ноги в крови, сапоги в клочья, от брюк ничего не осталось. Перекрестился, думал, выжил в седьмой раз. Не вышло.
В цокольном помещении, где в результате взрыва Халтурина погибли десятки конвойных, нынче хранятся мумии и ковры с разных концов света. Проходя через ворота во внутренний сквер дворца, останавливаюсь, оборачиваюсь в сторону Генерального штаба. Незадолго до взрыва Гриневицкого Александр Николаевич заметил: на подоконниках дворца, на булыжной мостовой площади валяются мертвые голуби. Оказывается, на крыше поселился коршун внушительных размеров. Хитрый, чуткий. Подстрелить не удавалось. Но однажды птица угодила в железный капкан. Поднялась, волоча стальную скобу, цепь, пролетела к Александрийскому столпу и там рухнула. Смерть пернатого неприятно взволновала императора. Приказал сделать из птицы чучело, поместить в Кунсткамеру. Через некоторое время и сам попал в капкан народовольцев. Прикидываю: где упал хищник. Каждый раз траектория полета меняется.
Те, кто читать не разучился, отъезжая навсегда за границу, приходят в этот зыбкий храм времени. Концентрация общей памяти и красоты высока, хватит излучаемой энергии для того, чтобы «собрать» разваленное по кусочкам время человеческого существования в единое целое. Путаник и дерзкий публицист, издатель эмигрантского журнала «Континент», Владимир Максимов, отъезжая в западную сторону, напоследок явился во дворец. Восторгам непростого дяди не было конца. Он пытался понять: чудо культуры и ужас истории. С одной стороны - Зимний, а на другом берегу Невы - Алексеевский равелин Петропавловки, в котором скончался Сергей Геннадьевич Нечаев. Разодранный сюртук Александра Николаевича и кабинет его супруги, брошенной императрицы Марии Александровны. Писавшие интерьеры Зимнего, изобразили кабинет Марии Александровны. Обит красным шелком. На видном месте - картина Рафаэля с торжествующей Девой Марией. Теперь работа в Вашингтоне. Однако, кабинет несчастной стараюсь посетить всякий раз, бывая во дворце. Несомненно, картины Леонардо и особенная слабость - Камея Гонзага (III в. до н.э., сделано в Александрии, попало в Россию в 1814 году из собрания Жозефины Богарне).

Питер. 2 - 7 мая 2017. 6

Мы прибываем и отправляемся. Дробим пласт времени. Одна станция - рождение. Конечная, куда прибываем, - смерть. Субъект, переживший «прибытие-убытие» один раз, живет в одном месте. Не переживает и похож на дерево: выросло, рухнуло. Рожи у людей-деревьев каменные, лицевые мышцы почти атрофировались. О времени думать незачем. Проблема в том, что подавляющее большинство людей желают сорваться с простого, прочного поводка одной временной единицы: «рождение - смерть». Они неимоверно смешны и трагичны в этом стремлении: придумали вокзалы, аэропорты, постоялые дворы и морские причалы. Лица становятся суетливы, подвижны. На руках появляются подлые машинки - хронометры. Лохматятся, пузырятся эмоции (успеть бы!), мечется сознание в трех «соснах» категорий (вовремя или нет?). Единица человеческого существования ничтожна, но ее-то и кромсают на микроскопические кусочки секунд, мгновений. Это считается насыщенным существованием. На самом деле - катастрофа. Один в толпе идиотов. Идиот в толпе одиноких. Вот вам и я: идиот в толпе одиноких. Культурными считают себя те, кто выбирает дополнительные станции, тем самым оправдывая суету дробления существования от пункта А до пункта Б (Карачуры). Мозг-интриган шепчет: «Надо!» Берет во временные союзники душу-побирушку, которая вопит, как баба: «Ах, как чудесно!» К ненужным, но соблазнительным, харчевням привыкли, как к табаку. Можно умереть, но источник сладкого «молочка» муравьиному стаду необходимо сберечь любой ценой. Постоянное пребывание на случайных полустанках входит в привычку. Бесцельно болтаться по их каменным платформам - признак высокой духовности и ясного ума. Наркотическое опьянение. В действительности - наоборот: вернейшее средство расчеловечивания.
В. в черной курточке. Я - в зеленой. Ничтожества. Заскакиваем в десятый троллейбус. Шины шипят. Свободных мест нет. Стоим, просунув руки в петли, развешенные по поручням. В Ленинграде, в отличие от Москвы, - кондукторы. Билет 39 рублей. Проплывает кинотеатр «Художественный», Музей современной истории. В окнах - восковые портреты исторических «звезд». В северной столице популярны омерзительные музеи восковых фигур. Часто лепят голову Екатерины Великой и Григория Новых (Распутина). Кони скульптора Клодта. Аничков дворец. Солнце вваливается в квадратные окна, скрежещет магнитофонная запись: объявляются остановки. Казанский собор. Канал Грибоедова. Дом книги. Вдали - храм Спаса на крови. Над каналами протянуты тросы с белыми фанерными лебедями - якобы души солдат, погибших в Великую Отечественную. На фронтонах зданий - алые флаги Победы. Арка Генерального штаба. В. спокоен, но, по мере приближения к Зимнему дворцу, в душе нарастает чувство вожделения. Оно благородно, но, все-таки, порочно. «Высокое» вожделение - что-то новенькое. Выскакиваем из жаркого салона напротив Адмиралтейства. Голубое небо наждаком стирает северный город. Еле видимая пыль стираемого гранита превращается в ветерок, в прохладу. Это Север, и зимняя стужа так дает знать о себе. Различаю фигуру брата. Ждет у чугунной ограды, охватившей Александрийский столп. Что-то со зрением. Вдали Зимний дворец являет собой сооружение хлипкое: зелень стен в пилястрах колышется, дрожит. Белые столбы покачиваются и играют. Дворцовая площадь, словно изображена пейзажистом-импрессионистом: руанский собор днем, вечером. То фиолетовый, то голубой. Однажды М. в подобной манере изобразил Китайский дворец в Ораниенбауме - не строение, а пятно. Страшно люблю этот пейзаж. Неожиданно прекрасный ансамбль, окружающий площадь, оборачивается хлипким болотом - дрожит, вот-вот растечется. Правда красоты. Тут место дьявола - стучат молотки. Возводят подиум. Готовят площадь к прохождению военной техники.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 68

Кому взбрело в голову вешать над входом в усадьбу электронные часы - красные, цифры мигают воспаленными углами? Сложную гармонию разрушает маленький, но настырный идиотизм. Направляюсь к противоположной стороне здания. Спуск к реке крут. Лицевая сторона, с парадным входом, в два этажа, а на противоположной стороне этажа три да высоченный цоколь. Парадный вход оформлен под Палладио. Здесь же, среди елей, перемешанных с осинами, взмывает ввысь застекленная ротонда с ионическими колоннами, что на парадном крыльце.
Два года назад из-за белых занавесей, укрывших окна, доносились звуки рояля, слышались нестройные аплодисменты. Музыка заставила меня вообразить, что я хозяин поместья, дворца-усадьбы и широкой лестницы с белыми перилами, сбегающей к невидимой за деревьями речке. Теперь тихо. Лысый дядька южного рода-племени шатается ради удовольствия по парку. Надо бы суетиться среди делегатов, заводить знакомства, крутиться в одной группке, в другой с фальшивой улыбочкой. Но вдыхаю глубоко прохладный воздух, напоенный запахом прелой листвы, слушаю щебетанье птах, глазею на небо, покрытое серой ватой клочковатых облаков. Весна - в светло-серых барашках не чувствуется свинца, как это бывает в конце ноября-начале декабря. Просто легкий пепел зимней тяжести забыли сдуть с небес. Солнце скрыто за облаками, но не наглухо. Пробивается, мерцает плохо надраенной бляхой. Спускаюсь. По еловым веткам скачут две белки. Одна взяла передними лапками шишку. Уставилась настороженно на меня, шаркающего по плитам ступеней. Зачем-то говорю: «Скачи. Не бойся. Не отниму». Белка не сдвинулась с места, проводила блестящими черными глазами.
Белая лестница кончилась. В специальный проем можно спуститься на тропинку, ведущую к ровной асфальтовой дороге. Ползет большой автобус, голубой, китайский. На борту надпись: «Скай лайн». Тропа широка, вытоптана, грязна. Иду, шурша по листьям, сбоку. Черные деревья, ветки, как вздувшиеся вены. Прикидываю, как сушили их зимой морозы. Сейчас - оттаивают.
На подошвы все-таки набрал грязи. Сбежав на асфальт, топочу ботинками, оставляя следы. Металлическая лестница. Над ней, полукругом, надпись: «Тропа здоровья». Под лестницей, налево, - взятый в каменный желоб родник. Поднимаю веточку, зачерпнув рукой воды, брызгаю на ботинки, счищая оставшуюся мокрую землю. Вода студена, ломит пальцы, но воды нужно еще и еще. Замочил носки, зато ботинки чисты. За родником - поляна. Трава длинная, сверху желтая, снизу сырая. Стелется, словно мочало. Река, разливаясь, захватывает и поляну. Гниют стволы ивняка инвалидные, скособоченные, гниющие колоды, пеньки, похожие на гнилые коренные зубы. Чистыми ботинками - да по мягкой павшей траве. Берег крут. Истра изгибается в этом месте, словно толкает почву с кривыми деревьями овальным, сильным плечом. Поверхность спокойна, но ощущаю гудение водной толщи, наподобие электрического тока. Толкается, вздыбливает, неизвестно зачем, берег и несется блестящей змеей вдоль - снова гудеть, толкаться. Вот почему Харон перевозил души умерших через речку, в царство мертвых. С древности ощущаем: река быстра, да мертва. Жизнь быстро пролетает, а смерть - вечна.
В фойе перед актовым залом гудит толпа. Появились О. и С.П.. Спрашиваю: «Где Л.? Срочно нужно увидеть». О. показывает: «Вон». Ловко огибаю монументального Делягина, блестящего очочками, Газзаева в лаковых ботинках, священников, военных, неведомых казаков, Конкина в несерьезном пиджачке, достигаю Л.. За ним появляется Д.З.. Из гула голосов выхватываю обрывки: «Это вам кажется, что религия - про добро и зло. Нынче и христиане - потребители. Умирать страшно. Вера смягчает безотчетный ужас. Как «Вольтарен» боль в суставах».
По стенам зала - цветные квадратики. Кресла красные, мягкие. С.П., как всегда, страстно общается по сотовому: «Ну, делайте. Я, что ли? Вообще, в Москве». Видит меня: «Садись, Юрьич, для тебя место занял». Над сценой - триколор, державный орел. Появляется Миронов с женщиной по фамилии Великая. Заседание начинается.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 59

В третьем номере «Народной воли», вышедшем после неудачного подрыва царского поезда и до террористического акта рабочего Степана Халтурина, вновь изложены программные положения партии: она - социалистическая и народная. Только на социалистических принципах можно достичь всеобщего материального благосостояния, братства, всестороннего развития личности. Никаких царей и наследников. Свободная избирательная кампания, разносторонняя агитация разных партий и общественных движений, Учредительное (представительное) собрание, которое подчиняет себе и контролирует исполнительную власть. Постоянно действующее народное представительство. Местное самоуправление. Важнейший пункт - самостоятельность крестьянского мира, как экономической, так и административной единицы. Земля - народу! Общенародная собственность на землю. Заводы, фабрики - в руки рабочих. Полная свобода совести, слова, печати. Всеобщее избирательное право.
Одно печально - большинству на эти программы наплевать. Необходимы потрясения, чтобы расшевелить людишек. Как? «Чернопередельцы»: долго их провещать. «Народовольцы» взяли формулу Вальена: «Общество имеет только одно обязательство относительно государей - предать их смерти». Революционеров мало. Люди пересекались, обменивались идеями. Плеханов, узнав о взрыве Халтурина, о котором писала вся мировая печать (вместе с Александром Николаевичем могли погибнуть родственники: граф Гессен-Дармштадтский, брат императрицы, князь Болгарский, из тех же немцев), заявил в январе 1880 года: «Остановить на себе зрачок мира - разве не значит уже победить?»
При взрыве провалился пол во дворце, погибло одиннадцать солдат и пятьдесят ранено. Противоречия между Плехановым и Исполнительным комитетом были глубоки. Владимир Ульянов, оценивая тактику революционного террора, считал ее бесполезной и вредной, если она не учитывала двух моментов: связь с массовым революционным движением, учет подходящего исторического момента. Ильич понимал под «революционным» моментом не только внешние обстоятельства («тряхнуть» общество могут не выстрелы одиночек, а война мирового уровня и поражение в ней), но и внутреннюю ситуацию в революционной организации. Даже накануне Октября особое мнение выразили Каменев и Зиновьев. Не стоит говорить об отношении к Октябрю Плеханова, которого Владимир Ульянов считал учителем.
Самолюбование, сладкое предчувствие «смерти на миру» для русского революционера значили не меньше чем для купчины и фабриканта прибыль. Энергия революции питалась энергией парней с биржи, торгового дома, заводского цеха. «Сокровище» сакральной жертвы террористы не хотели упускать. Попробуй, собери дикий «табун» молодежи в организацию (а в ней не только первые, но и вторые, и третьи роли). Да надо подгадать к высшей точке общественного возмущения. Ленину почти невыполнимая задача сочетания стабильности партии и общественного подъема удалась. Он победил, а немецкие революционеры «захлебнулись» кровью.
8 мая 1887 года в Шлиссельбургской крепости на помост взошли два молодых человека. Александру Ульянову 21 год, и его повесили. С ним рядом стоял Михаил Васильевич Новорусский. В последнее мгновение казнь была заменена на бессрочную каторгу (царские сатрапы любили так развлекаться). 19 лет Миша провел в одиночной камере крепости Орешек. С каторги освобожден был только Великим Октябрем. Володя не раз «прокручивал» в голове последние мгновения жизни горячо любимого старшего брата. Хуже его быть не мог. Свобода или смерть! Не одиночный террор, но вооруженная диктатура вооруженного класса - пролетария. Сознательное следование идеологии и винтовка рождает власть. Михайлов, Желябов, Ульянов гибли за народ вообще. Владимир Ульянов бился за власть вооруженного пролетария. И, если вооруженные буржуи хотели новую власть уничтожить, тогда - смерть им!