Category: музыка

Заметки на ходу (часть 402)

Любви все возрасты покорны. Про стариков. И про детей. Ромео и Джульетта – дети. Я в восемнадцать был ребенок. Любовь детей - вещь опасная. Экстракт любви. Чистый спирт. И это хлещет ребенок.
Странно - Малер написал «Песни мертвых детей», но они не страшны, а душевны и радостны. Шостакович с «Песней о встречном» прямо-таки.
Collapse )

Заметки на ходу (часть 400)

Питер въедался памятью кожи и мускулов: здесь каждый день ходил Владимир Сергеевич Соловьев – длинноволосый, седой, прекрасный. Свистели снаряды, падали бомбы. Дом, в котором умирала Таня Савичева. Мне посчастливилось не просто пробежаться легкомысленным туристом по этим местам. Прильнул к этим улицам телом – всеми клеточками, всем потом, физическим напряжением.
Collapse )

Заметки на ходу (часть 399)

В конце сентября заселился Юра Седов. Зажили втроем. Юра спал в соседней комнате на разодранной кушетке. Впрочем, когда он спал, было неизвестно. Казалось, в те месяцы он вообще не спал – у него были сложности с английским языком. Преподавательница английского издевалась над бедным Седиком.
Collapse )

Оркестрик

О, как давно струился мягкий свет,
Свеча и скрипка пели воедино!
Поди, припомни, было или нет,
А есть молчанья черная трясина.

Пять скрипок, контрабас, виолончель.
Симфония, пусть скромно, но сложилась.
Сугробы в рост, морозы, не апрель,
Огонь и звук слились - и заискрилось!

Казалось, все, свеченью долго быть,
И звук, согретый пламенем, не сгинет.
Трепещут струны, значит, можно жить,
Пусть лед небес четвертый месяц стынет.

Я жизнью обезличен и убог,
Но пить вино созвучий не зазорно.
Смычок скрипичный трепетен и строг,
Его движеньям следую покорно.

Часы идут, конца блаженству нет,
Зимой светает за окном не рано.
Поблек свечей колеблющийся свет
Смычок концом проник в былую рану.

Терпеть не в силах, бледною рукой
Свечей мерцанье грубо прекращаю.
Не слышу нот, убийственный покой
Вокруг себя, как нелюдь, источаю.

Удушья плен и серый отблеск дня,
Дымок огарков губят скрипок звуки.
И музыканты, глянув на меня,
Спешат уйти, за спину спрятав руки.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 130

В. продолжал увлеченно обсуждать с попутчицей проблемы легких музыкальных жанров. Мол, их возникновение обусловлено тяготами существования. В глухие века в церквях не было развлекательных песнопений, а частушки, бытовавшие среди безграмотного простонародья, к высокому искусству отнести было нельзя. С восемнадцатого века грамотные композиторы взялись за серьезную обработку так называемого фольклора. Экономика развивалась, становилось больше свободного времени, а развитие технологий, образование поднимало из народа специально обученную музыкальной грамоте прослойку разночинцев. Разве Шопен был из богатых дворян? Или Паганини? Вот вам полонезы и вальсы. У нас - все с опозданием. У Чайковского отец - инженер, высокопоставленный руководитель производства. Отец художника Серова - железнодорожный чиновник, пытавшийся писать музыку. Сочинения Серова старшего оказались не очень удачными. Стесняясь, с трудом, через «кухню» в музыкальный оборот, помыв и причесав народный мотив, упорно тащили напевы и частушки, гопак и плясовые в богатые гостиные и залы дворянских собраний. «Народное» не могло существовать без «антинародного», творимого получившими хорошее образование кухаркиными детьми. Те писали сложно, никто не слушал, а музыкальные интеллектуалы (Шенберги, Мессианы и Бриттены) обижались, все глубже окунались туда, куда и Пендерецкий не смог добраться. Трагическую «трещину» замазывали попсой. Но какое встречаем сопротивление - рок и фолк, джаз и кантри. И там - девяносто девять процентов дерьма и совсем немного классных произведений.
Собеседница В. оказалась поклонницей русского рока, сожалела о безвременной кончине солиста группы «Король и шут», но искренне ненавидела Шнура из группы «Ленинград». В. в их творчестве не силен, хитро съезжал на тему «Кино» и «Алисы».
Электричка прилично разогналась, ее раскачивало, входные двери в вагон то раздвигались, то сдвигались. Казалось, чувствую шершавое трение остывших колес о прихваченные стужей рельсы. Народу немного, в Купчино из того, что было, половина сошла. За два сиденья от нас здоровый мужик в распахнутой куртке, черной шапке, натянутой по самые белесые брови. Лицо свежее, розовое, в ушах наушники. В Шушарах ввалилась необъятных размеров бабушка, в цигейковой шубе, властного вида. Сразу направилась к розовощекому. Потребовала, чтобы тот подвинулся. Парень раздраженно выдернул наушники из ушей, крикнул, перекрывая грохот колес: «Что?» Старуха, зло: «Подвинься, сказала». Медленно растекалось по лицу мужчины изумление: бабке нечего делать, пристает, весь вагон пустой, дальняя родственница, обматерить наглую, послать к черту, или дать сесть. Оба - обширны телами. Решение: сопротивляться. Ответ: «Не дам. Садитесь в любом месте. Вагон пуст». Старуха упорно стоит, ждет, когда молодчик подвинется. Парень не обращает внимания. Упертая пассажирка: «Я жду». Все сидевшие (и В. с девицей) замолкли. Послышались голоса: «Гражданка, чего пристали? Полно свободных мест». Старуха слышит, но внимания не обращает. Неожиданно срывается на визг: «Я - блокадница, страдала, недоедала. А ты, здоровяк, сволочь откормленная, места не даешь».
Появились контролеры. Проверяют билеты: «А, и вы здесь, явились - не запылились, ворюги, все начальство жулики, вы - прихлебаи, рабы», - голосила в шубе. Волосы выбились из-под шапки, глаза закатываются, в уголках губ пена. Контролеры: «Вызывай полицию, пусть забирают на тридцать седьмом километре. Тут припадочная». А розовощекого и нет давно. То ли решил ретироваться, то ли билетов не было.
На тридцать седьмом километре трое крепких постовых чуть не на руках вынесли из вагона изрыгающую ругательства тушу в шубе. В окно отходящего поезда видели санитаров. Маленькие несчастья происходят из-за нелепостей. Исторические катастрофы начинаются из-за них же - больные, глупые люди неадекватно реагируют на внешние раздражители.
Мороз, а идем к Гостиному двору, не садясь в триста восемьдесят второй автобус. Начало пятого, стемнело. Идем до Московской улицы, почти бежим, в итоге согрелись. Вот дом, в котором прожили три лучших года жизни. Поднялся морозный ветер. На елке, что перед Гостиным двором, беспокойно шелестят серебряные ленты. Александровский парк, несмотря на горящие фонари, кажется густым лесом. Идем вдоль ограды, минуем Феодоровский городок с храмом. На белом поле - небольшая, но мощная и тоже белая крепость. Башенка остроконечна, торчит из-за стен, как штык - Ратная палата. Это и есть музей.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 129

Кажется, в основе отбеливателя белья хлор. Мороз - отбеливатель. Солнца нет, а глаза режет. Серая громада дома в стиле северного модерна, которым Климов переулок упирается в Фонтанку, высветился, стал похож на седого мамонта. Противоположный берег реки растворился в белом киселе (мороз намешал!). Его почти не видно. Чугунные перила одеты в лохматый иней. Нам - на Витебский вокзал. Так же часто, как с Фабром, встречаются рекламные щиты с дородным лицом Ярослава Сумишевского: «Самый популярный исполнитель русского Интернета», - так рекламируют певца.
Помещение Витебского вокзала сумрачно, таинственно. Чугун перил витиеват, а металлические розетки решетки служат пышными узлами прутьев, изображающих стебли и листья. Поскольку в вокзале пусто, шаги наши гулки и таинственны. Мне до сих пор кажется чудом: пыхтящий паровоз забирается под стеклянную крышу, которой укрыты платформы. Словно холод, все пропитала тайна. Висят поздравления с Днем влюбленных, хотя до него еще не близко. В газетных ларьках, тускло освещенных желтыми светильниками, мерзнут продавцы. Билеты до Пушкина не дороги.
Мелькают платформы. Рядом с нами, на деревянном сиденье, девушка с распущенными волосами. Смартфон. Что-то листает. Пригляделся: снимок - серенький котик. Следом - тощая женщина в махровом халате. Потом стол с бутылками и два осклабившихся молодых человека. Букет тюльпанов. Два выпрыгнувших из лужицы утенка. Маленький мальчик прижимает мячик, милашка. Лебеди. Скопление серых уточек. Заметив меня, приглядывающегося, девчонка демонстративно повернулась к окну. За ним сгущается вечер, распалилась синим луна. Проскочила малопонятная надпись на стене крупноблочной многоэтажки: «Лакотт». Не все зайки возвращаются из леса». Девица - зайка, я - чудище, готовое сожрать длинноухого. Осмелился оторвать человечка от глупостей, заполнивших ее телефон. «Вы видели на Витебском паровоз под стеклянным колпаком?» - загундел в ухо прелестницы. Она неожиданно развернулась в нашу сторону, уставилась огромными глазищами, с вызовом: «Ну и что?» В.: «Да не бойтесь. Это мой отец. Преподаватель университета. Любит молодых спрашивать». - «А я причем? И совсем не боюсь», - пискнула девица.
То, что, молча, не встала, не пересела от соседей, - хорошо. Можно завязать беседу: «Мы едем по самой первой в нашей стране железной дороге. 1837 год. Знаете про это?» Соседка откровенно ответила: «Не знаю, а паровоз старинный, в стеклянной коробке, странный, маленький. Машинисты не в кабине, а на открытой площадке. Управляется все длинными рычагами, а перед круглой частью, что впереди, как челюсть, деревянная вставка. Можно встать, смотреть вперед, на рельсы». - «Точно, - перехватил инициативу В., - только если не дождь и ветер. Мороз, как сегодня. Прицеп с углем - отдельно, видела? Кочегар с лопатой носился, закидывал уголь в кругленькое раскаленное окошко топки. Чтобы разогреться, нужно всегда что-нибудь подкинуть в топку».
Я решил не сдаваться: «Название паровоза - «Проворный». Запомнили? Как у эсминца. Военные русские корабли имели весьма легкомысленные названия: «Быстрый», «Бодрый», «Новик», «Стремительный». А какие у паровозика большие колеса! Те, что толкают его вперед. Металлический бак обит деревянными рейками. Труба высокая, черная, с бронзовыми вставками. Меди много, а вагончики маленькие - красный, синенький. По количеству выпускаемых паровозов наше государство было на первом месте в мире». В.: «На таких паровозах - а дым из трубы валил черный - публика ехала на вокзал в Павловск. Концерты давал, или в здании вокзала, или рядом ним, или прямо в парке, выдающийся композитор Иоганн Штраус младший. Вокзал, если быть точным, - помещение для публичных выступлений. У Штрауса - красавца - в Павловске приключилась страстная любовь. Молодой гений предложил избраннице руку и сердце. Они страстно целовались. Штраус ездил в Питер, сообщил родителям, что хочет жениться на их дочери. Но к музыкантам относились, как к клоунам, даже самым известным. Наступил век буржуазии - деньги, расчет. Молодые люди вынуждены были расстаться». Я подхватил: «Любовь - была, а кино снял Ян Фрид. Там еще Кадочников. Пилецкая играет мать. Смирнитский - возлюбленный. А замечательный актер Меркурьев - Лейсбак, импресарио». - «Никого не знаю», - опять честно призналась девушка. В компьютере наберу, посмотрю». - «Прощание с Петербургом», - уточнил я.

Питер. 28 декабря 2016 -7 января 2017. 126

К Филармонии добирались на троллейбусе. Мерзнуть не было больше сил. Окна покрыты ледяными узорами. Давно не видел такой красоты: изогнутые, чуть не в круг, еловые ветки с тщательно «прорисованными» иголочками - вот, как умеет рисовать скучающий и трезвый Дед Мороз. Снегурочка - в осветителях. Небо безоблачно, и месяц висит над мостами, как синяя лампа. Ее хватает «зажечь» узоры бледным сиянием. Фонари желты. Желтый и синий не очень подходят друг к другу. Неуютно. Луна мощная. Ее излучение идет изнутри елочных, морозных зарослей. Узоры и сами голубоваты. Но сверху растекается желтизна, неустойчиво колеблющаяся. Машины обгоняют нашу усатую электротелегу. Она движется с солидным достоинством, словно оберегает усы-штанги. От окон в салон падает желто-голубое сияние, растворяя мертвое освещение внутренностей транспортного средства. Будто волшебная жидкость колеблется, перетекая от носа к корме и обратно. Картинку портит кондукторша, плотно обернутая в старое пальто и коричневый оренбургский платок. Чаши на вершинах ростральных колонн полыхают. Ветра нет, но что-то рвет алое пламя, летят куски огненной материи. И - красное скользнуло по морозным узорам, отлетело назад, растворилось.
Впереди парочка. Низенький, толстенький паренек склонился к уху девушки в короткой дубленке. Лиц не видно, но кавалер чуть не захлебывается страстным шепотом. Молодушка громко смеется (видимо, слегка поддатая). Варежка (лохматая, пуховая) снята. Розовыми пальчиками трет заиндевевшее стекло, предварительно подышав на него. Подышала, поскребла, смеется, прислушиваясь к бормотанию толстячка. Кружок, что ею расчищен, некрасив, черен. Красота - а в ней выпившая девочка пробила дырку в темную бесконечность. Представил: борт корабля пробит, черная вода хлещет в трюм. Смеется от ужаса та, что поняла произошедшее. Водитель, кондуктор, толстячок, мы с В. через несколько минут захлебнемся. В. молчит, уткнув нос в воротник куртки.
У Александринки - ледяные скульптуры. Понял, что проехали дальше нужного, распихал В., выскочили на остановке за Аничковым мостом. В «Авроре» всегда показывают что-нибудь редкое. Мелькнуло завораживающее название: «Ночь в Танжере» (Марокко, Африка, соленая тяжелая вода, огни, бордели, кабаки - крупный порт). Но фильм не об африканской экзотике. Мы же спешим в Филармонию на концерт «Терем-квартета» (бас-балалайка, баян, балалайка, домра). Не все же симфонии слушать! Вчера, 2 января, в Филармонии традиционно давал концерт джазовый ансамбль «Фонограф». Коллектив блестящий, но их выступление уже слышал. Легендарный «Терем-квартет» вот уже тридцать лет выходит на сцену одинаковым составом. На праздничные представления всегда ориентируются любители чего-нибудь «горяченького». До рока и попсы не опускаются, но джаз, в том числе и в отечественной обработке, в наличии. Саксофонисты, гитаристы, трубачи и пышные джаз-вокалистки в платьях с золотыми блестками.
По лестнице в зал поднимается публика не совсем традиционная, сильно разбавленная выпивкой, но не в дорогом филармоническом буфете. Приняли перед концертом «на грудь» коньячку (не пива!), закусили лимончиком из холодильника. У мужчин во внутренних карманах припасены фляжки (на четверть литра, а то и на сотню грамм - три глотка). Возбужденный зал забит до отказа. Сидя в бело-красном кресле, В. рассуждает: «Баян - из Германии. А так уважаем в России! Его в Германии слушают на сельских свадьбах, уличных гулянках. И все равно самая жестокая война между любителями баянов случилась». Я: «Оттого, что балалайка от Золотой Орды, от домры. У них – связь с Теодорихом, а через русских с балалайкой – через тюркские заимствования - дает о себе знать воинственный дух Тамерлана».
Ударили по струнам. Интеллигентного вида музыкант, во фраке и белых перчатках, выставил деку своей огромной бас-балалайки в зал, как пулемет. И понеслось, да так лихо, что публика упросила исполнителей сыграть «на бис» еще три композиции.

Заметки на ходу (часть 394)

Отец не мог поверить, что Таня Петрова мне не сожительница. В марте 79-го он неожиданно прилетел в Ленинград. Не найдя меня в общежитии, отправился в университет. Ему сказали, что Молякова можно найти у Петровой, в дворницкой. Помещение напротив станции метро «Василеостровская» нашел быстро.
Collapse )

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 106

Юра расстелил на полу коврик, бросил валик с дивана. Сам сел в кресло-качалку, покрытое пледом. Мне приятно вытянуть гудящие от усталости ноги, чувствовать спиной ворс подстилки. В квартире тепло, валяюсь на полу в трусах, майке. Седов убеждает меня, что «карму» воспринимают неверно. Среди русских она, как тяжелая неизбежность. Мы идем от собственной жизни к абстрактному по наитию. Жизнь же нелегкая. Радости мало. Скупость духовного света формирует греческое, «каменное», отношение к судьбе. Жалуемся на жизнь, и выходит: выводы делаем не просто поверхностные, но неосновательность их «окрашиваем» в унылые тона. Надо наоборот: карма изначальна, мы - под ней, но она не тяжела, а излучает свет и надежду. На смену музыкантам-романтикам, таким, как Шопен, пришли реалисты, формалисты. Ракурс тот же: от головы - в мир. Правильно лишь творчество некоторых великих рокеров. Не тех, что тяготели к импровизации, джазу, а тех, кто звук делал чистым, абстрактным, «всемирным»: «Genesis», «E.L.P», «Pink Floyd», отдельные композиции «Beatles», «Led Zeppelin». Слушал в пол-уха. По телику показывали «Золотого теленка» Швейцера, с Юрским, Куравлевым, Гердтом. Смешно скакал Паниковский (Гердт) вокруг Корейко (Евстигнеев), выкрикивая: «Дай миллион, дай миллион!» Всякое сатирическое произведение формирует отношение к предопределенности, как к чему-то тяжелому, неизбежному. Почему бы Юрскому (Остапу) не пересечь с добром румынскую границу! Но, даже если бы и пересек, «белые штаны в Рио» завершились бы печально. Мы это чувствуем заранее. В «Двенадцати стульях» потешный Киса вдруг оказывается с бритвой, перерезает горло турецко-подданному («Как сумасшедший, с бритвою в руке»). Позже появляется Тарковский со «Сталкером» и Сокуров с «Фаустом», а до этого - со «Скорбным бесчувствием». Естественно, Тарковский, Сокуров, Хамдамов ближе к «Pink Floyd» и Уотерсу, нежели к «The Whe» и «Greem». Жана-Мишеля нельзя забывать. Антониони в «Bloy up» раскусил кармические начала в Уотерсе. Пригласил озвучивать киноленту. Если французы давным-давно «породили» забавного Мольера, то от нас поступил сатирический ответ: Салтыков-Щедрин (а до этого - Гоголь с «Ревизором»). Бесстрашный Зощенко расширил границы сатиры, но даже его Володька Завитушкин напрашивался не на бытовую глупость, а на космическую.
Никто никого не ограничивал. Сатира в России тяжела, «заносит» ее к страшным выводам. Рокеры странные. Градский со «Скоморохами» - так тут же подавай ему отчаянную поэзию скуки Саши Черного. Одесские ребята (солнце, море) с трудом, но породили космополитичного Бендера. Прошло несколько десятков лет, прежде чем появились гайдаровские опусы (с отечественным джазом и попсой весьма высокого уровня). Почему так долго эксплуатируют «светлую» карму Бендера? Отчего не появляется ничего, равного по уровню Ильфу и Петрову? С какой стати аккуратные «Фиги в кармане» Жванецкого воспринимаются как нечто революционное? Выход в конкретику: отчего у нас народ любит вождей и ненавидит правительство (которое вождь же и возглавляет)? Значит, мы иранцы (или, по Салтыкову-Щедрину, «господа ташкентцы»)?
Отключился измученный мозг. «Светлая» карма Седова сконцентрировалась на образе Роджера Уотерса (похожего на Ричарда Гира). Открыв глаза, увидел: свет горит, по телевизору - ветхий «Bony M.», Седов похрапывает, кресло под ним не качается. Встал, опершись на край стола, неверным шагом направился в спальню. Укрываться пуховым одеялом не стал: жарко. Снилось: палящее солнце, трепещущие под влажным ветром пальмы. Кто-то «собирает» море в мелкие складки, и оно кажется не настоящим. Так у Феллини в фильме «И корабль плывет». Белая комната с длинными столами. Спрятался. В руках - автомат. Если стрелять, то в окно, где нет стекол. Но, как стрелять, если обзор ограничен и почти ничего не видно?

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 93

В., выпив коньяка, завел оживленный разговор с мамой: «Отец, - говорил В., - рассказывал о музыке, пока ехали в трамвае. Признался, что мало кто понимает, что это такое. Понимаю, что музыка начинается с голоса. Основа - ритм и гармония. Но есть музыка тишины. Безмолвие - тоже образ. Про образы много рассуждал…». М., даже чуть выпив, закусив красной рыбкой, мрачности не утратил. Но в беседу встрял как раз тогда, когда попросил родных сгруппироваться вместе для съемки: «Пять часов сидел с бездельниками, должниками. Половину выгнал, поставил две двойки. Голова, как кочан капусты, вы развели теории. Образы. Инструмент огрубляет. Знаете - семь лет долбил на пианино. Снится: играю, дерево клавиш под пальцами. Замечаю, как они превращаются в древесные палочки. Шевелю - а они, бывшие пальцы, не двигаются. Если и двигаются, то на другом конце звук хриплый, слабый. Животное хищное издыхает». - «Чего несет! - удивленно вскидывается мама. - Вот сколько лет сама пела, отец пел. Разве голос - не инструмент? Все же напрямую. Всегда любила напевные интонации». Тут загалдели все, и даже М.. Я утверждал, что интонации речи в основе музыкальных образов. Как в арии нищего, у Мусоргского, в «Борисе Годунове» (про то, что у царя-ирода копеечку брать не стоит). Пришлось доказывать трагическую интонацию всей русской истории. Ни у одного народа она не была полькой-бабочкой, а у нас – и вовсе мрак. Одни цари-ироды. Мама - про душу, мол, музыка есть разговор на непосредственном языке души. В. поддакивал, но добавлял про неконкретность музыкальных образов. Образ-то есть, но попробуй, увидь его. Разговоры подвыпивших людей. Известно про их интонацию. Но, поскольку булочку накрывал толстым куском говяжьего языка, мазал толстым слоем хрена, поддержал, конечно, маму. С мудрым видом, прожевав мясо, высказывался: «Что есть поэзия души? Только мелодия». Усталый М. бурчал про Денисова и Губайдуллину: «И это поэзия?! Вот это полифония?! Лучше мои деревянные пальцы, ей-богу. Все для чего-то нужно. Мысль в черепушке окружающим неведома. Чтобы выразить ее, нужен звук. Противна мысль, отбарабаненная по написанному! Вот если звук мысли обладает интонацией, то к нему можно прислушаться. Чем сложнее явление, тем строже, суше надо к нему подходить. Я - за Лейбница, который утверждал про музыку как скрытую арифметику духа. Могу добавить: и алгебру». - «И тригонометрию тоже, - съязвил я. - Музыка - тайное метафизическое упражнение души», - констатирую. Мама: «Вот так так! Занесло вас, ребята - арифметика у одного, физкультура у другого». Продолжаю упорствовать: «Еще Шопенгауэр говорил, что насчет музыки философствовать бессмысленно. Она возникает с образом бессознательной воли. Не согласен, что мелодия не зависит от мира, существовать ей и тогда, когда не станет мира, Вселенной. Но звучит красиво, безнадежно. Загадка хороша не скрытой информацией, а садомазохистским чувством бессилия. Зря катим на гору камень: покатится в обратную сторону. Тайна - выражение чувства обреченности, бессмысленного упорства. Разум не может признать этого. Но как красиво сказано!» - «Верно, и безнадежно», - завершил разговор М..
Разговаривали недолго. Взяты яблоки, конфеты, мандарины, бананы, хлопушки, бенгальские огни. Переместились к телевизору. Возник президент. Без головного убора на редковолосой голове. Но в пальто. Какой-то распухший. Видимо, под пальто надеты теплые вещи, холодно, снег. Путин говорит надтреснутым, хрипловатым голосом. Он, видно, простужен: «Вот тебе и интонация, вот тебе и музыкальные образы. Словно стекло кто-то давит».
Бьют куранты. Стреляем из хлопушек. Оказываемся в конфетти. Ем яблоко с бумажными кругляшками. Шипит бенгальский огонь. Покалывает искорками-иголочками руки. Звонит О.. Выждав минут десять, связываюсь с дорогой И.. Она чуть выпила. Говорит: «Помнишь, как хорошо гуляли в парке Монрепо?». Мне ли не помнить! После разговора сердце гулко бьется, и сладко выдает драгоценные картинки-образы память. Звучит аккордеон Пьяцоллы.