Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 63

Странности предпочтения: пасмурно, сыро, ветрено в городе, залитом рекламными огнями, прошитом отблесками на мокром асфальте - хорошо. Тихие солнечные закаты в сосновом бору - тоже неплохо, да комарье дело портит. Думал, спектакль начнется в семь часов, а оказалось, в восемь. Прогуливаемся по улице Рубинштейна. Идет параллельно Фонтанке. Ветер с реки не долетает, узкая проезжая часть, неширокие тротуары напоминают ущелье. Дома - многоэтажные, воплощают изощренную эклектику. Доходим до подворотни. Во дворе - вход в кочегарку, где работал Цой. Улица не центральная, но «воспалена» многочисленными огнями. Можно в наступившем пасмурном мороке читать книжку. Дело не в рекламе. Беспрерывные магазины, широкие окна кафе, ресторанов. Глазеем. Жизнь кипит, и жизнь молодая. Тонкие девицы аккуратно цепляют вилочками с квадратных тарелок азиатскую еду зеленого, белого, красного цвета. Осторожно, чтобы не повредить помаду, отхлебывают кофе из миниатюрных чашек, жеманно потягивают рубиновое вино из высоких фужеров. Никто не хватает руками толстые куски пирогов, склоняясь над блюдами, чтобы не уронить картошку и мясо на пол. Не видно котлет, макарон, черного хлеба.
С девицами сидят молодые люди, уже, отчего-то, усыпанные благородной сединой. Джинсы, клетчатые рубашки, джемпера тонкой шерсти. Дешевых Макдональдсов не наблюдается. Из окон пластами вываливается диковинное освещение - светло-фиолетовое, бело-голубое. В сиянии, за промытыми стеклами, стоят живые елочки. Оригинально: живая зелень деревцев-крепышей, покрытых синим и воздушно-серебристым. В соседнем заведении - лошадки, усыпанные мелкими огоньками, тянут сани с Дедом Морозом. Снегурочка присутствует, однако выглядит девственница неоднозначно в присутствии бородатого крепыша. Дедушку морозного бугаек в саночках не напоминает. Во всех заведениях масляно, сыто отсвечивают желтым, светло-коричневым бутылки различной конфигурации с виски, текилой, коньяком. Горлышки сосудов с ликерами увенчаны металлическими пипочками, делающими струйку алкоголя, добавляемого в коктейли, тонкой. Парни в белых рубашках, галстуках-бабочках смешивают в баклажках сладкую патоку.
Седой молодняк в джемперочках трезв. Подруги пьют вино. Кто-то уставился в ноутбуки или вяло шевелит губами, поддерживая беседу. О чем говорят, из-за толстых стекол не слышно. Богатые бездельники. Дорогая улица.
Доходим до помещения знаменитого некогда рок-клуба. Поворачиваем обратно. Дом с массивным выступом на уровне второго этажа. Хищно горит малиновым надпись «BAR». Девушки в распахнутых пальтишках, на ножках-палочках, покуривают «Гламур». Сбивая пепел, постукивают сигаретами о край бронзового столика. На нем, бронзовая же, печатная машинка «Ундервуд». Поднимаю глаза от печатного станка - бронзовое изваяние Довлатова. Если бы Высоцкий не пил, дожил до наших окаянных дней, ходил бы под ручку с Улицкой и Татьяной Толстой. Довлатов песнями об Отечественной войне не прикрывался. Появилась возможность - превратился в изменника (радиостанция «Голос Америки», Вайль, Генис). Людей не любил. Собутыльники были. Друзья отсутствовали, поскольку писать мог кратко, цинично, с похмелья, с такой же, полупьяной и весьма талантливой, сволочью. У ног монумента, сооруженного прямо на тротуаре, окурки, обрывки газеты «Вечерний Ленинград». Да еще хлипкие девушки, толстый я и, пока еще кудрявый, В.. Оружие против трезвых мыслей: утверждать безапелляционно, что черное - белое и, наоборот. Наркоман Высоцкий - поэт Пушкин. Алкаш и, будто бы, страдалец Довлатов - не хуже Антона Павловича. Он в «Нью-Йоркере» печатался. С надуманной ленцой измывался над знакомцами: «Соло на «Ундервуде». Но вот и театр. Время подошло.

Выставка. 51

М. с утра был строг и светел. Намазывал масло на хлеб, пил сладкий кофе. Выставка его картин в Думе открывалась в два часа дня, а до этого был нервный, временной промежуток. Нервничали все. Мама беспокоилась о фуршете. На выставках в Питере фуршеты (выпивка с легкими закусками) разные. Где-то (как в Союзе художников) с дешевой водкой под селедочку. Случается коньячок «Хеннеси» (это в Академии и крайне редко). «Хеннеси» у мамы не было, но и опуститься до дешевой водки она не могла. Было хорошее шампанское, фрукты, кое-что из мясной снеди. Что нести? Что не нести? И пьют ли в Думе? Когда М. защищал диплом - я, мама и В. волновались меньше М. А уж когда М. выставил, по окончании аспирантуры, своего золотого Константина, то мы с братом Олегом (родню на защиту работы не пускали) сидели в сквере, рядом с Академией, уже «хорошенькие». Несмотря на это, чуть ли не подпрыгивали, нетерпеливо ожидая результатов. Камень свалился с души, когда, зайдя в Итальянский зал, узнали итог: отлично.

Как хорошо гуляли мы в тот вечер! Были счастливы так, что утром голова нисколько не болела. И вот еще одно испытание. Чтобы снять напряжение, стал рассказывать о первой русской книге рецептов приготовления блюд. В самом начале семнадцатого века (смутное время) часть бояр решила посадить царем польского царевича Владислава Вазу (сыночка Сигизмунда). Посадили - а тот ни ухом, ни рылом ни в русских обычаях, ни в русской еде. Хороший пир - важная часть дипломатического процесса. На Руси (особенно, как она превратилась в централизованное государство) пиры были знатные. Не то, что у черствых поляков или засушенных литовцев. Недолго просидел на русском троне Владислав. Пинули. Но подробную книжку про русские кушанья сочинить успели. Первая самая важная «хлебная» часть была утеряна, но все остальное сохранилось. Цари едали в те времена лебедей с пшенкой и зайцев с солеными огурцами. О лесных ягодах и не говорю. А уж мед - всем кушаньям был царь.  

М. прервал мои возбужденные разглагольствования. Сказал: «Ешь хлеб с маслом и колбасой». А все же «хлебная» часть поваренной книги была утрачена. От кого в России научились печь хлеб – неизвестно. Но ясно: мама возьмет на фуршет хлеба побольше. Хлеб и шампанское – достойный итог выставки.

Ю., М. и мама набили сумки продуктами и отправились в Думу. Я пошел в музей Востока. Открывался он поздно, и я не успел бы к открытию выставки. Дошел до гоголевского дома. При ярком солнечном свете Гоголь выглядел еще более мрачным и длинноносым.

В Думе уже ждал А. в приподнятом настроении: «Со всеми - договоренность. Будут Драпеко и Сергей Михайлович. Откроют. Потом - сюда. Здесь можно расположиться. Насчет выпивки - не беспокойтесь», - и А. широко распахнул нижние дверки заваленного бумагами шкафа. Сверху - завалено. Снизу - заставлено.

Спустился в широкий коридор между зданием Госплана и новым корпусом, где были развешаны картины. Вот идет депутат Никонов. Догадка меня не обманула. Депутат останавливается напротив Лаокоона, долго всматривается, то отдаляясь от рисунка, то приближаясь. Появился шумный Жириновский со свитой. На ходу бросил: «Кто это? Как звать?» Кто-то молоденький шептал на ухо вождю. Лидер склонил голову к наушничающему, но не остановился. Большими группами, от картины к картине, проходили аппаратные женщины. Пробегали мужички, с тяжелыми портфелями и в галстуках. Лица - утомленные. Внимание - рассеянное. Мне же хотелось, чтобы все и каждый были потрясены работами брата. Было приятно от откровенных восторгов, безудержного восхищения, грубой лести. Но уж и Никонов с Жириновским было неплохо. Расставили аппаратуру, микрофоны. Появились телевизионщики, фотографы. Людей становилось все больше. Подошел Шурчанов, Николаева также посетила мероприятие. К микрофонам вышли А. и я. Появилась Драпеко, художники из Суриковского, заместитель Церетели. Наконец, позади А. встал Сергей Михайлович, и выставка началась.

Питер. 2013-2014. 16

Под Новый год с В. и М. впервые посетил «Ленту». Говорят, эти гигантские магазины однотипны на всей территории страны. Метро «Балтийская» - и сразу направо, в ста метрах. В Украине идиоты с Майдана хотят в Европу. Дело не в Евросоюзе, а в том, что задыхающийся от кризиса Запад хотел бы продлить агонию своего союза за счет украинского хлеба, угля, металла. Если Россия, Белоруссия и Украина (как при Петре и Ленине) объединятся, то вновь встанет вопрос о великой славянской стране. Сорок процентов недальновидных и в России собираются куда-то выехать - то ли в Таиланд, то ли в Сингапур, то ли в Германию. Однако той Европы (или «заграницы»), что они представляют себе, уже нет. Через несколько десятилетий Европа мирно сгниет, распавшись на микроскопические земельки, княжества, вольные города. Половина этого прекрасного кладбища будет залита водой. Англия с малюсенькой Голландией уж точно пойдут под грязные воды Балтики. Неумные - на Запад. Умные с Запада - к нам. В Риме, в Париже видел я эти супермаркеты – «Ашаны», «Спары» - у нас точная копия этих огромных торжищ. Хотите Запада - добро пожаловать в «Ленту». Если вы не любите музеи, а любите жратву подешевле - добро пожаловать в «Магниты», «Перекрестки». Девяносто процентов больных обожают шопинги. Таскают с собой детей, сволочи. Лучше бы они их вовсе не рожали. В Питере вырубили огромный кусок старинных зданий. На освободившееся место всунули гигантскую дюралевую коробку (похожую на гигантский цех), где занимаются торговлей.

На стоянке перед входом все забито машинами, и покупатели выволакивают огромные тележки, забитые снедью, прямо к багажникам своих авто. Темно. Слякотно. Хищно сверкают неоном стеклянные двери, что ведут в торговое пространство. При входе, направо, промышленный ширпортреб, моющие средства, мыло, автомобильные покрышки. Также плазменные телевизоры, обувь, носки, трусы, книжки, видеодиски. У дальней стены - хлеб, длинные французские булки, кавказский лаваш. Там же, у стены - открытые лотки с замороженной рыбой, котлетами, пельменями. А вот слева от входа - сыры и молоко с творогом. Центр - жидкости и фрукты. Пиво, кетчупы. Долго стоял возле не распечатанных коробок с алкоголем. В канун Нового года «Лента» завлекает скидками на пойло. Стою возле шампанского (крымского, по восемьдесят рублей бутылка) и объемными коробками с серебристыми бутылками текилы «Алмера». Обычно пол-литра этой мексиканской водяры 800-900 рублей. А здесь, в этом помещении, выкрашенном в зеленое, - четыреста девяносто девять рублей. Беру шампанского, бутылку греческого коньяка и две «Алмеры» - золотую и серебряную. Сок. Пластиковые емкости с кока-колой.

Стою, заворожено глядя на человеческий муравейник. Башку сверлят вопросы: неужели это происходит со мной? Что я делаю в этой мертвой алчной толпе бледнолицых? Я что же, сам уже зомби? Это мы-то прошли мимо европейского экспрессионизма? И очень хорошо, что  прошли. Неужели кто-то сожалеет, что мы пролетели мимо заковыристых психологических действ? Вот она, гребаная условность, здесь, в этом мега-хлеву, который формально велик, обилен, привлекателен, а по сути, страшен, в действительности - тюрьма. Выхолощена мысль, и оказывается, что безмыслие и дезориентация - самая худшая неволя. Весь секрет «того мира», со всеми его магазинами, чистенькими тротуарами и непонятной погодой, среди вечнозеленых, политкорректных холмов, в том, что создается обман важного. Кажется, что знаешь все больше и о все более прекрасном, но выходит, что это большое о все меньшем и меньшем. Малость жизни в чистеньком закутке превращается в чудовищную скуку электронных устройств, махровых полотенец и джина с омерзительным тоником (бутылочку джина объемом 0,25 литра я, кстати, тоже прихватил). Подкатывая отяжелевшую тележку к кассе, вспоминаю, что что-то нужно взять и для мамы. В «Ленте» есть цветочный лоток. Розы вялы, гвоздики блеклы. Есть целый квартал растений в горшочках. Все-таки выбираю пять грустных роз и минут двадцать толкусь в очереди.   В. и М. весело смеются и машут мне руками. Они уже выпили по бутылочке пива «Левенбраун». На улице подкатываю тележку к троллейбусной остановке. Загружаемся в рогатую колымагу с огромными пакетами и цветами. Троллейбус заполнен наполовину, и поголовно пьяные. Какой-то нетрезвый и старый по-доброму, как родную, посылает свою спутницу на х…    Оба счастливо смеются.

Сундучок зеваки. 92. Ноль часов

Распахнуть ли мне душу с тоски?

Рассекретить заветные двери?

Чтоб не бились нещадно в виски

Мысли тяжкие - чистые звери.

Мне не нужно тебя чужой -

Ты чужою уже не станешь…

Вечной парой бредем на покой

Мимо торжищ и дымных пожарищ.

Вижу долго - неконченый век -

Образ твой, он отчетливо мнится,

Сквозь неясность приспущенных век

Многократно спешит повториться.

Не природой приказы даны,

А любовью тяжелой от сроков.

Бронзовеем восторгами мы:

Нет сомнений, обид и упреков.

Вызревает доверия сплав.

Уваженье - великая тяжесть!

Смерть любовью надолго поправ,

Сомневаемся - в этом ли радость?

Нам известны проказы и блуд,

Грязь предательства, смрад наслажденья.

Но за верность нас тащат на суд,

Упрекая за труд и терпенье.

Оттого-то кипит в голове

Растревоженных мыслей зверинец.

Мы кристальны до рвоты, но где

Безусловного счастья гостинец?

Отчего обоюдный восторг

Неизменно становится тяжким?

Млеем сладко, но в сумрачный морг

Попадем в ноль часов, без оттяжки.