Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Крым. 2 - 18 августа 2017. 122

Происходящее не совпадает с тем, что считаю внутренним «содержанием» Балаклавы. Как уйдешь от горьких размышлений! Сочинители вещают: Крым - средоточие земли русской. Чокнулись! Вот образ не остывшей, бурлящей лавы, хлещущей из недр имперской территории, - больше подходит. Внутренний жар в степях, на вершинах здесь даже в январе. Пусть на вершине горы Машук снежная шапка, и бесится серое море. Бескрайнее молчание Сибири порождает мало подвигов. А на склонах гор Тавриды? В Крымскую войну наших-то, несмотря на безвыходность, погибло меньше, чем французов, англичан, сардинцев, турок. Гений хирурга Пирогова - общая анестезия. Тысячи англичан передохли от болевого шока (тебе ногу отпиливают, а ты все чувствуешь). Пирогов же обеспечил еще одно важнейшее цивилизационное достижение: помимо десяти тысяч операций под наркозом, прибыл на фронт в сопровождении ста двадцати военных медицинских сестер милосердия. Известно: успех лечения во многом зависит от чуткого послеоперационного ухода. Обученные медицинскому делу, сестры бескорыстно делились знаниями с теми, кто готов был бескорыстно помогать. У французов армейская база - живая сила. Лютое парцельное крестьянство. Политическая опора Наполеона III. Чтобы кулачье проявляло сострадание к ближнему своему? Цеховая Европа (моя мастерская - мой секрет, ни с кем не поделюсь), против подвига, совершенного русскими медсестрами. Неспособны. У англичан и французов раненые дохли как мухи, смертность их превышала смертность русских в несколько раз. От какой-то заразы, сразу после легендарной битвы на Альме (у Евпатории), почти сразу же «отдал концы» французский начальник, маршал Сен-Арно (1854 год). Год спустя, заразившись, скончался и главнокомандующий англичан (однорукий), барон Реглан. Можно представить, какую дезорганизацию внесли эти смерти. Барон же Тотлебен, талантливый сапер-подрывник, продолжал кропотливую работу против англо-французского неприятеля. Тотлебен - 4-ый бастион - Лев Толстой. Приехавшие с Пироговым женщины (из ста двадцати приехавших семнадцать медсестер погибло) обучили Дарью Лаврентьевну Михайлову (Дашу Севастопольскую), дочь погибшего в Синопской схватке матроса, столь необходимым навыкам. Вытаскивали раненых из-под обстрела. Для жадных французиков ноу-хау так и осталось непонятным. Сметливые англичане переняли опыт русской армии - под блокированный Севастополь прибыл большой отряд медицинских сестер под руководством мисс Найтангель. Если не ошибаюсь, британский женский отряд высаживался вот на этой бетонной набережной, где нынче мое мирное расположение. Если бы у Столыпина получилось проделать с русскими крестьянами то, что с ними проделал Наполеон I, то вряд ли бы сохранился дух русской общины, послуживший основой героизма севастопольских защитников. Кошка, упрямец, но русский герой-диверсант. Противник заманивал морского пехотинца, а он в одиночку, вооруженный кинжалом, захватывал «языков» группами. Устроили приманку, вкопали труп нашего солдата по пояс в землю, глумились, стреляли по нему из винтовок. Не выдержала душа диверсанта-пластуна Кошки. До сих пор неизвестно, как он подобрался к покойному, вытащил из земли, взвалив на спину, принес в наше расположение.
Люблю «Севастопольские рассказы» (жуткая правда об осаде нашей черноморской базы) и «Хаджи-Мурата» с «Кавказским пленником» в придачу. Молодой артиллерист, подпоручик Толстой, добровольно перевелся из Дунайской армии (Болгария, Молдова - Крымская война стала черновым наброском Первой Мировой войны) на Крымский театр военных действий. Герцен, Чернышевский имели иные взгляды на крымское противостояние. А вот Лев Николаевич оказался на четвертой батарее. Перечитываю частенько потрясающие описания боев (еще не появился на свет ни один экзистенциалист). Толстой: русские офицеры, каждый со своими личными заботами, переживаниями, подшучивая друг над другом, идут сменять своих товарищей на позицию - и ни один не возвращается. Спиноза говаривал: не может быть свободным тот, кто боится смерти. Вот наш воин и не боялся. Умирал обыденно, будто в последний раз сходил на привычную работу. И у Петра Кошки - так же. Эх, нам бы еще винтовочек с нарезными стволами!

Заметки на ходу (часть 479)

К девяносто первому году все было – родители, огромная и очень добрая любовь, рождение детей, хорошие учителя, какие-никакие любовницы, Москва, Питер. Зарабатывание денег. Лекции на подработках. Десятки студентов. Деревни. Женщины в фуфайках и с плохими зубами.
Collapse )

Заметки на ходу (часть 464)

Ее родственник скончался, работая в Москве рабским трудом. Он платил за 6 кв.м. в каком-то общежитии в Московской области 6 тыс. руб. частнику. Был семейным. В цветущем возрасте. Остался малолетний ребенок без отца. Чья мошенническая операция скрытная была проведена? Там, где старый человек умирает, всегда мошенничество. Так же можно сказать про рождение человека. Все говорят – чудо, счастье. Чем отличается от мошенничества? Мы говорим – ничем. Тоже обман.
Collapse )

Не ко времени. 37

День, на который назначили операцию, серый, невеселый. Больше месяца болтаюсь по больницам, пять раз меняли закапанные кровью простыни. Солнечных было два дня. В остальное время – смотри в окно, грусти. Жена глядит в окно на стоянку перед корпусом. Она забита иномарками, некоторые дорогие. «Неплохо живут медработники, а вот моя Маринка», - задумчиво произносит жена. Ее старшая сестра сорок лет работает врачом в Юдино, в ведомственной железнодорожной больнице. Три дня назад она заболела ковидом. На всю огромную лечебницу осталось три врача, причем один из них таджик. Заведение нищее, никаких путинских доплат. Поначалу отсутствовала защитная одежда, и Марина каждый вечер стирала одежду в антисептиках, от чего защитная форма приобрела коричневый цвет. И вот – Марина свалилась. Пишут: в Ленинграде, в период первой волны заразы, умерло более ста медработников. Сейчас нагрянула вторая волна, в которой бултыхаемся мы с супругой.
Ожидаю, когда повезут на операцию. Что-то есть от войны. Поднимешься в атаку, останешься жив – неизвестно. Проткнут кожу спицей или скальпелем сделают надрез. Хорошо бы, общий наркоз, не хочется местного, но решать не мне. Насколько будет сильной боль? Или все закончится неприятными ощущениями? Посмотреть бы, как выглядит фильтр, который должен уничтожить не в меру прыткий тромб. Весь день провел в неприятных фантазиях. Часа в четыре забежала медсестра, сделала успокоительную инъекцию. Процедура была проведена формально, никакого успокоения не наступило. Наоборот.
По телевизору показывали «Любовь и голуби» Меньшова. До укола смотрел в экран спокойно, а после с трудом выносил псевдонародные упражнения Оскароносца. Особенно раздражала Гурченко – сухая и жеманная.
Приехали в половине шестого. Погрузили меня, голого, на носилки. Санитары веселые, что страшно. Вновь началось «выпадение» из слепленной мозгом лживой реальности. Люди со «скорой» спешили: «Быстрее, быстрее, бригада уже ждет».
Переложили на хирургический стол. Потолок разделен на квадраты – один светильник, другой просто белый. Затянутый холстом плас. Перед врачом развернуто несколько черных мониторов. На них мои книжки в разных ракурсах. Хирург, бородатый дядька средних лет (вылитый Алан Парсонс), сначала со всех сторон просвечивает нижнюю часть тела. Анестезия местная. Ощущение, как после проникновения в ногу, в ней что-то противно перемещается. Мозг чутко ловит самые мелкие ощущения. Вот, что рождает «Записки из подполья», тусклый взгляд Гоголя, о котором писал Розанов. Врач копался в мясе полчаса. Навалился жестко на бинты, которыми закрыл дырку. Вместе с сестрой умудрились так сделать повязку, что давление на рану усилилось. Вздохнул с облегчением. Двигать больной ногой нельзя было до утра. Всю ночь жена дежурила возле меня, подносила судно. Уже после выписки мой участковый врач назначил мне еще операцию. По удалению фильтров. Но это совсем другая история.

Не ко времени. 36

Больница располагает собственной телестудией. Вещают о признаках и развитии болезней, много лечебной гимнастики. Перенес ковид, легкие остекленели – вот упражнения, дыши и преодолевай стекловидность легочной ткани. Боюсь расспрашивать о найденных болезнях. Врачи знают, врачи выручат. Сосед не согласен, к познаниям эскулапов относится с подозрением. В тех местах, где он служил, его дважды пытались травить. Дипломатические работники гибнут даже чаще журналистов в горячих точках (особенно в тихих). Мы об этом узнаем очень редко.
У товарища степень поражения невелика – по девять процентов на каждую половину. Удалось быстро сократить цифру до пяти процентов, температура стабилизировалась. Лечащий его врач заявила: можно готовить к выписке. Он оставил мне красивую кружку, электрочайник «Tefal» и какую-то вонючую дрянь. Чудовищный напиток готовился из трупов мертвых животных. Резкий в суждениях, заявил: «Лекарство спасло десятки тысяч жизней в сталинских лагерях. Об этом мало знают, но с моей печенью поможет только оно и только оно. Чудовищную вытяжку пью, надеюсь». Сосед выписался, а я завидовал. У меня поражение вначале составляло по пять процентов, скакнуло до тридцати пяти. Удалось сбить до двадцати. Трижды прошел, казалось бы – неприятную, но безболезненную процедуру контрастной компьютерной томографии (тебе закачивают в вены йод). Становится видно, что нехорошо в брюхе, в ножных венах. Особенно сильно распухала правая нога. Лечащий врач – женщина резвая, веселая, что было заметно даже в скафандре. Весело сообщает гадости. В тот день, когда выписали мидовца, ударил мороз, и снег, выпавший накануне, не растаял. Все листья с веток сшибло непогодой. Лес совершил свое обычное чудо – он удвоился. Основа – черные стволы, подчеркнутые сухим снегом. Была картина, писаная маслом, а теперь – черно-белая гравюра. Врач говорит: «Ковид. Кровь густеет. Тромб, крупный, пошел быстро по вене вверх. То ли в сердце попадет, то ли до головы доберется. Будем делать операцию, ставить кава-фильтр». Жену перевели в мою палату, она принялась копаться в телефоне, через Интернет выяснять, что такое кава-фильтр. Дырявят пах, суют в дыру гибкий пустотелый проводок. Через него доносят до тромба сетку из искусственного материала. Потом несколько месяцев необходимы эластичные бинты или чулки. В живот, два раза в день, вкалывают кроворазжижающий препарат (кстати, очень дефицитный не только в России. Мне сообщили, что в Москве его осталось совсем чуть-чуть). Неоценима помощь жены. Она терпеливо заматывает мне ноги эластичными бинтами, следит, чтобы я не пропускал прием лекарств. Перестирала всю мою больничную одежду. Смотрим вместе телевизор. Из-за слабости, чувства благодарности смотрю бесконечные сериалы. Запомнился один – «Сваты». Деньги. Ради заработка приличные артисты кривляются, изображая стопроцентных дебилов.

Не ко времени. 35

Супруга была помещена на тот же этаж, в расположенную рядом палату. Соседка ее – женщина из Владикавказа – не было денег, забота сына была!! (чужие деньги не считай) помещена в больницу благодаря сыну. Он работает врачом в больнице чуть ли не двадцать лет. Жена сошлась с ней, жили они дружно. На пятый день моего одинокого пребывания в палате появился сосед. У того ковид был двадцатипроцентный. Ему было отчего беспокоиться. Шел ему шестьдесят пятый год. Мужчина большой начальник, из мидовских. Долгие годы работал в западноевропейских странах. Последние пятнадцать лет – в бывших Советских среднеазиатских республиках. Часа через два его пребывания на одной территории со мной почувствовал – не дурак, человек хороший, компанейский. Сосед критически относился к современной медицине, налегал на народные средства. Жена присылала ему отвары различных трав. Хлеб ел из монастырской лавки, уверяя, что постные караваи подобного качества выпекают только в этом богоугодном заведении. Настоев из целебных зерен и кореньев было много. Половина доставалась мне. Аккуратно выпивал не всегда приятные на вкус жидкости. Впрочем, мидовец следил, чтобы все назначенные врачом процедуры выполнялись неукоснительно, хотя и ворчал на медсестер, врывавшихся в шесть утра в палату, врубавших на полную катушку свет. Делались утренние уколы, измерялся наш с соседом вес, исследовалось содержание кислорода в крови, измерялась температура. Мне сунули бланк. Каждые два часа мерил температуру, результаты записывал в листок. Харкал в пробирку, кал, моча – практически ежедневно – на анализ. Температура стабилизировалась, начал часами читать – и особо не уставать. Сопалатник не любил телевидение. Когда смотрели новости – все Карабах да Карабах, все Трамп да Байден. Сосед получал информацию из большого смартфона. Он беспрерывно звонил, ему звонили. Беседовали, как понимал, о Пашиняне и Алиеве младшем. Проскальзывало: «А Саид там? Что сообщает? Совпадает с тем, что говорит Армен? Жив еще или уже загребли?» - «Хорошо, - думал я, - обывателю фырчать с позиции «чистой нравственности» про политику, которая дело предосудительное. Но те, в чьи обязанности входит сохранение государства, вынуждены «купаться в грязи». Взаимопонимание с моим соседом достигло высокого уровня. Седьмого ноября вместе с ним пели: «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди!» Меня он называл «человеком-мишленом». Значок шинной фирмы, мужик в толстых бинтах очень смахивал на меня, затянутого в толстые эластичные бинты.

Не ко времени. 34

Массированная атака на ковид результата не приносила. Врачи-космонавты делиться со мной информацией не спешили. Уловил: при поступлении в шестой корпус левое легкое было поражено на пять процентов, правое на десять. Сущая ерунда, по сравнению с тем, что творится с легкими других, «ковиднувшихся знатненько». Откуда перепады температуры, продолжающиеся сутками? А чужая кровь? А заживающие вены в желудке? Выяснилось – херово обстоят дела с печенью. Да еще заражение, распространившееся от больной руки. Полагал наивно, что в шестьдесят лет буду прыгать, как в двадцать (именно так и живу последние годы – на пределе). Не зря мужиков в России на пенсию отправляли в шестьдесят. Сегодня (если выживу) до выхода на покой мне еще пахать и пахать. Неожиданно наступил момент, когда все проблемы старого тела вылезли наружу, грохнули одновременно. В автомастерских неполадки в автомобилях мастер исправляет на расстоянии. Он – субъект, машина – объект. Лежа под различными аппаратами, понимал всю субъектно-объектную природу починки собственного летательного аппарата, предназначенного для полетов в бескрайних просторах внутреннего космоса. Страшные бури эмоций, великие турбулентности радости, вонючие болота тоски, неизведанные поля снов, пропасти подсознательного. Над всем этим – молнии мыслей, бьющих невпопад и беспощадно. Вот лежу, аппарат УЗИ вскрыл внешнюю оболочку, и краем глаза могу наблюдать собственные шевелящиеся кишки-провода. Постепенно понял, над чем бьются врачи – не над температурой, а над плохими показателями анализов крови: все эритроциты, тромбоциты ни к черту. Все же дня четыре спустя ознобы ослабли, температура, если и подскакивала, то до тридцати восьми с половиной градусов. Переместили на шестой этаж суперсовременного, только что введенного в эксплуатацию, пятого корпуса. Архитектурой он напоминал белоснежный пенал. Палата шестьсот двадцать первая. Не палата, а дорогой гостиничный номер с последней моделью плазменного телевизора на стене. «Да…, - только и смог произнести про себя, - если б не был депутатом федерального уровня, никогда бы не попал в такие изумительные условия». Но – строгая ковидная изоляция. Из апартаментов выходить в коридор нельзя ни в коем случае. Степень поражения легких, как показала труба компьютерной томографии, увеличилась до пятнадцати процентов, а чуть позже и до тридцати. Выяснилась неприятная особенность: ковид ведет к сгущению крови. Ноги у меня распухли, как раньше рука (ее вылечили). Их стали жестко фиксировать эластичными бинтами, а в пузо с утра загоняли два укола и столько же вечером. Сильно дергалась пораженная инсультом нога. Только начну засыпать, а тут она дергается, зараза. Не высыпаюсь. Беспрерывно измеряют давление, содержание кислорода в организме, температуру, взвешивают. Анализы, взятые на ковид у жены, оказались положительными. Она также угодила в больницу.