Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Мелочь, но неприятно

Алатырь. Неимоверная июньская жара, огромная городская свалка, пожар, жуткое задымление. У мусорщиков на вооружении дохлый трактор, днем не работает, перегревается. Пытаются растаскивать землю над очагами горения вечером и ночью. Свалке несколько десятилетий, горела неоднократно, как на торфяниках, в отдельных местах образовались пустоши. Как бы трактор в них не свалился.

Крушение

Плещет соком серебряным
Над деревьями луна,
Веет бледной шалью драной
В окна темные она.

Паровоз огнем клокочет,
Струны рельс соединя.
Лес разбуженный хохочет,
В глубь опасную маня.

Строй вагонов, соблазнившись,
Через мост летит, звеня.
Две беды, в снегах укрывшись,
Ждут железного коня.

Хрустнет крюк, котел взорвется,
Кто успеет – помолись.
Жизнь прошла и не вернется,
Жди конца, угомонись.

Дик и страшен бег машинный,
С ним, шутя, играет рок,
Пассажиров список длинный
В царство мертвых уволок.

Крым. 2 - 1 августа 2017. 78

Болтаться в волнах не зазорно. Хуже созерцать с берега. Доказательств требует и не очень приятное. Из тихого закутка трусливо вещать о своей ничтожности - несерьезно. Испытать ничтожество на собственной шкуре - куда как убедительнее. Мысль, высказанная гипотетически, приносит малое удовольствие (или расстройство). Нет стимула ни к жизни, ни к смерти. Ужасное, прочувствованное на плоти, вызывает жуткое желание покориться, пасть на колени. Грандиозное - родня страшному. Постижение этих соотношений побуждает к мыслям о рае и аде. Человек, убедившись в правоте зла, экспериментируя, резок, подвижен, склонен к подвигам. Тихо смердит интеллигенция, боясь на себе ощутить беспощадные удары волны. Восторгом полнится душа: я и книжки читал, и в волну ныряю. Вот почему так тянет к морю и в горы. Уж валяло меня морюшко, валяло. С трудом со скользкой зелени выбрался на сухое. Волнорез двухступенчатый, вдоль бежит неширокий гребень. Прикрывает от ветра, тихо за ним. Стащил матрас, ласты, улегся, утомленный, уставился в небо. Задремал. Очнулся от проглянувшего сквозь тучи солнца. Из клубящейся сумятицы вонзился в шевелящуюся морскую даль прямых, как стрелы, лучей. Вонзаются в водную мякоть, и в месте попадания будто начинается кипение. Прореха в небесной шерсти расширяется, свет теряет четкость, присутствует всюду, словно дух. Матрас покачнулся. Расстелив на его краешке полотенце, присела женщина средних лет: «Можно? Не побеспокою? - смело спросила весьма симпатичная брюнетка. - Устроюсь с вами. На бетоне жестко». Если б была уродина - возмутился бы. Не бывалые, не старые симпатяшки - самое то! Напустив безразличия, процедил: «Да хоть рядом ложитесь». Брюнетка: «За просто так? Или услуга за услугу?» Я: «Предупреждаю: жаден. Денег не дам». Она: «Поняла сразу! Но тогда за мягкий матрасик должна уже я?» Продолжаю неожиданный разговор: «У вас тоже с долларами, чувствую, не густо. Иначе бы не рассаживались на чужие лежанки, - и, с издевкой, - а вот про море на картине «Плот Медузы» Жерико - рассказывайте. Тогда не прогоню». Неожиданно для меня, соседка начала: «Экий вы позер! Нехорошим интересуетесь. Картина написана по газетным отчетам о трагедии. Суть торгашества - нездоровые эмоции не участвовавших. Делакруа такой же тип. «Резня на Хиосе». В Греции, в отличие от Байрона, там и погибшего никогда не было, а мастерство поставил на поток. Не участвовал, не был ранен, деньгу огреб. Академия! Правильно ненавидели. Про греческие события Делакруа также узнал из газет, по ним и писал. Марианна полуголая - и там, и там. Так что зеленое море у Жерико также газетное. Такого не бывает. Смерть, написанная ненатурально, должна пугать, а не пугает. У Айвазовского, при всей кабинетности, пучина в сто раз лучше». Слегка удивился, но уже был обезоружен: «Не соглашусь с вами во многом. Но ведь вода у Жерико, действительно, ненатуральна. За то, что поддержали разговор в интересном русле, дам вам не только сидеть, но и поплавать на матрасе». Женщина, обиженная, резко поднялась: «Больно гордый, прямо учитель. Не нужен ваш матрас». Солнце выглянуло полностью, длинные волосы дамочки сияли в его ореоле. Хороша и решительна. Бросив наигранную вялость, забеспокоился: «Не обижайтесь. Учить не собираюсь. И можете плавать, сколько влезет. Вижу же, умнее вы меня. Что же мне все бунтарки попадаются! Жена такая же егоза. Отдохнуть хочется». Гражданочка смягчилась. Солнечное море начало успокаиваться. Тени кипарисов стали длиннее. Помог спорщице устроиться на «Интексе». Лицо ее сделалось детским, радостным. Натянув ласты, нырнул рядом, ушел глубоко, в таинственные заросли водорослей.

Мелочь, но приятно

В партию влились новые члены, которые являлись сторонниками писателя Захара Прилепина. Познакомился с ребятами: самостоятельные, обеспеченные люди, некоторые из них владеют обширными фермерскими хозяйствами. В подарок от них получил экологически чистое постное масло собственного производства. Бутылка треугольной формы, продукция называется «Новичок». А на этикетке эмблема ФСБ.

Заметки на ходу (часть 475)

Туристический бизнес. Туристические фирмы или расправа с кайфом. Обрядовый театр. Туристический сезон. Италия – аттракцион: холодная вода на голову бедному Гоголю (не он ли и есть православный младенец?). Туристический сезон с 4 мая по 19 октября. Иванов не ехал в Россию двадцать лет со своей картиной, потому что в Италии всегда туристический сезон. Роден был уверен, что Италия – страна дождей. Щедрин – нет. Тепло – взятка северному человеку.
Collapse )

Цензура

В каждом цензор сидит прихотливый,
Мелок, сволочь, ни цвета, ни масти.
Глубь души превращает в могилу,
Жизнь калечит, кромсает на части.

Папа глупости, трусости тетка,
Вбит, как гвоздь, в тело белого тушку,
Жестковат, как железная щетка,
Подтеревшая вольности юшку.

Цензор вечен, он дан провиденьем.
Да, дурен, но храпит от гордыни.
Только пикни, он грубым движеньем
Рубит бошки, как спелые дыни.

Кто там прыгнул? Сравняет любого:
Батю – сыном, братана – сестренкой,
Кровь за кровь, не щадит и родного,
Мертвых сбросит в глухую сторонку.

Лучше сразу понять: это скучно
Потакать неразумным желаньям.
Веря в вечную жизнь, несподручно
К той, с косою, идти на свиданье.

Лезем сами и к смерти,
Мыслей нити безвкусны, как сено,
Кровь сгустеет, и сердце не вертит
Алый сок по забившимся венам.

Ограничь и себя, и собрата,
И собратьев неумную свору,
Так, чтоб тихо, без воплей, без мата
Отыскать свою тихую нору.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 53

Дом писателя опалил тайной. Может, прост был писатель. И я не очень сложен. Проблема в том, что даже пустые люди различны. Умным и разделенным легче осознать несовместимость, хоть частично загладить неустранимую трещину. В этом смысле стоит читать умные книжки - прекрасное терапевтическое средство. Дураку с дураком сойтись труднее. Тяжело наблюдать разлад между неумными: вопли, крики. Напьются - берутся за топоры, лупят собутыльников молотками по голове. Попытка сожительства простоватых особей привлекает (насильно, от соседской ругани за стенкой, никуда не денешься) остротой конфликта. Сложность матерных конструкций, точность беспощадных оскорблений, раскаленная ненависть. Театрально. Емко. Трагедия, из которой древние греки слепили театральные представления. Трещины разделяют родителей и детей, жен и мужей, братьев, сестер. Писатель тем великолепнее, чем полнее раскрывает в книжке самого себя. Это может быть универсально чувствующий Миллер, мастер собственных мыслительных спецификаций Джойс. У Шмелева иное - беззаветная любовь к сыну. Всеми силами стремился Иван Сергеевич уничтожить неодолимую разность натур. В маленьком домике умирал его сын. Отсюда взяли его и расстреляли. Бела Кун и его секретарь Землячка, дав разгуляться матросской вольнице, тем самым способствовали ее усмирению. Отец приложил громадные силы любви, а не помогло. Судьба отняла самое дорогое - белогвардейского офицера-артиллериста. Жалко по-человечески. Но «человеческое» ничтожно, а неведомое непонятно и велико. Поднимаясь на гору сознания, вижу десятки тысяч взбудораженных темных людей. Иванов - «Бронепоезд 14-69». Матрос Сашка (Никоненко) в «Красной площади» Ордынского. Наталья Сергеевна Климова, эсерка-максималистка. Приговорена к смерти, но бежала из Московской губернской женской тюрьмы. Участвовала в покушении на Столыпина в его доме на Аптекарском острове Питера. Премьер не пострадал. Двое его детей остались калеками. Сотня человек ранены. Взрыв был такой силы, что убило двадцать семь человек. «Людоедка!» - завопят многие. Так внутренне, на протяжении четырех томов, «вопил» у Горького Клим Самгин. Климова, подобно Чернышевскому, в тюрьме написала отличную повесть - «Красный цветок». Для буржуйчиков. Наталья Сергеевна была невыносима, как и Сергей Геннадьевич Нечаев. Или народоволец Морозов. В тридцать восьмом году террористку расстреляли. За буржуазные взгляды. Представляю жуткую картину: старуху ведут на казнь. Теперь для мещан она вроде как своя. Я с Климовой и Николаем Гавриловичем Чернышевским, а не с раскаявшимся Добролюбовым. Во вздыбленном страшном месиве из миллионов орущих и дерущихся не на жизнь, а на смерть я - с миллионами. Понимаю судьбоносную бесчеловечность озлобленного класса, готов «вздыбиться» сам. Стоя у алуштинского домика, понимаю: Шмелев - добрый Самгин. Крым ему милее осенью и в зимние шторма. Вид - как у битого ветрами матроса. Последняя российская обитель в пропасти, разделяющей нас в пространстве и времени, маленькая лачужка - мостик, что соединяет нас. Безумное солнце полыхает опасно, подталкивая к короткому самоопределению: несоединимая неразделимость. «Половинки» плавятся, «оплывают» на жаре. Невозможно слияние, но и течь «расплавленным» противоречиям некуда - только навстречу друг другу.
Долго выбирался кривыми переулками на набережную. Сахарная челюсть знаменитой ротонды. На белых колоннах стремятся писать о любви - либо помадой, либо окурками. Что-то вроде «Оля + Петя = любовь». Чисто, бело. Широкая набережная (деньги на ремонт «променада» выделил банкир Лебедев). Ветерок. Деликатный прибой. Огромное количество - яблоку некуда упасть - валяющихся на пляже. Оперся о перила, с изумлением наблюдаю ленивое копошение плоти.

Заметки на ходу (часть 471)

Следующий текст: постановление правительства РФ «О праздновании памятных дат в истории России». И снова приписка – пять миллионов человек в год. Все государственное – миллионы в год. Чем меньше миллионов – тем милостивее государство. Отсюда хитрость мужика. Никому не верит. Ни царю, ни Ленину.
Collapse )

Крым. 2 - 18 августа 2017. 46

Снился яблоневый сад. Солнце и распылители воды между рядами деревьев. Трава свежая, зеленая. Междурядья бесконечны, украшены маленькими радугами. Лучи солнца преломляются в каплях влаги, разбрасываемой из шлангов. Иду долго к горизонту. Никого. Плоды на деревьях зрелые, желтые. Съел бы. Настораживает - яблоки абсолютно одинаковые. Внутренний голос нашептывает: «Не ешь! Гербициды! Ни одного червячка!» Шучу сам с собой: «Наемся яблок - во мне червячков не будет». А голос возражает: «Страшен не тот червяк, которого мы едим, а тот, который нас ест». Я: «Так ведь после обработки моего желудка химией червячков не останется». Голос: «Но и желудка тоже». Прислушиваюсь к совету. Майка от водной пыли становится мокрой. Начинаю мерзнуть, несмотря на солнечную погоду. Радужная, летучая влага повсюду - в воздухе, на листьях, на плодах. С носа капает. Приблизив лицо, внимательно смотрю на прозрачные капельки, что усеяли яблочные бока. Внутренний голос: «В черно-белых детективах дождь льет, как из ведра. Полиция, преступники разгуливают в мокрых плащах, шляпах, греют руки у каминов, в которых полыхает огонь. Жертвы убийц, растерзанные, валяются в лужах. Все-таки у Преминджера в фильме было два коротких эпизода, когда лил дождь». Внутренний голос: «Правильно. Люди мокнут под потоками воды, а ты промок на жарком солнце, хнычешь. Иди мокрым спокойно, уверенно». Я: «Но куда? У сада конца и края не видать!» Голос: «Ты уже пришел. Только двигай ногами, пока не поймешь, что уже пришел. Солнце - знак Вселенной. Оно человеку всегда. Все его ждут, а оно обманывает. Дождь - дитя земли. Свое, человечье, это дело - дождь. А его бездельники не любят. Мертвое им желаннее, чем живое». Я: «Значит, полицейские под ливнем - это не мрачный сюжет, а радостный. Он - про жизнь». Голос: «Конечно. Самые умные и человечные в душе имеют тоску, а в кино снимают дожди, осень, опавшие листья, мрак, зонтики над головами дамочек. Молодец, не ешь яблок. Они сладкие, но мертвые. Кстати, это сад, посаженный австрийским послом. Разве не знаешь? В Крыму есть австрийские земли». Я: «Наши австрийские сады?» Голос: «Ты же вспомнил кинорежиссера «Лоры». А он - сын прокурора Австро-Венгерской империи. Из-за тебя император Франц-Иосиф обратился к царю Николаю, а тот выделил империи австрийцев обширные крымские территории». Тут рядом со мной, буквально на соседнем пределе, вырастает массивное коричневое здание. Подхожу к дверям. Надпись: «Посольство Австрии». - «Чертовщина, глупость! - думаю про себя. - Пошлая «Алиса в стране чудес». Сказки для серьезного человека…». Вдали смех: «Ха-ха! Это ты-то серьезный? Только тебе могла присниться подобная чушь…». Очнулся. За окном ярится далеко не раннее утро. В открытое окно прямо-таки рвутся виноградные листья. Орут играющие дети. В каменной голове решение: «И сегодня купаться не пойду. Еду в Алушту». Тут же накатило тяжелое, крымское - кровь на каждом метре несчастного полуострова. Под Алуштой ранен в голову турецкой пулей Михаил Илларионович Кутузов. Земли венгерского и австрийского посольств. Ничего удивительного. Еще раньше русских и турок яростно бились генуэзцы с войсками княжества Феодоро. Про Великую Отечественную и не говорю. А гражданская? Тут же умер сын-туберкулезник писателя Шмелева. С полуострова же и Андрей Желябов. Неспокойный край, солнечный. Лучше бы здесь весь год шел дождь. Хотя и он не смывает все следы.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 91

Получить корявой палкой по морде и тащиться в Русский музей! Примиряет с намерением неизбежное знакомство с Верещагиным-баталистом, русским реалистом войн и потрясений.
Двенадцать выпускников Академии, взбунтовавшись против лакированного классицизма и прохладного канона, покинули стены учебного заведения. Прямо Рембрандты - тот искал свет не с неба, а из грязных закоулков Амстердама и человеческих душ. Прозывались передвижниками, исповедовали реализм.
Реалистические поиски Васей Верещагиным быстро и легко переходили к натуралистическим изображениям. Гора трупов, поля мертвых, горы черепов. И - уже к веку двадцатому - пограничное, экзистенциальное (не слабее Сартровской «Тошноты» и уродцев Фрэнсиса Бэкона) состояние человека в ужасном промежутке между жизнью и смертью (картина «Смертельно раненый»). Бежит, издыхая, пехотинец, зажал руками рану в левом боку. Винтовка брошена. Солнце Средней Азии, ужас во взгляде. Куда бежит? Зачем? А смерть - вот она, невидима, но физически ощущаема.
Художники, отвергшие классицизм, вскрыли «ящик Пандоры». Что русского у реалистов-славян? Закончен спор европейских снобов: что лучше - красота правды или красота образа? Или - иначе: образность красоты сильнее или слабее той же правды? Верещагин - за правду. Она ужасна. Мне, покарябанному, это хорошо чувствуется. Как у Вуди Аллена: то ли плакать, то ли смеяться. Что, приехав, расскажу жене о красном следе от удара. Бабка ударила тросточкой? Да она рассмеется мне в лицо.
Иду вдоль Фонтанки. Спуск к воде. На гранитной ступеньке брошены две банки из-под пива и, в середине, целлофановая, наполовину пустая, бутылочка «Кока-колы». Остро пахнет мочой. Намереваюсь склониться к воде, ополоснуть ноющий рубец. Собираю хлам, выхожу на тротуар, сбрасываю его в урну. В ней беру полуторалитровую пустую бутылочку, спускаюсь по ступеням к зассанной площадочке. Наливаю воду в бутылку, потом снова, снова. Ополаскиваю гранит, чтобы заглушить запах испражнений. Сверху несколько людей смотрят за уборкой. Полностью вонь не устранить, но она ослабла. Обращаюсь к зевакам. Прошу выбросить сосуд в мусорку. Находится гражданин, взявший бутылку за горлышко и выбросивший ее. Приседаю на корточки, вижу, как бежит вода. Хорошо видны камни, песок, длинная железка. Черпаю ладонями воду, умываю лицо, стараясь попасть на болячку. Вода с Ладоги ледяная, холоднее, чем в Финском заливе. В этот «лед» полез бы, предварительно хорошо подумав. Боль утихла. Добираюсь к памятнику Пушкину. Становится тепло.
В декабре, когда авиарейсы на Неаполь, Рим, Париж идут полупустые, есть, где разгуляться нищему студенту. Денег наскрести удается, и очереди в Эрмитаж и Русский наполовину состоят из европейцев. Скрашивая жестокую случайность жизни, решаю посетить экспозицию «Искусство Великого Новгорода эпохи святителя Макария» в корпусе Бенуа. Хорош музей русского искусства. Да только помещения гардероба малы. В последнее время женщины, работающие гардеробщицами, как-то откровенно недружелюбны - к посетителям, друг к другу. Хочешь сдать одежду, есть свободные номера, но слышишь: «Пройдите в соседний отдел. Там одежды почти нет». Говорить, что и здесь есть куда повесить куртку. - бесполезно. Черный лак прилавка отражает такое ужасное недовольство и отвращение к тебе, убогому, что никакой Верещагинский умирающий солдат не составит конкуренции агрессивной пожилой работнице.