Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Заметки на ходу (часть 412)

Самым чудесным днем на семнадцатой линии было празднование Нового года. Деньги были. Купили фруктов, конфет, огромный торт. Упор на винцо – крепленое, массандровское. Отдавали предпочтение мадере.
Collapse )

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 32

Погода затеяла игры. Призывает человечьи строения включиться в опасный хоровод. Шизофреник временами производит впечатление разумного существа. Он симпатичен, добр. Но шизофреники (из-за большого количества считающие себя нормальными) чуют опасность одиноких безумцев. Воздух весны - опасный безумец-одиночка. В переулке он прикинулся добрым. Ветер чуть притих, запутался, обессилев, среди громоздких зданий. Серая толчея облаков вытерлась до состояния грязной марли, пропускает холодную синеву, беременную солнышком. Потеплело. Меня обманывать не стоит: голубизна в вышине - не симпатично, а истерично. Чуток изменится настроение капризницы-природы, и вновь - тяжелый обморок весеннего серого безумия. Синь - цвет окончательной гибели, раны, пораженной оторочкой умершей плоти. Из-за малости рады обманываться, тешим тела в сочащихся ручейках тепла. На проезжей части - ряды черных стульев. Их много, словно просыпана темная соль. Справа, у стены дома, сцена. Сверху, игриво, надпись, вырезанная из пластика: «Христос воскрес». Половина мест пустует, на остальных сидят женщины в платочках, с маленькими детишками. Диск-жокеи, заменившие массовиков-затейников, обычно наигранно-возбужденно орут, словно оглашенные. На площадке мероприятие массовое, маленькие детки дают концерт. Ведущая подчеркивает истинную православность - длинная, до щиколоток, темная юбка, мохнатый кожушок, глухая косынка. Елейный голос сочится, будто целебное зелье на раны. Внутри у меня раздергано, нервно. Ведущая же легонько, словно ваткой, протирает лужи раздражения. Усаживаюсь среди детей, тетушек, прикрываю веки, «пью» ушами живительный елей женского голоса. Все, что может воспрянуть, воспаряет, звуки, издаваемые со сцены, универсальны - и целительная благость, и оздоравливающая сексуальность (я атеист, следовательно, попадаю под влияние плотского начала): «А сейчас попросим подняться к нам Машеньку», - воркует умелица-гипнотизерша. Выходит тоненькая, как травиночка, малышка с огромной гитарой, усаживается на удобное для игры возвышение. За инструментом девчушку еле видно. Правая рука становится пугающе длинной, свободно дотягивается до струн. «Машенька, сыграй нам «Василька», - уговаривает ведущая концерт тетушка. Маленькие пальчики еле двигаются, вот-вот запутаются в струнах, но простенький наигрыш исполнительницей выскребается. Под сценой, подперев подбородок правой ручкой, томится мамаша исполнительницы. Обольстительница-тетка вот-вот лопнет от забродившей сладкой любви к дитяти: «А что ты еще любишь исполнять, умница наша?» - истекает соком доброты ведущая. Машенька еле слышно выдыхает: «Полечку». - «Ой, замечательно, полька! Мама нам сказала, что гитара у вас дорогая, семиструнная. Струны не нейлоновые, а натуральные. Видишь, как мама тебя любит?» (мамаша у сцены буквально исходит сиянием, льющимся из глаз). Металлические струны жесткие: «Тебе больно, когда ты репетируешь?» - вопрошает сладкоголосая Сирена. - «Да, больно», - шепчет гитаристка. - «Но ты не боишься трудностей, играешь упорно?» - продолжает Наяда. Девчоночка вовсе теряется, готова расплакаться, мамаша взлетает на сцену, шепчет что-то на ушко, уводит, забирает гитару. «Похлопаем умнице Машеньке, поблагодарим Христа за милость его и доброту», - восклицает самаритянка, колыхнув игриво юбкой. И зрители (ко мне прибавляется четыре мужика) нестройными голосами отдают должное сыну Божьему. - «А теперь танец Кабалевского хочет исполнить Кариночка», - и руководительница чуть ли не выносит почти младенчика, которого и вовсе не видать за виолончелью. Маленькая артистка начинает двигать смычком по струнам. Слушать скрябанье исполнительницы-малышки невозможно. Новые формы работы с паствой явлены наглядно. Колокольня церкви торчит, как перст. Направляюсь в храм.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 31

Сериал - дешевое подобие кино. Памятники наставшей контрреволюции - дешевое подобие людей, деяния которых запечатлеваются несерьезно. В бедных африканских странах военные начальники носят форму пышную, декоративную - не вояки, а убранные игрушками елки. По основным жизненным показателям страна скатилась к уровню беднейших государств. Посмотрите, сколько развелось золотопогонников, дешевых изваяний по городам и весям!
От «игрушечного» Владимира - к старому зданию университета. Факультет журналистики. Мальчики-девочки расселись у подножия памятника Ломоносову. Сажусь рядышком. Слушаю. Девочки (что обидно) выдают все более убогие тексты. Щебечут о том, как пощебетать. Разговор нескольких пацанов заинтересовал. Колючий, растрепанный паренек в зеленой армейской курточке, бравируя лихостью, кричит в запале: «А дела смотрите не в телике! Решили отдать земельку под радиоактивные отходы? Со всего мира везут. Даманский - не отдали, воевали, а нынешние - территориями откупаются. Все, кто наверху, проверку прошли. В элите мира теперь. Но местная сволочь слишком жадная - не щадят своих, миллионы сгинули. Теперь «губу раскатали» и - за границу. Не понравилось, прижимать начали. Нашему правителю - выбирай: ты с нами, кто миллиарды сколотил на глупом народе, или с мировой элитой. Заметался парень. Лафа закончилась. Наступает время выбора. Не для него - для нас. Нас же дохнуть заставят. Им-то что!» Толстенький парень в шароварах фирмы «Карра» оппонирует: «Ты кого имеешь в виду?» Тот, что в военной курточке: «Того, чье имя называть нельзя. Университет дай закончить - скажу. Устроили здесь помойку. Стукачи - среди своих же». Подключается еще один, коротко стриженный, в черной майке (хотя и холодно): «Серый! Зачем стучать! Так орешь - пол-Москвы слушает. И толку! Умник нашелся. А дело? Чтоб не орать, а перевернуть. Что потом?» Мальчик-шаровары: «Ничего не делать? Вот Серый разоряется. А может - провокатор, хотя я его сто лет знаю. С младших классов крикун был. Где был - тусовки срывались. В третьем классе собрались покурить все вместе, попробовать. В тот момент нас классная и накрыла». - «Друг! - орет Серый. - Пошел ты! Ты мне никогда другом не был».
Ухожу под возгласы пацанов. Выйдя из университетского дворика, поднимаюсь к Консерватории. Брюсов переулок. Пробираюсь со стороны маленькой церкви, между доходными домами начала двадцатого века. Все серо, солидно. А вот сталинский стиль - жилище Сергея Лемешева. Дом велик. Приписан к Большому театру СССР. Знаменитые танцоры, певцы, дирижеры. Всунули памятник Ростроповичу. Хороший виолончелист. Зарабатывал (вместе с Вишневской) на антисоветчине. Снова Рукавишников. Этот скульптор позиционирует себя славянофилом-белогвардейцем. Но лепит твердолобых либералов. Если Достоевский у Ленинки опрокидывался на спину, то инструмент виолончелисту служит подпоркой. Стул- седалище, предательски непрочен - вот-вот ножки расползутся. Грузное тело валится не на спину, а грудью стремится вперед так решительно, что стул вот-вот разлетится. И лишь виолончель временно спасает, держит антисоветчика. У Рукавишникова не люди, а деревья. Сильный ветер (истории?) раскачивает их из стороны в сторону. Тесную площадку венчают две «точки» - виолончель-спасительница и церковь Воскресения Словущего (как и большинство московских церквей, итог соединения различных архитектурных стилей в одном).

Заметки на ходу (часть 402)

Любви все возрасты покорны. Про стариков. И про детей. Ромео и Джульетта – дети. Я в восемнадцать был ребенок. Любовь детей - вещь опасная. Экстракт любви. Чистый спирт. И это хлещет ребенок.
Странно - Малер написал «Песни мертвых детей», но они не страшны, а душевны и радостны. Шостакович с «Песней о встречном» прямо-таки.
Collapse )

Заметки на ходу (часть 400)

Питер въедался памятью кожи и мускулов: здесь каждый день ходил Владимир Сергеевич Соловьев – длинноволосый, седой, прекрасный. Свистели снаряды, падали бомбы. Дом, в котором умирала Таня Савичева. Мне посчастливилось не просто пробежаться легкомысленным туристом по этим местам. Прильнул к этим улицам телом – всеми клеточками, всем потом, физическим напряжением.
Collapse )

Заметки на ходу (часть 399)

В конце сентября заселился Юра Седов. Зажили втроем. Юра спал в соседней комнате на разодранной кушетке. Впрочем, когда он спал, было неизвестно. Казалось, в те месяцы он вообще не спал – у него были сложности с английским языком. Преподавательница английского издевалась над бедным Седиком.
Collapse )

Оркестрик

О, как давно струился мягкий свет,
Свеча и скрипка пели воедино!
Поди, припомни, было или нет,
А есть молчанья черная трясина.

Пять скрипок, контрабас, виолончель.
Симфония, пусть скромно, но сложилась.
Сугробы в рост, морозы, не апрель,
Огонь и звук слились - и заискрилось!

Казалось, все, свеченью долго быть,
И звук, согретый пламенем, не сгинет.
Трепещут струны, значит, можно жить,
Пусть лед небес четвертый месяц стынет.

Я жизнью обезличен и убог,
Но пить вино созвучий не зазорно.
Смычок скрипичный трепетен и строг,
Его движеньям следую покорно.

Часы идут, конца блаженству нет,
Зимой светает за окном не рано.
Поблек свечей колеблющийся свет
Смычок концом проник в былую рану.

Терпеть не в силах, бледною рукой
Свечей мерцанье грубо прекращаю.
Не слышу нот, убийственный покой
Вокруг себя, как нелюдь, источаю.

Удушья плен и серый отблеск дня,
Дымок огарков губят скрипок звуки.
И музыканты, глянув на меня,
Спешат уйти, за спину спрятав руки.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 130

В. продолжал увлеченно обсуждать с попутчицей проблемы легких музыкальных жанров. Мол, их возникновение обусловлено тяготами существования. В глухие века в церквях не было развлекательных песнопений, а частушки, бытовавшие среди безграмотного простонародья, к высокому искусству отнести было нельзя. С восемнадцатого века грамотные композиторы взялись за серьезную обработку так называемого фольклора. Экономика развивалась, становилось больше свободного времени, а развитие технологий, образование поднимало из народа специально обученную музыкальной грамоте прослойку разночинцев. Разве Шопен был из богатых дворян? Или Паганини? Вот вам полонезы и вальсы. У нас - все с опозданием. У Чайковского отец - инженер, высокопоставленный руководитель производства. Отец художника Серова - железнодорожный чиновник, пытавшийся писать музыку. Сочинения Серова старшего оказались не очень удачными. Стесняясь, с трудом, через «кухню» в музыкальный оборот, помыв и причесав народный мотив, упорно тащили напевы и частушки, гопак и плясовые в богатые гостиные и залы дворянских собраний. «Народное» не могло существовать без «антинародного», творимого получившими хорошее образование кухаркиными детьми. Те писали сложно, никто не слушал, а музыкальные интеллектуалы (Шенберги, Мессианы и Бриттены) обижались, все глубже окунались туда, куда и Пендерецкий не смог добраться. Трагическую «трещину» замазывали попсой. Но какое встречаем сопротивление - рок и фолк, джаз и кантри. И там - девяносто девять процентов дерьма и совсем немного классных произведений.
Собеседница В. оказалась поклонницей русского рока, сожалела о безвременной кончине солиста группы «Король и шут», но искренне ненавидела Шнура из группы «Ленинград». В. в их творчестве не силен, хитро съезжал на тему «Кино» и «Алисы».
Электричка прилично разогналась, ее раскачивало, входные двери в вагон то раздвигались, то сдвигались. Казалось, чувствую шершавое трение остывших колес о прихваченные стужей рельсы. Народу немного, в Купчино из того, что было, половина сошла. За два сиденья от нас здоровый мужик в распахнутой куртке, черной шапке, натянутой по самые белесые брови. Лицо свежее, розовое, в ушах наушники. В Шушарах ввалилась необъятных размеров бабушка, в цигейковой шубе, властного вида. Сразу направилась к розовощекому. Потребовала, чтобы тот подвинулся. Парень раздраженно выдернул наушники из ушей, крикнул, перекрывая грохот колес: «Что?» Старуха, зло: «Подвинься, сказала». Медленно растекалось по лицу мужчины изумление: бабке нечего делать, пристает, весь вагон пустой, дальняя родственница, обматерить наглую, послать к черту, или дать сесть. Оба - обширны телами. Решение: сопротивляться. Ответ: «Не дам. Садитесь в любом месте. Вагон пуст». Старуха упорно стоит, ждет, когда молодчик подвинется. Парень не обращает внимания. Упертая пассажирка: «Я жду». Все сидевшие (и В. с девицей) замолкли. Послышались голоса: «Гражданка, чего пристали? Полно свободных мест». Старуха слышит, но внимания не обращает. Неожиданно срывается на визг: «Я - блокадница, страдала, недоедала. А ты, здоровяк, сволочь откормленная, места не даешь».
Появились контролеры. Проверяют билеты: «А, и вы здесь, явились - не запылились, ворюги, все начальство жулики, вы - прихлебаи, рабы», - голосила в шубе. Волосы выбились из-под шапки, глаза закатываются, в уголках губ пена. Контролеры: «Вызывай полицию, пусть забирают на тридцать седьмом километре. Тут припадочная». А розовощекого и нет давно. То ли решил ретироваться, то ли билетов не было.
На тридцать седьмом километре трое крепких постовых чуть не на руках вынесли из вагона изрыгающую ругательства тушу в шубе. В окно отходящего поезда видели санитаров. Маленькие несчастья происходят из-за нелепостей. Исторические катастрофы начинаются из-за них же - больные, глупые люди неадекватно реагируют на внешние раздражители.
Мороз, а идем к Гостиному двору, не садясь в триста восемьдесят второй автобус. Начало пятого, стемнело. Идем до Московской улицы, почти бежим, в итоге согрелись. Вот дом, в котором прожили три лучших года жизни. Поднялся морозный ветер. На елке, что перед Гостиным двором, беспокойно шелестят серебряные ленты. Александровский парк, несмотря на горящие фонари, кажется густым лесом. Идем вдоль ограды, минуем Феодоровский городок с храмом. На белом поле - небольшая, но мощная и тоже белая крепость. Башенка остроконечна, торчит из-за стен, как штык - Ратная палата. Это и есть музей.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 129

Кажется, в основе отбеливателя белья хлор. Мороз - отбеливатель. Солнца нет, а глаза режет. Серая громада дома в стиле северного модерна, которым Климов переулок упирается в Фонтанку, высветился, стал похож на седого мамонта. Противоположный берег реки растворился в белом киселе (мороз намешал!). Его почти не видно. Чугунные перила одеты в лохматый иней. Нам - на Витебский вокзал. Так же часто, как с Фабром, встречаются рекламные щиты с дородным лицом Ярослава Сумишевского: «Самый популярный исполнитель русского Интернета», - так рекламируют певца.
Помещение Витебского вокзала сумрачно, таинственно. Чугун перил витиеват, а металлические розетки решетки служат пышными узлами прутьев, изображающих стебли и листья. Поскольку в вокзале пусто, шаги наши гулки и таинственны. Мне до сих пор кажется чудом: пыхтящий паровоз забирается под стеклянную крышу, которой укрыты платформы. Словно холод, все пропитала тайна. Висят поздравления с Днем влюбленных, хотя до него еще не близко. В газетных ларьках, тускло освещенных желтыми светильниками, мерзнут продавцы. Билеты до Пушкина не дороги.
Мелькают платформы. Рядом с нами, на деревянном сиденье, девушка с распущенными волосами. Смартфон. Что-то листает. Пригляделся: снимок - серенький котик. Следом - тощая женщина в махровом халате. Потом стол с бутылками и два осклабившихся молодых человека. Букет тюльпанов. Два выпрыгнувших из лужицы утенка. Маленький мальчик прижимает мячик, милашка. Лебеди. Скопление серых уточек. Заметив меня, приглядывающегося, девчонка демонстративно повернулась к окну. За ним сгущается вечер, распалилась синим луна. Проскочила малопонятная надпись на стене крупноблочной многоэтажки: «Лакотт». Не все зайки возвращаются из леса». Девица - зайка, я - чудище, готовое сожрать длинноухого. Осмелился оторвать человечка от глупостей, заполнивших ее телефон. «Вы видели на Витебском паровоз под стеклянным колпаком?» - загундел в ухо прелестницы. Она неожиданно развернулась в нашу сторону, уставилась огромными глазищами, с вызовом: «Ну и что?» В.: «Да не бойтесь. Это мой отец. Преподаватель университета. Любит молодых спрашивать». - «А я причем? И совсем не боюсь», - пискнула девица.
То, что, молча, не встала, не пересела от соседей, - хорошо. Можно завязать беседу: «Мы едем по самой первой в нашей стране железной дороге. 1837 год. Знаете про это?» Соседка откровенно ответила: «Не знаю, а паровоз старинный, в стеклянной коробке, странный, маленький. Машинисты не в кабине, а на открытой площадке. Управляется все длинными рычагами, а перед круглой частью, что впереди, как челюсть, деревянная вставка. Можно встать, смотреть вперед, на рельсы». - «Точно, - перехватил инициативу В., - только если не дождь и ветер. Мороз, как сегодня. Прицеп с углем - отдельно, видела? Кочегар с лопатой носился, закидывал уголь в кругленькое раскаленное окошко топки. Чтобы разогреться, нужно всегда что-нибудь подкинуть в топку».
Я решил не сдаваться: «Название паровоза - «Проворный». Запомнили? Как у эсминца. Военные русские корабли имели весьма легкомысленные названия: «Быстрый», «Бодрый», «Новик», «Стремительный». А какие у паровозика большие колеса! Те, что толкают его вперед. Металлический бак обит деревянными рейками. Труба высокая, черная, с бронзовыми вставками. Меди много, а вагончики маленькие - красный, синенький. По количеству выпускаемых паровозов наше государство было на первом месте в мире». В.: «На таких паровозах - а дым из трубы валил черный - публика ехала на вокзал в Павловск. Концерты давал, или в здании вокзала, или рядом ним, или прямо в парке, выдающийся композитор Иоганн Штраус младший. Вокзал, если быть точным, - помещение для публичных выступлений. У Штрауса - красавца - в Павловске приключилась страстная любовь. Молодой гений предложил избраннице руку и сердце. Они страстно целовались. Штраус ездил в Питер, сообщил родителям, что хочет жениться на их дочери. Но к музыкантам относились, как к клоунам, даже самым известным. Наступил век буржуазии - деньги, расчет. Молодые люди вынуждены были расстаться». Я подхватил: «Любовь - была, а кино снял Ян Фрид. Там еще Кадочников. Пилецкая играет мать. Смирнитский - возлюбленный. А замечательный актер Меркурьев - Лейсбак, импресарио». - «Никого не знаю», - опять честно призналась девушка. В компьютере наберу, посмотрю». - «Прощание с Петербургом», - уточнил я.

Питер. 28 декабря 2016 -7 января 2017. 126

К Филармонии добирались на троллейбусе. Мерзнуть не было больше сил. Окна покрыты ледяными узорами. Давно не видел такой красоты: изогнутые, чуть не в круг, еловые ветки с тщательно «прорисованными» иголочками - вот, как умеет рисовать скучающий и трезвый Дед Мороз. Снегурочка - в осветителях. Небо безоблачно, и месяц висит над мостами, как синяя лампа. Ее хватает «зажечь» узоры бледным сиянием. Фонари желты. Желтый и синий не очень подходят друг к другу. Неуютно. Луна мощная. Ее излучение идет изнутри елочных, морозных зарослей. Узоры и сами голубоваты. Но сверху растекается желтизна, неустойчиво колеблющаяся. Машины обгоняют нашу усатую электротелегу. Она движется с солидным достоинством, словно оберегает усы-штанги. От окон в салон падает желто-голубое сияние, растворяя мертвое освещение внутренностей транспортного средства. Будто волшебная жидкость колеблется, перетекая от носа к корме и обратно. Картинку портит кондукторша, плотно обернутая в старое пальто и коричневый оренбургский платок. Чаши на вершинах ростральных колонн полыхают. Ветра нет, но что-то рвет алое пламя, летят куски огненной материи. И - красное скользнуло по морозным узорам, отлетело назад, растворилось.
Впереди парочка. Низенький, толстенький паренек склонился к уху девушки в короткой дубленке. Лиц не видно, но кавалер чуть не захлебывается страстным шепотом. Молодушка громко смеется (видимо, слегка поддатая). Варежка (лохматая, пуховая) снята. Розовыми пальчиками трет заиндевевшее стекло, предварительно подышав на него. Подышала, поскребла, смеется, прислушиваясь к бормотанию толстячка. Кружок, что ею расчищен, некрасив, черен. Красота - а в ней выпившая девочка пробила дырку в темную бесконечность. Представил: борт корабля пробит, черная вода хлещет в трюм. Смеется от ужаса та, что поняла произошедшее. Водитель, кондуктор, толстячок, мы с В. через несколько минут захлебнемся. В. молчит, уткнув нос в воротник куртки.
У Александринки - ледяные скульптуры. Понял, что проехали дальше нужного, распихал В., выскочили на остановке за Аничковым мостом. В «Авроре» всегда показывают что-нибудь редкое. Мелькнуло завораживающее название: «Ночь в Танжере» (Марокко, Африка, соленая тяжелая вода, огни, бордели, кабаки - крупный порт). Но фильм не об африканской экзотике. Мы же спешим в Филармонию на концерт «Терем-квартета» (бас-балалайка, баян, балалайка, домра). Не все же симфонии слушать! Вчера, 2 января, в Филармонии традиционно давал концерт джазовый ансамбль «Фонограф». Коллектив блестящий, но их выступление уже слышал. Легендарный «Терем-квартет» вот уже тридцать лет выходит на сцену одинаковым составом. На праздничные представления всегда ориентируются любители чего-нибудь «горяченького». До рока и попсы не опускаются, но джаз, в том числе и в отечественной обработке, в наличии. Саксофонисты, гитаристы, трубачи и пышные джаз-вокалистки в платьях с золотыми блестками.
По лестнице в зал поднимается публика не совсем традиционная, сильно разбавленная выпивкой, но не в дорогом филармоническом буфете. Приняли перед концертом «на грудь» коньячку (не пива!), закусили лимончиком из холодильника. У мужчин во внутренних карманах припасены фляжки (на четверть литра, а то и на сотню грамм - три глотка). Возбужденный зал забит до отказа. Сидя в бело-красном кресле, В. рассуждает: «Баян - из Германии. А так уважаем в России! Его в Германии слушают на сельских свадьбах, уличных гулянках. И все равно самая жестокая война между любителями баянов случилась». Я: «Оттого, что балалайка от Золотой Орды, от домры. У них – связь с Теодорихом, а через русских с балалайкой – через тюркские заимствования - дает о себе знать воинственный дух Тамерлана».
Ударили по струнам. Интеллигентного вида музыкант, во фраке и белых перчатках, выставил деку своей огромной бас-балалайки в зал, как пулемет. И понеслось, да так лихо, что публика упросила исполнителей сыграть «на бис» еще три композиции.