?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: музыка

С Семеновой столкнулся на последнем звонке. Иванов ходил вокруг нее несколько месяцев, а я наблюдал равнодушно.
После последнего звонка отправились с классом в рощу. Семенова начала известные игры с Иванчиком. Юра хотел показать, что он крутой и не боится Геныча. Ира кайфануть Иванчику не дала, оставила его, ходящего нервно, в стороне. Выбрала меня, взяла в оборот. Под ручку расхаживал с ней всю прогулку (она в белом фартуке, я в венгерском костюме, подаренном дедом Мишей к окончанию школы).
Read more...Collapse )
В Неаполе у М. с мамой номер был чист, просторен, убог. Кровати, тумбочки, столик, телевизор на стене. Обширная лоджия. Но за окном распахивается поразительный вид: скалы, увитые зеленью, веселое море. Совсем рядом - как на ладони - остров Капри. В Лидо такой же номер - приемистый, но бледно-голубое море с желтой накипью ласкается у пляжа. Песок покрыт крупной сыпью красно-белых зонтиков. Копошатся людишки. Под балконом - квадрат синего бассейна. Белый кафель, покрытый зелеными дорожками, зеленые пальмы, растущие естественно (не в кадушках). В шезлонгах толстые, в складках, тетки. Визжат маленькие дети.
М. выходит к бассейну. Грузный дед, обросший седым волосом, неловко разбегается, боком рушится с бортика. Словно бомбу сбросили. Вода пошла крупной волной, взъерепенились хрустальные хвосты брызг. Дед выскочил, запыхтел моржом, хрипло прорычал: «Шайзе, шайзе». Перевернулся на спину. Увидел, что М. снимает, приветливо помахал рукой с крупными часами.
Столовка. Богатый овощами, фруктами «шведский» стол. Обилие блюд (будто бы бесплатных) - зримое, демократичное. Свобода воли - выбирай колбасу. Свобода слова - пей соки, чаи, а иногда и вино (красное, белое). Целеустремленный коллективизм (даже в форме автократии) - тетка, бадья со щами, поднос с котлетами, кастрюля с макаронами, чайник с компотом. Много (это уже русское) хлеба. «Будет хлеб, будет и песня». За южными рубежами не скажут: «Бери, что хочешь, и горлань «Феличиту». Отечественная обжираловка целеустремленнее, влечет авантюризмом (водка тайно, с риском, разливается под столом). Блюд всего три. Могли бы накрошить всего, да времени нет. «Нам хлеба не нужно - работу давай». У подножия Везувия гастрономический разврат - сиди, не спеши, попробуй того-этого.
Вечером, в цокольном этаже, танцы. Опять все в белом. Но - распарены. Помятый жизнью солист (он же конферансье) поет, плотоядно перекладывая микрофон из одной руки в другую, хиты Синатры по-итальянски. Пожилые немки со своими ухажерами переминаются с ноги на ногу. На сухих, длинных ногах длинные туфли без каблуков. Неожиданно на сцену выскакивают танцовщицы в стираных розовых юбочках. Дряхлые вальсирующие одобрительно покрикивают, хлопают в ладоши. Послышался одинокий свист. Все засмеялись. Танцовщицы крутят широкими бедрами. Рты большие, намазаны алой помадой, женщины скалят квадратные зубы, надраенные «блендамедом». Наши старухи засмущались бы от фривольных трепетаний оплывающих тел. Старики спрятались бы за хозяек, уставившись в пол. А здесь старлетки в белых «лыжах» смешно завибрировали плоскими задницами. Их кавалеры запрыгали петушками. Увидев мещанское безобразие, громко ржу, чуть не подавившись мандариновой корочкой. Мы разные. Наше старичье не выкобенивается.
Городская площадь. Огненные блики. М. говорит: «Фестиваль юных артистов. Мужик с кудрявыми волосами - неаполитанский герцог, настоящий аристократ. Тысячалетний. Рядом, вот, коротко стриженая женщина - жена. Они много лет дают деньги на мероприятие, а сами участвуют в жюри. Лучи прожекторов, как у нас. Девчушки в розовых платьицах, белых колготках, с розочками в волосах, пищат песенки на итальянском. Танцуют, упирая руки в боки. Появились подростки с гитарами. Ломкими голосами проскрипели, кажется, одно слово - «аморе». Убежали. Боялись, что разорвут восторженные зрители? Герцог шикарен, аппетитно доволен жизнью. Складывает холеные ручки, аристократично хлопает. Женушка надменно, как Рамина Пауэр, неподвижна.
Праздник вина. По проезжей части неспешно движутся разукрашенные повозки с большими бочками. Кроме бочек, на телегах присутствуют хозяева и продавцы винных фирм и лавочек. На каждой повозке музыкант - по одной скрипке. На мостовой - виноделы-трубачи. Огромный барабан. Отовсюду тянутся руки с протянутой посудой. Открываются щедро медные, деревянные краники на бочках. Льют розовые, белые, желтые, алые, вишневые струи по стаканам. Не жалко. Угощение. Толпа здорово набралась. Раскрасневшиеся лица. Освещенная прожекторами, ночь оживает, бугрится потными, жаркими вскриками, хоровым пением.
Ресторанчик. «Столетние» деды на отличной аппаратуре играют «Удовлетворение» роллингов. Чувствуется, что М. неуверенно перемещается от стола к столу. Голос влажный, спотыкающийся: «Ма… мама. Ос…ос…торожно. Сядем з…з… здесь!»

Tags:

Десять лет назад в подземных переходах выступали диксиленды. Музыканты несли на лицах следы бурной жизни. Понимал их горькую участь. В Ленинграде хорошо относятся к страдальцам, даже к бездельникам. Но! Пьяница, лодырь должны быть сражены грозным роком. Отличный контрабасист - спился. Замечательный гитарист сошел с ума, а саксофонист измучен туберкулезом и опиумом. Это он не ленится - у него опустились руки в бесстрашной схватке со злом. Он не валяется. Он переживает, как Пушкин в карантинном Болдино. Житель Северной столицы думает: «Знал его мать, отца. Глыбы. Сын - талант, но слаб. Воли нет, и нужно не пинать недоучившегося студента филфака, а пожалеть, накормить, обогреть». Болтаются опустившиеся особи от тети Сони к Евграфу Поликарповичу. С Антоном Давыдовичем рассуждают о фильме «В порту» с молодым красавцем Марленом Брандо. Оба знатока перед «спуском с горки» долго трудились рядовыми библиотекарями в Салтыковке. Или натирали паркет в Павловском дворце. Но суп у тети Сони кончился, Антон Давыдович преставился. Умирать страшно. Берут в руки банджо, скрипку, контрабас. Выходят на мороз, в слякоть. Начинается игра. Процесс «сыгрывания» в осеннюю промозглость тяжел.
Жду. Память «натекает» в пальцы резвостью. Изношенные сердца. Минут через пятнадцать веселье и радость брызжут во все стороны. Горожане пробегают мимо, улыбаются. Рожицы у пьяниц разглаживаются, вид побитых собак улетучивается. Музыка соединяет мостиком инструмент, знание пьесы. Разгорается душа, несет на «крыльях». А теперь оркестрики исчезли. В моде - рокеры: бас гитара, ударник, девица-солистка. Вся аппаратура сворачивается, и команда, на велосипедах, покидает место выступления. Мойка. Станция метро «Невский проспект». Ребята в черном и девушка без головного убора, в тяжелых ботинках. Похожа на Твигги. Работает под Жанну Агузарову. Голос не хуже, будто металлом по стеклу. Слова еле разобрать. Много молодежи и мы с В. и тортом. О вязкой «субстанции» уличного движения и не вспоминаю. Басы хороши. Подскакиваю и я, старый, начинаю пританцовывать. Солистка: «Обман, как камень в висок/ Мой голос предсмертно высок…/ Сок, сок, сок…/ Горячий, красный рок».
Группа со своими текстами - редкость. Мини команды работают на «хитах». Молоденькие совсем, а предпочитают исполнять песни «Короля и Шута», «Гражданской обороны», «Чайфа», «Чижа». Обожаю у Чигракова: «Такая вот, блин, молодость». Берет за душу - и все тут.
Алкашки. Иссушенные алкоголем, с выработанным двигателем. Тетка, падая, хлопает рваными кроссовками по мокрой мостовой. Длинные грязные куртки, кривые шапчонки, спущенные шаровары. Обнявшись – еле держатся на ногах. Расцепятся - валятся на колени, встают, светясь лупоглазыми улыбками.
Автобус пуст. В такое время стариков мало, молодежи почти нет. Ее забыли в тупиках девяностых.
Дома М., наевшись, ждет с записями итальянского путешествия. Огромное блюдо мандаринов. В телике: М. прикрутил камеру к передней корзине велосипеда. Медленно едет по главной улице Лидо. Множество огней расплескиваются из кафе, ресторанов, магазинов. Темный южный вечер, но праздношатающаяся толпа - в белом: тапочки, шорты, маечки, мужские головы, женские лица. Говор - немецкий. М. говорит: «Лидо - город старых немцев-курортников. И ведь не стыдятся выставить напоказ дряблые ляжки. Какая-то первозданная бесстыжесть, детская естественность». В кафе, в ресторанчиках - старцы. Блестят литровые пивные кружки, хрустально звякают фужеры с желтоватым шампанским. Фрукты. Кажется, что ощущаешь запах кофе (кофейные автоматы - везде). М. ведет велосипед, комментирует: «Иностранцы в магазинах все трогают, накидывают на плечи, крутятся перед зеркалом. Но - не покупают. Продавщицы, провожая несостоявшихся покупателей, делают счастливые лица. Не думаю, что рады. Но работа есть работа. Меня настораживает: велосипедист - я один. Им что, два евро жалко за аренду? Хорошие же велики, удобные».

Tags:

Перерыв. Театр - модный, публика непростая. Вот человек с высоким лбом, абсолютно лысый. Свет ламп падает ему на голову. Еще немного, и по стенам побегут блики, порожденные лучезарной костью. То ли Бондарчук младший, то ли Герман юный. Мужчина с лохматой шевелюрой, наполовину седой. Лопочет по-французски: «Ви…и…и, ви…, ви…». Лепет внимательно ловит ширококостная дама в туфлях на низком каблуке и юбочке, которая мала ей. Жеманно говорит: «Видите ли, Пьер... Чехов любил Щедрина, беспощадного сатирика. Но сатириком быть побаивался. Тяжело жил, имел малый материальный достаток. А хотелось… Про город Глупов. Сил не хватило. Смелость заканчивалась на юморесках. Жванецкий…». Француз, у которого взгляд разгорался все сильнее после каждого «Ви…, ви», с налитыми кровью глазами, воскликнул: «Жь-ва-ницкие…е… да!» - «Так вот, - продолжила приемистая, - сказал: от бессилия своего, от бесстрашия. Так и Чехов - и хотелось, и кололось. Оказалось, нерешительность может стать интересной. Занесло Антона Павловича на двести лет вперед. У него никто ничего не знает, и мы - то же самое. Абсурд». Француз: «Мои Чехофф, Тольстой, другь…». Широкая бедрами продолжила: «Наверное. Лев Николаевич такие колеблющиеся характеры ощущал. «Душечку» обожал, включил рассказ в свой перечень произведений, необходимых для чтения. Платон Каратаев. Неприкаянная, бескорыстная любовь».
При слове «любовь» по лицу женщины побежали светлые «зайчики», отброшенные от башки высоколобика. Он как раз проходил мимо.
Маленький мужчинка критически-осуждающего вида - в потертом кожаном пиджачке и черной майке. Из-под нее нагло прет пузо. Несмотря на поздний час, много подростков - мальчиков и девочек, с родителями. Подростки приятны. Не шумят. Тихие. Робко взирают на Даню Козловского (девочки) и Лизу Боярскую (мальчики).
Со второго отделения в театрах многие уходят. У Додина, после перерыва, зрителей натолкалось еще плотнее. Загривок толстого парня, что сидел перед нами, раскраснелся, покрылся испариной.
Сцена с той же качалкой, но стога от потолка опущены на пол. Герои пьесы оказываются (как у Ларса фон Триера в «Догвиле») на улице (двор, сад?). Одна нянька жалеет профессора Серебрякова. Другие ненавидят еще больше.
После окончания представления, в гардеробе оказываемся за коротышкой в коже. От его маечки резко пахнет стиральным порошком. Обычно подобные персонажи обильно поливают себя лосьоном: «Сигнализирует - я чист!» - шепчет на ухо В..
С улицы Рубинштейна выходим на огненно-бурлящий Невский проспект. Идем к станции метро «Площадь Восстания». Натыкаемся, через каждые пятьдесят метров, на круглые рекламные тумбы. Кузьмин в химической завивке. Прямоволосый Дедюля (теперь с симфоническим оркестром). Плющенко пошел путем Авербаха - у него театр на льду. Братья Запашные стремятся выжить на вольных хлебах (тигров-то надо мясом потчевать). Кинотеатр «Колизей» претерпел странную метаморфозу. Теперь это - Центр духовной культуры. Явно не православной. Сектанты (очевидно, забугорные) обосновались: фильмы, цветные буклетики, ребята в белых рубашках и черных пиджаках. На выходе из Центра трудятся служители плотского, предлагают, на цветных листочках, номера телефонов юных гетер. Вот - «Любэ», к юбилею Расторгуева. Аллегрова с ртом-капканом, распущенными волосами. Подозреваю: Ванесса Мэй устроилась в Питере навсегда. Как ни приедешь - тут и она, узкоглазая, с электроскрипочкой. И пожилая Мирей Матье собирается концертировать. Рядом с француженкой - Михаил Ефремов. Написано просто: моноспектакль. У Михаила веселое, чрезвычайно потрепанное лицо.
Меня качает, когда сильно устаю. Неприятно. Устал, и Невский поплыл перед глазами. Занятно. Словно в потоке густой патоки, в которую вклеились праздные прохожие, уличные художники, продавец газеты «Завтра» возле Гостиного двора. Пытаюсь «выдраться» из вязкого плена и нырнуть в низенькую дверь кафе «Север».

Tags:

Последние слова, которые воспринял перед тем, как уснуть: «Лонги… Лонги… Лонги Пьетро». Как молния, полыхнула логическая связка: этот Пьетро - художник… Венеция. После этого - иной мир. Юнг, ученик и соперник Фрейда (ох, уж эти ученики - ненадежные, собаки), о снах писал в мрачных тонах. Сломал ногу. Лежит, а в голове роятся видения. Их унылость, запутанность будто бы вызвана дискомфортом от травмы. Нога болтается, подвешенная на тросике, кровь приливает к голове. Лежать сутками можно только на спине. Юнг вспоминает об ощущениях, существующих в единстве: ничтожество и полнота. В бодрствовании ничтожество «проиллюстрировано» конкретной ситуацией, порождающей ощущение малости. Наорал начальник, а ответить боязно. Выслуживаешься перед сволочью, а у нее – деньги. Не даст денег – нечего будет есть. Особо обидно - чувство малости перед тем, что не познано.
Так же конкретно содержание понятия-ощущения полноты. Взобрался на гору над морем, что перед кручей дает наслаждение, а иногда и восторг. Юнг же свидетельствует - ничего конкретного. Лишь скорлупки понятий. Неконкретность - залог возможного слияния. От этого, даже в сонном бреду, неприятно. Словно предан. Втолковывали одно, а возможно и иначе. Во сне жизнь вырвана из связей мыслей и чувств, а также из полноты и сложности взаимоотношений с другими. Согласен: сон - камнедробилка. Глыбы опыта «перетираются» мозгом, спущенным с поводка, в щебень неведомых событий. Но есть иное. Не фрейдовское и юнговское. Мы боимся вторжения безграничного, в мелкую обыденность человеческого. Колридж утверждал: сон - телескоп, упорядочивающий беспорядочное, ломающий ширмы сознания. Через хаос легко выйти на тайны подсознания. Симпатичное предположение.
С возрастом засыпать трудно. Голова устает, а сна нет. Просишь у мозгового студня: «Не колтыхайся, не скрипи шестеренками, засыпай». Но вот, задремал. Видятся милые глупости. В юности горячие эротические видения, сталкивающиеся с кошмарами. Молодым, просишь: «Пусть будет темнота. Глубокая. Без изображений». Все равно привидится гадость. Отдохнуть - не отдохнешь, только намучаешься. Когда за пятьдесят - не сны, а тепленькое «мелководье». Ты как бы не причем. Мучает тревога: все время куда-то не успеваю. То паровоз уйдет, то самолет улетит.
Пел в опере. В начале видения (и этот позор люди зовут подсознанием, у них, видите ли, звезды выстраиваются в ряд!) властное требование - нужно петь. Заметьте: не кого-то мучить, и тебя не станут лупить, а ты должен петь неважно что. Оркестр в тени уже наигрывает опереточную тему. Пел кто-то за меня, но через меня. «Сдавал в аренду» тело, голосовые связки. Мной пели. Выходило, что вокалом занимался не кто-то другой, а умелый, талантливый, блестящий Игорь. Вся слава мне, а не «арендаторам». На сцене - без страха. Партитуры - никакой. Откуда знаю итальянский - неведомо, ведь листочков со словами не видно. Вместо лиц оркестрантов - пятна. Не раздражают лысинами, возрастом, вопросительными взглядами. Публики не видно, но аплодисменты бешеные. Кричат: «Еще, еще!» Это «еще» начинало приобретать неприлично призывные интонации. Оскорбился. Ни одной партии не повторил (да и «арендаторы» куда-то делись). Гордо и в славе, ушел со сцены. «Обиженно» зашаркали стулья. Некоторые из них упали. У входа - черный лимузин. На мне - шляпа-котелок, белый шарф, в руке - трость. Влетают в автомашину энергичные, пахнущие сеном, люди. Кто такие? Чувство - хорошие друзья. Командую: «В поле! Посмотреть, что в полях! Обещал после спектакля заехать». Вместо водителя за рулем оказываюсь сам. Попали не в поля, а к белому одноэтажному зданию. «Сеннопахнущие» - хором: «Школьный клуб». Стучим в дверь. Не открывают. Ночь. Мороз. В школе - никого. Дверь не заперта. Темные коридоры. Сквозь окна свет луны. В классе проделаны низенькие дверки, двустворчатые. Хотели полезть - не получилось. Снова голос: «Ставил вас на должность министра! Красавец! И поет, по полям летает, в дверь не пролезает. Точно - начальник». Думаю: «Министр, а дверь в клуб не открывают». Все преображается. Клуб горит огнями. Оказывается, это Карнеги-Холл. Оказываюсь на сцене, красив, словно молодой Пласидо Доминго. Проснулись «арендаторы». Как они мной играли басом! Как рычали моим голосом! В зале зажгли фонарики. Неистово вопили. Огромное помещение сотрясалось. «Арендаторы» изнутри сказали: «Хорош! Министр. Оперный гений, да еще и блюзы лабает. Пора выходить на Уэмбли!» Несут на руках. Черный лимузин. Восторженный, ору: «Ребята! Скажите, что за деревня с такими клубами». В ответ - ор: «Лондон! Лондон!»
Отель. Большая кровать с белыми простынями. Засыпаю, будучи внутри сна. Проснулся. Молодая горничная. Кровать скрипит. Объясняю: «Вечером концерт в Париже. Надо лететь, а ноты украли, «арендаторы» исчезли». Горничная распахивает окно, а за ним, прямо в воздухе, порхают полупрозрачные прелестницы. Певуче повторяют «Мы - твои ноты. Нас просили за тобой присмотреть».

Tags:

Опера в концертном исполнении предусматривает легкую актерскую игру солистов. Сопрано графини подчеркивало ужимки важной особы. Мари же изображалась солисткой как простушка. Обучают хорошим манерам. Мари угловата, двигает нескладно руками, пытается поправить тесный лиф платья (грудь-то у нее пышная). Преподаватель-дворецкий (он же - посыльный по любовным делам) лицом играет хорошо, недоумевая от каждой неловкости Мари. Хор лишен возможности двигаться, изображая солдат и маркитанток. Над площадкой (сцена как таковая отсутствует, зал напоминает стадион, на котором концертирующие рассматриваются со всех сторон) черный монитор. На нем бежит строка с русским переводом текста (поют на итальянском). Те, кто наблюдают оркестр и солистов с боков и с тыла, со стороны органа, перевода не видят. Там билеты дешевле.
Мелодия несется «бодрой лошадью». Разрешения благозвучны, аранжировка - сложнейшая. Это сразу ощущается по приятному восприятию базовых аккордов. Зал вместе со зрителями пронизывает ощущение бодрости, интереса к жизни.
Идя к площади Тургенева, после спектакля, В. озабоченно молчит. Спрашиваю, что случилось. В.: «Папа! Ты, как Ленин. Тот выводил нечто классовое из литературы. Даже из музыки умудрялся. Это - помогает пролетариату. Это - мешает процессу осознанно исторической роли. Хорошая же музыка, радостная. Жизнь была ужасная. У Золя про это написано. Да тот же «Оливер Твист». Детский труд, как у рабов. Бесправные тетки. Торгуют детьми. Чудовищные работные дома. Каторга. Жидкая похлебка. Трущобы. Крысы. Эпидемии. А тут - Доницетти с Беллини. Дурацкие либретто. Бравурная музыка. Хэппи-энд. Чего радовались? Заказ?»
Молчу. Музыка привела в равновесие. На время «выпал» из беспрерывного потока размышлений. Девяносто процентов – бред, но продолжаю думать о музыке. Зачем, не знаю и сам.
Надо прикупить выпивки. В десять часов вечера торговля горячительным прекращается. Открыты кафе под названием «Рос Ал». Там выпивка дороже, без скидок. Покупаешь пол-литра. Бутылку передают потребителю. Будто бы, сидя в кафешке, заказал пятьдесят граммов коньяка, потом еще и еще, так и одолел всю поллитровку. Бутылку продают вскрытой. В районе площади таких разливаек три штуки.
На Английском проспекте, возбужденные, с чуть помятым тортом, вваливаемся в «российский алкоголь». Дремлет девушка-продавщица. Дежурный, охраняя покой продавца и заведения, присел на подоконник, под синтетической елкой. Берем ноль семьдесят пять шампанского «Голицын» и пузатый сосуд с надписью «Арарат - пять звездочек». Продавщица просит взять пластиковые стаканчики. В. несет бутылки аккуратно, в вертикальном положении (шампанское открыто, пробку обратно не впихнуть, и напиток теряет газ). Скорей домой.
Площадь Тургенева охватывают трамвайные пути. Погромыхивая колесами, проползает трамвай. Сияет белым светом салон. В нем - кондуктор и два пассажира: «Давай завтра сядем в трамвай и от верфей проедем до конца маршрута. Дешево и сердито. Лучше любого экскурсионного автобуса». - «Поедем, - соглашается В., - если сумеем подняться рано».
Ворота в подворотню дома закрыты. Забыли код звонка. Приходится звонить по сотовому. Выходит во двор мама. Крепко обнимаемся. Мама говорит: «Давно жду. Котлеты два раза подогревала. Понравился спектакль? - спрашивает она. Несколько наигранно выражаем всяческие восторги. М. до сих пор из мастерской не пришел. Вваливается, радостный от встречи, когда пьем чай. Мама пьет шампанское. В. и М. - коньячок с лимоном и тортом: «Сейчас будем смотреть Венецию», - сообщает брат. Вместе идем к телевизору. Старая тетка сообщает про чудесные свойства препарата «Долгит»: «Люблю танцевать, - оповещает намазавшаяся мазью гостей (при этом муж соседки странно вжимается в стул, затихает). - Раньше не могла: боль в коленях. Но теперь есть «Долгит». Натерлась и на свадьбе у дочери буду танцевать всю ночь» (пожилой сосед вжимается в стул еще сильнее). Что-то все-таки у него с «долгитовой» рекламщицей было по молодости. Захмелевший В. мрачно произносит: «Маразм какой! Умудриться присобачить змеиную мазь к свадьбе!»

Tags:

Агасфер

Присмотрюсь - а в округе все было уже,
Хоть художник умел, но рисует повторы:
Вроде чудо - вот ангел в крутом вираже,
Только крыльями чертит все те же узоры.

Ну и песни такие ж, хоть тянутся ввысь
И столетьями стынут, в ночи растворяясь.
Хор не помнит, зачем под луной собрались,
На тугих сквозняках, как на струнах, играясь.

Да услышит ли Боже гундящий мотив?
Сладость веры прогоркнет с такими певцами.
Вдруг Всевышний взревет, полстакана испив,
В пух взлохматит им крылья стальными щипцами?

Те, почуяв беду, под железом пищат,
Но иного, увы, сотворить не умеют.
Кровью легкой исходят, а рухнув, вопят,
Моментально иссохнув, пред смертью стареют.

Но один почему-то, упав, не раскис,
Под хламидою спрятал побитые перья.
Полз до края земного, укрывшись. Повис,
Чтоб в провал не слететь, пил вонючее зелье.

И случилось! От радости оторопев,
Вдруг почувствовал в сердце звучанье иное.
Оттолкнулся и, в бездну глухую слетев,
Стал кататься на дне, улыбаясь и воя.

Черен-черен - таков его нынешний вид.
В темных крыльях живет непомерная сила.
Променявшего небо на землю отныне хранит
Расколовшая скалы сырая могила.

Агасферова глотка лужена в печах,
Вопли ада, предавший, окрест исторгает,
Отблеск света в глазах его страшных исчах,
Но зато в пустоте он рычит и рыгает.

Tags:

Язык безусловен. Пусть примитивное мычание, простейшие жесты. Нет языка - нет людей. Про жесты и мычание: они-то раньше слов, предложений. Боевой сигнал трубы чувствуют все. Как угрозу. Мелодия и внешние влияния - выкрутасы чувств коллективных, изощренность мысли, экономические влияния, идеологии, войны. Музыка - наиболее всеохватывающее отражение всего посюстороннего. Даже безразличная природа отражена в мелодиях. Мало думают об ином. Изнутри-то тоже много чего лезет, ползет, прорывается.
Концертный зал притих. Хлопали - появился оркестр. Первая скрипка (высокий красавец) встал, смычком бережно вытянул из струн звон. Многоголосие остальных инструментов, как ручейки в одно русло, влились вслед за ведущим музыкантом в один поток. Слышно: разница между валторной и виолончелью. Это - внешнее. По внутренней же сути - единое.
Не язык безусловен, а звук, воспроизведенный с определенной целью. Заниматься музыкой - постоянно выяснять звуковое целеполагание. Богатство звучания, его разнообразие основаны на подчинении единому. Исполнители пьес кажутся вольными путниками. В действительности - ровный строй каторжан, вынужденных склоняться перед волей неведомого хозяина, сковавшего их цепью одного единственного звука. Настроились (выстроились) в идеальный ряд по звуковому ранжиру.
Неожиданно вбежал стройный дирижер, занял возвышающееся над оркестром место, взмахнул острой, как стилет, палочкой. Господин имеет средство воздействия - звук. Приказчик невидимого распорядителя звука - дирижер. Его задача - заставить работать звуковое подавление воли музыкантов волей сочинителя. В «Репетиции оркестра» Феллини показана горькая доля дирижера-приказчика. Самый грустный персонаж фильма. У остальных - пианисток, арфисток, виолончелистов, барабанщика - теплится утлая надежда, мелькают в глазах иллюзии, голоса гудошников выдают интерес.
У дирижера нет ничего. Он все знает про глупых музыкантов, о невидимом хозяине и музыкальном рабстве, в котором он постоянно пребывает. Оркестр (тем более дирижер) всегда в черном, словно на похоронах. Сейчас взяли моду выходить на публику в длиннополых рубахах (Чернушенко). То ли от бедности, то ли от стремления чуть ослабить давление благозвучных цепей.
На Доницетти (опера-буфф) руководитель оркестра вышел в классическом, черном, фраке, белом жабо. В руках (уже обращал внимание) - классическая палочка. Удобный пюпитр. Взмах - невольники-оркестранты заиграли воинственно-наступательную увертюру. Басисто агрессивные обороты перемежались свиристением лирической флейты. Но призывные звуки валторны звали к оружию. Перед оркестром - стулья. До начала увертюры появились шесть солистов - четыре мужчины и две женщины. На солистах фраки. Солистки в высоких (по самую грудь), длинных юбках, а на молоденькой - красная шаль. Расселись под громкие аплодисменты переполненного зала, замерли во время исполнения резвого вступления.
В Голливуде популярно симфоническое сопровождение блокбастеров (Алан Сильвестри, Дэйв Грузин, Эннио Морриконе). Доницетти, безусловно, на голову выше достойных людей, обеспечивающих киноряд музыкальным сопровождением. Но тон произведений - один и тот же. С такими композиторами, как Беллини, Россини, Доницетти, Верди, кинематограф, прекрасно подготовленный звуковым рядом, просто обязан был появиться. Сюжет прост. Война. Графиня Беркенфильд вместе со слугами покидает свой замок. А в полку, у капрала Сюльписа, девочка-найденыш, которую гренадеры взяли на воспитание всем полком. Солдаты поклялись, что, когда девочка вырастет, замуж ее отдадут только за гренадера. Мари (дочь полка) выросла в симпатичную, но грубоватую простушку. Гренадеры отловили в лесу Тонио. Посчитали за шпиона. А он оказался хорошим парнем. Мари и Тонио полюбили друг друга. Молодой человек записывается в гренадеры. Армия наступает. Графиня Беркенфильд возвращается в замок. Выясняется: Мари - ее незаконнорожденная дочь. Эта дочка живет в замке у графини. Она желает выдать ее замуж за знатного дворянина. Появляется капрал Сюльпис. Вышел в отставку и приехал навестить «дочку». Он против брака Мари и высокородного господина. А тут появляется Тонио, который прославился в боях, стал офицером, командует полком. За него-то как раз и выходит замуж Мари. Все счастливы. Финал.

Tags:

Иоганн Себастьян Бах - Лютер в музыке. Немецкий отец протестантизма (и протоидеологии буржуазного общества) вытаскивал идею Христа (дядьки, неизвестно как появившегося на свет и таинственным образом исчезнувшего) за счет рациональных доводов. Он по-новому структурировал личность. Бах, вдохновленный делом радикального богослова, иначе выстраивал чувственный ряд. С внешнего начала, не внутреннего (храм - в душе каждого). В деле потребовался разум. Бах обновил музыкальное дело. Раньше рамки звуку задавала обуздываемая вера. У создателя «Брандербургских концертов» место веры занял разум. Безусловная практика фуги - арифметика новой, рационализированной, музыки. «Хорошо темперированный клавир» - «алгебра» звучания. Бесконечно вслушиваясь в органную токкату и фугу ре минор, цепенеешь от странного чувства: работает великий механизм Вселенной. Тебе дали не увидеть его, а услышать и, через слух, прочувствовать. Огромный паровой вездеход проползает мимо. Миллионы придавил. Ты - остался, хотя тоже мог быть раздавленным. Величие немецкого экспериментатора потрясает. Если тебе, убогому, тяжело, то слушай «Органную мессу». Станет не то чтобы еще хуже. Просто тебя, пылинку, вот-вот сдует. Покой охватит сердце и проистекать он будет не от веселого щебетания женских оперных сопрано. Чего рыпаться, если все вдруг стало ясно, а ужас, в который ты ежесекундно погружен, круче не будет. Так что успокойся, стоя на краю обрыва, с которого неизбежно слетишь. Баха (будто бы!) забыли на двести лет. Никто не забыл!
В музыкальной теории есть линия Пифагора. Есть «линия» Демокрита. Бах - явление взглядов Демокрита (а затем - Дарвина, Бюхнера, Спенсера, марксистов разного толка). Имел ли отношение к просветителям, сказать трудно: явление сугубо немецкое. Но вот к романтикам (Бетховену, Шуберту, Шопену) отнести его невозможно, с чисто исторической точки зрения. Хотя немецкий романтизм боязливо оглядывался на титана. В стремлении не быть им раздавленными, они и становились романтиками - слезливо-чувственными извергателями эмоций, по поводу и без.
Дарвин с марксистами побаивались протестанта, «отскакивая» в противоположную от романтиков сторону. Музыка, по их мнению, отражает окружающую действительность. Содержательно, мелодия представляет собой результат отражения преобразовательных процессов и эстетической оценки объективной реальности в голове композитора и музицирующего. От однобокости спасались Вагнер и эстет Ницше. Ребята «оболочку» заимствовали у семейки церковных капелланов. Бах, а нутро - гниловатый романтизм. Иоганна Себастьяна Баха попросту боялись. Через двести лет хватило, наконец, силенок признаться: «Его музыка - алгебра наших изысков в области звуков». Открыли ящик Пандоры. Расшифровали книги Сивиллы Кумской. Пробрались в тайную комнату пирамиды Хеопса.
Опера - дело итальянцев и французов. Немцу баловаться шалостями - не с руки (оперы Вагнера, сознаемся, не совсем оперы, он это чувствовал, требовал дополнить музыку архитектурой, что и разорило Мюнхенское королевство. Фашизм на пике народного энтузиазма совпадает с Вагнеровскими экспериментами. В нынешней «сушеной» Германии явления масштаба Баха, Вагнера, Ницше невозможны. «Заряд» слишком велик. При выстреле разорвало ствол.
Я «боюсь» Баха. Благоговею, как перед Кантом и Гегелем. Будучи человеком сугубо осторожным, средненьким, склонен к «Щелкунчику», Шопеновским полонезам и полькам. Публично заявляю (хотя и стыдно): люблю «Сказки венского леса» и полонез Огинского. Уважаю польскую недомузыку. Близка чувственность Верди. Сотворение мелодии есть процесс интонирования моих несовершенных помыслов. Опасаюсь великого в музыке. Мне подавай Доницетти с Россини. В чувствах - богатый помещик-крепостник прошлого, создавший для потехи в имении крепостной театр. Сам в нем пою и играю со смазливыми пейзанками.
В. уже в зале. Кресла светло-зеленые с круглыми спинками, желтого дерева. Сцена пуста. Пюпитры, как черные стволы камыша на замерзшем болоте.

Tags:

Цветков не рисует, а сорит красками. Короли и, примкнувшие к царственным особам, королевы. Благородные сеньоры. Взбалмошные, тонкорукие маркизы. Хоть бы одна пастушка или пастушок! Но, если у Филонова, великого пролетарского авангардиста, в «Пире королей», за замусоренным столом восседали не люди, а сизые чудовища (вокруг брошенных костей суетились зубастые псы), то Цветков изображал иллюстрации к детским книжкам. Бьет «стекло» красочного слоя на мелкие осколки и, помешав, швыряет со звоном мельчайшие кусочки на холст. Получается невообразимое до бессмысленности месиво. Из этого мусора выплывают царственные особы, материализованные из праздничной мишуры. Множество цветов неопределенного цвета и рода. Зачем этот кропотливый труд бородатому мужику в бандане? Сознательно впадает в бессмыслицу, притворяется детским художником? Для новогодней елки с нетрезвыми красавицами подойдет, но жизнь - не праздник. Когда останется мусор, серый снег, мокрые дороги, туман, сгустившийся до водной пыли, что делать с этими картинками-игрушками? Девушка Подгаевская и дядька Цветков к месту для кофейно-коньячных запахов.
Русская живопись не столько мастерство, сколько отображенная идея. Нестеров - это же художественный Тихомиров. Ге - живописный Аполлон Григорьев. Серов пытался вырваться из круга идеологического, да впал в модернистскую архаику (не Иду ли Рубинштейн похитил быковатый Зевс?). Суриков - русофил до мозга костей. Репин - мастеровитый политприспособленец. Верещагин - эмигрант, но не на Запад, а на Восток. Семирадский, Кодтарбинский – переселенцы в обратную сторону. Кажется, единственная картина, как чисто художественное явление, - «Последний день Помпеи» Брюллова. Остальное, у него же, - на продажу.
В России живописец «прикован» к идее. Репин обучил приспосабливаться к политике ученика Бродского. Бродского рисовал другой гигант сталинского соцреализма - Герасимов. Возникла плеяда антиидейщиков, отвергающих любую идеологию столь страстно, как раньше кормились на социалистическом натурализме. Любой отечественный гигант живописи мечтал достичь высот Брюллова. Каждый, мучаясь, разочаровывался.
В музыкальном заведении представлять хлипкие, бессмысленные затеи чокнутых - в самый раз. Искусство побежденных. Есть нечто общее с оперой, которая будет исполнена. Россини - труженик. Открылось музыкальное поле. Он и пахал. Семьдесят пять опер! Товар качественный. Каждое произведение можно исполнять без стыда. «Дочь полка» исполнили впервые в тысяча восемьсот сороковом году, в Париже. Либретто сочиняли два француза. История полусказочная-полубытовая. Минули времена противостояния двух оперных стилей: классического и барокко. Кто-то говорит, что направления совпадали. Некоторые считают: барокко предшествовало классицизму. Опера-серия (считается, что сюжет произведения серьезный), опера-буфф (иными словами, простенькая комедия, пышно оформленная декораторами сказка). Смешение музыки, пения, декламации, танца. Похоже на Голливуд семнадцатого века - огромные холсты задников, совершенные, по тем временам, осветительные приборы, сногсшибательные костюмы. Любуйтесь изощренными механизмами, заполнившими первые венецианские театры. Сцена вращалась. Люки открывались-закрывались. Грохотал гром. Гремели выстрелы. Сдвигались-раздвигались горы. Затмение. По небу летали не только черти с ангелами, а целые корабли. Вышагивали лошади, запряженные в повозки. Я сам, в семидесятые годы, видел в Большом театре СССР (опера «Князь Игорь») живую лошадь.
Разгоряченная напитками, толпа валила в многоярусное сооружение. Кардинал Мазарини, итальянец по происхождению, приглашал в Париж итальянских летунов, ратовал за возведение театрального здания-дворца. Опера представляла космополитическое явление, порождающее реакцию отторжения. Например, во Франции «держали оборону» против итальянщины Глюк и Жан Филипп Рамо. У них опера приобретала окончательный вид - полный оркестр, увертюра, хор, состоявший из женской и мужской половин, балет. А труженики какие! Рамо, кажется, «выдал на гора» сто семь опер. Не Бородин. Тот все «Князя Игоря» сочинял. Так до конца и не сочинил.

Tags:

Latest Month

September 2019
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner