Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Заметки на ходу (часть 479)

К девяносто первому году все было – родители, огромная и очень добрая любовь, рождение детей, хорошие учителя, какие-никакие любовницы, Москва, Питер. Зарабатывание денег. Лекции на подработках. Десятки студентов. Деревни. Женщины в фуфайках и с плохими зубами.
Collapse )

Заметки на ходу (часть 464)

Ее родственник скончался, работая в Москве рабским трудом. Он платил за 6 кв.м. в каком-то общежитии в Московской области 6 тыс. руб. частнику. Был семейным. В цветущем возрасте. Остался малолетний ребенок без отца. Чья мошенническая операция скрытная была проведена? Там, где старый человек умирает, всегда мошенничество. Так же можно сказать про рождение человека. Все говорят – чудо, счастье. Чем отличается от мошенничества? Мы говорим – ничем. Тоже обман.
Collapse )

Не ко времени. 37

День, на который назначили операцию, серый, невеселый. Больше месяца болтаюсь по больницам, пять раз меняли закапанные кровью простыни. Солнечных было два дня. В остальное время – смотри в окно, грусти. Жена глядит в окно на стоянку перед корпусом. Она забита иномарками, некоторые дорогие. «Неплохо живут медработники, а вот моя Маринка», - задумчиво произносит жена. Ее старшая сестра сорок лет работает врачом в Юдино, в ведомственной железнодорожной больнице. Три дня назад она заболела ковидом. На всю огромную лечебницу осталось три врача, причем один из них таджик. Заведение нищее, никаких путинских доплат. Поначалу отсутствовала защитная одежда, и Марина каждый вечер стирала одежду в антисептиках, от чего защитная форма приобрела коричневый цвет. И вот – Марина свалилась. Пишут: в Ленинграде, в период первой волны заразы, умерло более ста медработников. Сейчас нагрянула вторая волна, в которой бултыхаемся мы с супругой.
Ожидаю, когда повезут на операцию. Что-то есть от войны. Поднимешься в атаку, останешься жив – неизвестно. Проткнут кожу спицей или скальпелем сделают надрез. Хорошо бы, общий наркоз, не хочется местного, но решать не мне. Насколько будет сильной боль? Или все закончится неприятными ощущениями? Посмотреть бы, как выглядит фильтр, который должен уничтожить не в меру прыткий тромб. Весь день провел в неприятных фантазиях. Часа в четыре забежала медсестра, сделала успокоительную инъекцию. Процедура была проведена формально, никакого успокоения не наступило. Наоборот.
По телевизору показывали «Любовь и голуби» Меньшова. До укола смотрел в экран спокойно, а после с трудом выносил псевдонародные упражнения Оскароносца. Особенно раздражала Гурченко – сухая и жеманная.
Приехали в половине шестого. Погрузили меня, голого, на носилки. Санитары веселые, что страшно. Вновь началось «выпадение» из слепленной мозгом лживой реальности. Люди со «скорой» спешили: «Быстрее, быстрее, бригада уже ждет».
Переложили на хирургический стол. Потолок разделен на квадраты – один светильник, другой просто белый. Затянутый холстом плас. Перед врачом развернуто несколько черных мониторов. На них мои книжки в разных ракурсах. Хирург, бородатый дядька средних лет (вылитый Алан Парсонс), сначала со всех сторон просвечивает нижнюю часть тела. Анестезия местная. Ощущение, как после проникновения в ногу, в ней что-то противно перемещается. Мозг чутко ловит самые мелкие ощущения. Вот, что рождает «Записки из подполья», тусклый взгляд Гоголя, о котором писал Розанов. Врач копался в мясе полчаса. Навалился жестко на бинты, которыми закрыл дырку. Вместе с сестрой умудрились так сделать повязку, что давление на рану усилилось. Вздохнул с облегчением. Двигать больной ногой нельзя было до утра. Всю ночь жена дежурила возле меня, подносила судно. Уже после выписки мой участковый врач назначил мне еще операцию. По удалению фильтров. Но это совсем другая история.

Не ко времени. 36

Больница располагает собственной телестудией. Вещают о признаках и развитии болезней, много лечебной гимнастики. Перенес ковид, легкие остекленели – вот упражнения, дыши и преодолевай стекловидность легочной ткани. Боюсь расспрашивать о найденных болезнях. Врачи знают, врачи выручат. Сосед не согласен, к познаниям эскулапов относится с подозрением. В тех местах, где он служил, его дважды пытались травить. Дипломатические работники гибнут даже чаще журналистов в горячих точках (особенно в тихих). Мы об этом узнаем очень редко.
У товарища степень поражения невелика – по девять процентов на каждую половину. Удалось быстро сократить цифру до пяти процентов, температура стабилизировалась. Лечащий его врач заявила: можно готовить к выписке. Он оставил мне красивую кружку, электрочайник «Tefal» и какую-то вонючую дрянь. Чудовищный напиток готовился из трупов мертвых животных. Резкий в суждениях, заявил: «Лекарство спасло десятки тысяч жизней в сталинских лагерях. Об этом мало знают, но с моей печенью поможет только оно и только оно. Чудовищную вытяжку пью, надеюсь». Сосед выписался, а я завидовал. У меня поражение вначале составляло по пять процентов, скакнуло до тридцати пяти. Удалось сбить до двадцати. Трижды прошел, казалось бы – неприятную, но безболезненную процедуру контрастной компьютерной томографии (тебе закачивают в вены йод). Становится видно, что нехорошо в брюхе, в ножных венах. Особенно сильно распухала правая нога. Лечащий врач – женщина резвая, веселая, что было заметно даже в скафандре. Весело сообщает гадости. В тот день, когда выписали мидовца, ударил мороз, и снег, выпавший накануне, не растаял. Все листья с веток сшибло непогодой. Лес совершил свое обычное чудо – он удвоился. Основа – черные стволы, подчеркнутые сухим снегом. Была картина, писаная маслом, а теперь – черно-белая гравюра. Врач говорит: «Ковид. Кровь густеет. Тромб, крупный, пошел быстро по вене вверх. То ли в сердце попадет, то ли до головы доберется. Будем делать операцию, ставить кава-фильтр». Жену перевели в мою палату, она принялась копаться в телефоне, через Интернет выяснять, что такое кава-фильтр. Дырявят пах, суют в дыру гибкий пустотелый проводок. Через него доносят до тромба сетку из искусственного материала. Потом несколько месяцев необходимы эластичные бинты или чулки. В живот, два раза в день, вкалывают кроворазжижающий препарат (кстати, очень дефицитный не только в России. Мне сообщили, что в Москве его осталось совсем чуть-чуть). Неоценима помощь жены. Она терпеливо заматывает мне ноги эластичными бинтами, следит, чтобы я не пропускал прием лекарств. Перестирала всю мою больничную одежду. Смотрим вместе телевизор. Из-за слабости, чувства благодарности смотрю бесконечные сериалы. Запомнился один – «Сваты». Деньги. Ради заработка приличные артисты кривляются, изображая стопроцентных дебилов.

Не ко времени. 35

Супруга была помещена на тот же этаж, в расположенную рядом палату. Соседка ее – женщина из Владикавказа – не было денег, забота сына была!! (чужие деньги не считай) помещена в больницу благодаря сыну. Он работает врачом в больнице чуть ли не двадцать лет. Жена сошлась с ней, жили они дружно. На пятый день моего одинокого пребывания в палате появился сосед. У того ковид был двадцатипроцентный. Ему было отчего беспокоиться. Шел ему шестьдесят пятый год. Мужчина большой начальник, из мидовских. Долгие годы работал в западноевропейских странах. Последние пятнадцать лет – в бывших Советских среднеазиатских республиках. Часа через два его пребывания на одной территории со мной почувствовал – не дурак, человек хороший, компанейский. Сосед критически относился к современной медицине, налегал на народные средства. Жена присылала ему отвары различных трав. Хлеб ел из монастырской лавки, уверяя, что постные караваи подобного качества выпекают только в этом богоугодном заведении. Настоев из целебных зерен и кореньев было много. Половина доставалась мне. Аккуратно выпивал не всегда приятные на вкус жидкости. Впрочем, мидовец следил, чтобы все назначенные врачом процедуры выполнялись неукоснительно, хотя и ворчал на медсестер, врывавшихся в шесть утра в палату, врубавших на полную катушку свет. Делались утренние уколы, измерялся наш с соседом вес, исследовалось содержание кислорода в крови, измерялась температура. Мне сунули бланк. Каждые два часа мерил температуру, результаты записывал в листок. Харкал в пробирку, кал, моча – практически ежедневно – на анализ. Температура стабилизировалась, начал часами читать – и особо не уставать. Сопалатник не любил телевидение. Когда смотрели новости – все Карабах да Карабах, все Трамп да Байден. Сосед получал информацию из большого смартфона. Он беспрерывно звонил, ему звонили. Беседовали, как понимал, о Пашиняне и Алиеве младшем. Проскальзывало: «А Саид там? Что сообщает? Совпадает с тем, что говорит Армен? Жив еще или уже загребли?» - «Хорошо, - думал я, - обывателю фырчать с позиции «чистой нравственности» про политику, которая дело предосудительное. Но те, в чьи обязанности входит сохранение государства, вынуждены «купаться в грязи». Взаимопонимание с моим соседом достигло высокого уровня. Седьмого ноября вместе с ним пели: «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди!» Меня он называл «человеком-мишленом». Значок шинной фирмы, мужик в толстых бинтах очень смахивал на меня, затянутого в толстые эластичные бинты.

Не ко времени. 34

Массированная атака на ковид результата не приносила. Врачи-космонавты делиться со мной информацией не спешили. Уловил: при поступлении в шестой корпус левое легкое было поражено на пять процентов, правое на десять. Сущая ерунда, по сравнению с тем, что творится с легкими других, «ковиднувшихся знатненько». Откуда перепады температуры, продолжающиеся сутками? А чужая кровь? А заживающие вены в желудке? Выяснилось – херово обстоят дела с печенью. Да еще заражение, распространившееся от больной руки. Полагал наивно, что в шестьдесят лет буду прыгать, как в двадцать (именно так и живу последние годы – на пределе). Не зря мужиков в России на пенсию отправляли в шестьдесят. Сегодня (если выживу) до выхода на покой мне еще пахать и пахать. Неожиданно наступил момент, когда все проблемы старого тела вылезли наружу, грохнули одновременно. В автомастерских неполадки в автомобилях мастер исправляет на расстоянии. Он – субъект, машина – объект. Лежа под различными аппаратами, понимал всю субъектно-объектную природу починки собственного летательного аппарата, предназначенного для полетов в бескрайних просторах внутреннего космоса. Страшные бури эмоций, великие турбулентности радости, вонючие болота тоски, неизведанные поля снов, пропасти подсознательного. Над всем этим – молнии мыслей, бьющих невпопад и беспощадно. Вот лежу, аппарат УЗИ вскрыл внешнюю оболочку, и краем глаза могу наблюдать собственные шевелящиеся кишки-провода. Постепенно понял, над чем бьются врачи – не над температурой, а над плохими показателями анализов крови: все эритроциты, тромбоциты ни к черту. Все же дня четыре спустя ознобы ослабли, температура, если и подскакивала, то до тридцати восьми с половиной градусов. Переместили на шестой этаж суперсовременного, только что введенного в эксплуатацию, пятого корпуса. Архитектурой он напоминал белоснежный пенал. Палата шестьсот двадцать первая. Не палата, а дорогой гостиничный номер с последней моделью плазменного телевизора на стене. «Да…, - только и смог произнести про себя, - если б не был депутатом федерального уровня, никогда бы не попал в такие изумительные условия». Но – строгая ковидная изоляция. Из апартаментов выходить в коридор нельзя ни в коем случае. Степень поражения легких, как показала труба компьютерной томографии, увеличилась до пятнадцати процентов, а чуть позже и до тридцати. Выяснилась неприятная особенность: ковид ведет к сгущению крови. Ноги у меня распухли, как раньше рука (ее вылечили). Их стали жестко фиксировать эластичными бинтами, а в пузо с утра загоняли два укола и столько же вечером. Сильно дергалась пораженная инсультом нога. Только начну засыпать, а тут она дергается, зараза. Не высыпаюсь. Беспрерывно измеряют давление, содержание кислорода в организме, температуру, взвешивают. Анализы, взятые на ковид у жены, оказались положительными. Она также угодила в больницу.

Не ко времени. 33

Не помню точно, сколько дней «бултыхался» между температурными границами. Мне понравилось. Вечером, перед сном, - под сорок. С утра голова в легком тумане, но ни разу не болела. К полудню – 36,6 градусов. Неприятен нарастающий озноб, но предощущение температурного небытия гасит неприятные эффекты. Вставить капельницу в левую руку невозможно (опухлость, ноющая боль продолжаются). Задействовали по полной катетер, всунутый в вену на правой руке. Один раз сестры-космонавты снова привезли плазму, кровь, вогнали внутрь. Когда холодный раствор из баклажки проникает в вену, от локтя до плеча оживает резвая щекотка. Много таблеток. По шесть штук коронавира утром (и по две вечером). Через несколько дней заметил, что опухоль левой руки пропадает, она приобретает нормальный цвет. Когда температура снизилась до приемлемого уровня, понял – это неплохо. По данному случаю в своей роскошной ванной комнате (на белых плитках которой отпечатан изящный рисунок бледно-зеленых цветочков) напустил горячей воды в ванну, начал (оберегая руку с катетером) тщательно мыться. До этого, минут сорок, лежал в воде, блаженствовал. В периоды, когда жар отступал, смотрел по каналу «Культура» многосерийный фильм про приключения капитана Немо (в главной роли – Дворжецкий) или садился в застекленной веранде в кресло, с книгой. Мозг начинал потихоньку «шевелиться». Быстро уставал. Часа через полтора засыпал прямо там же. За окнами стоял пока еще плотный, в желтых листьях лес. Зря долго валялся в горячей воде. Вымылся и только уселся на веранде почитать, как почувствовал приближение ознобного «прилива». Он нарастал, становился круче, беспощаднее, достигая степени более грозной, чем раньше. Поплелся, теряя шлепанцы, на кровать, рухнул. По телику еще один главный герой, профессор Аронакс, его слуга Консель и китобой Нед Ланд собрались осуществить побег с «Наутилуса». Мои мысли превратились в короткие искры: «Тоже собираюсь совершить побег из реальности… Может, навечно… Хорошо, если, не приходя в сознание». С трудом нажал кнопку вызова медперсонала. Примчались женщины-космонавты, ласково зашелестели: «Ничего, Игорь Юрьевич, держитесь. Температуру собьем». На штангу капельницы навешали баклажек с лекарствами. Очнулся лишь на следующее утро, совершенно лишенный сил.
Из «сталинского» корпуса часто вывозили на процедуры. Для этого специально подгоняли к дверям карету «скорой помощи». Сумрачным коридором доставляли меня до автомобиля. И снова кресло-каталка. Мощные аппараты ультразвукового исследования. Несколько раз, намазав слизью пластмассовый шарик (мазали и тело), гоняли его по нижней части ног. То же самое проделывали с брюхом. Рентген не практиковали, но произвел впечатление аппарат компьютерной томографии, которым меня пользовали. Ложишься на лежанку-язычок, закидываешь руки за голову, и тебя втягивает в белоснежную трубу фирмы «Сименс». Командуют: «Не дышите… Можете дышать… Не дышите – дышите». Вращаются блестящие круги. Великолепно! Неудобно перед персоналом – носок на левой ноге дырявый.

Не ко времени. 32

Корпус, запрятанный глубоко в лесу, большой. Хотел вылезти из машины, идти внутрь на своих двоих. Но меня уже ждали две медсестры, плотно укутанные в скафандры: «Что вы, что вы! – глухо, из-за масок, затараторили сестрички. – Вон как вас шатает». Среди прохлады осеннего леса, с высокой температурой, словно непогасший уголек прогоревшего костра среди покрытой росой поляны. Сел в кресло. Везут.
Здание строили в пятидесятые годы прошлого века, оно отвечало требованиям пышного сталинского ампира – огромные окна, высокие потолки, лепные украшения в виде плодов, виноградных листьев. Въехали в полукруглую арку. Стало видно: идут ремонтные работы. Желтые каменные плиты, которыми обложены стены, рабочие зачищали при помощи ручных шлифовальных машин. Меняли двери. Разбирали потрескавшиеся крылечки, кое-где украшенные пилястрами. Звук – будто сверлят зубы мощными бормашинами. Одна из медсестер извиняется за неудобства – больница обновляется. Хотел сказать, что ей нечего извиняться – азиатские работники вкалывают на спец. объекте не по ее воле. Промолчал. Приятно, когда чувствуешь себя падишахом. Заехали на первый этаж с торца по ровным гранитным плитам уже отреставрированного крыльца. Внутри полутьма. Впечатление – корпус необитаем. Везущие меня женщины бубнят из-под толстых масок: «Вы тут полежите недолго. Освободится место в новом, пятом, корпусе, перевезем вас туда». Завезли в палату. Огромная, на два человека, но я в ней один. Прихожая обширная, ванная комната, имеется биде. На стенах зеркала, и выход в застекленную веранду. Она построена в виде полуротонды. Мягкие, кожаные кресла, столик. Имеется отличный плазменный телевизор. Но изоляция строгая. В прихожей, в стене, полка, застекленная с двух сторон. Привозят еду, как собаке Павлова, звонят. Со стороны коридора дверка закрывается. Тогда можно брать тарелки, нести на стол и есть. Питание отличное. Нравится ежедневная сладенькая творожная запеканка. Лежу в жару на кровати. В первый день не мог заснуть из-за грохота наждачной машины, которой дети гор циклевали плиты. Слышались отдельные гортанные слова. Спасибо труженикам – грохот продолжался ежедневно не больше трех часов.
Если внутренний мир человека так же обширен, как Вселенная, то тело есть аппарат, в котором мы путешествуем по бездонным просторам духа. Мозг – фонарь, освещающий пространство вокруг телесной машины. Различные космические аппараты несовершенны, по сравнению с живым аппаратом. Сравнивая расстояния, проделываемые ею, чувствуем – оно несравненно значительнее внешних перемещений, которые подтолкнули Циолковского на поиск путей в глубины Космоса. Подвиг Гагарина – не побоялся совершенную машину, себя, физиологического, засунуть в огненную примитивную ракету. Жертва. Случается, тело устает, изнашивается, умирает. Но аппараты внешних путешествий никогда не станут совершеннее биологического организма. Эволюция и космонавтика – сроки несравнимые. Чуть прислушиваюсь – не разорвало ли вены в желудке. 38,9 – серьезно. Аппарат перегрелся. Ремонт может и не помочь.

Не ко времени. 31

Едем долго. Дистиллированный свет струится сквозь матовые окна. Что за ними – не видно. Справа от узкой железной лежанки – металлические полки. На них – различные аппараты. Муторно. Но еще жив. Левая рука бьется о жесткий выступ, но исправить ничего нельзя, да и не видно, что это там тыкается (и весьма больно). Врачиха-татарочка сидит рядом с молчаливым фельдшером. Между кабиной и салоном – узкий проход, врач может, если что, протиснуться к пострадавшему (все-таки автомобиль фирмы «Мерседес»). Врачиха отодвигает перегородку, спрашивает: «Как чувствуете себя?» Мычу в ответ: «Нормально». Какой, к черту, «нормально»! Левая рука стонет, правая мучается из-за какой-то железки. Пробки. Используя любую возможность, водитель пытается прорваться сквозь автомобильное болото. Но без резкого торможения не обходится, и меня резко волочит головой вперед. Едем не менее пятидесяти минут. Дрожь сотрясает тело все сильнее. Останавливаемся. Врачиха разговаривает с мужиками (очевидно, контрольно-пропускной пункт). Поскольку переживал блаженный момент перехода от озноба к повышенной температуре, медленно осознавал произошедшее. Скрежет. Мимо задних дверей «скорой помощи» словно пожелало продраться большое, мощное. Мой автомобиль (не паршивая легковушка) вздрогнул, его повело вправо. Руку так припечатало к железным полочкам, что от неожиданности вскрикнул. Половинка задней двери, как раз прикрывающая меня, стала ползти и грохнулась бы на асфальт, если бы снаружи ее не подперло нечто большое, черное. Фельдшер, распахнув боковую дверь, выскочил, врачиха выпрыгнула, шофер громко матерился, но, не желая скорого вовлечения в проблему, слезал медленно. Он был исполнен горького достоинства, чесал затылок, заявил мужику-фельдшеру: «Авария. Вот этот мудак на внедорожнике въехал по касательной в зад. Как только больному ноги не оторвало!». Приподнял голову, глянул. Шофер прав: еще немного - и я остался бы без ступней. Понял, что произошло, объял матерый жар. Щель между покореженными половинками дверей пропускала холодный воздух, и тонкие спортивные штаны не спасали от холода. Боковая дверь распахнута, оттуда навалился холод осеннего утра. Водитель «скорой» костерил поникшего пацаненка – хозяина мощного «Ниссана»: «Сдурел! Несется, как угорелый. Куда? Видишь, заезд с охраной? Я поворачиваю, а ты скорость не сбавляешь. Ну, теперь, мудак, будем разбираться. Машина Администрации Президента. Мало не покажется! На всю жизнь запомнишь!..» Татарочка возбужденно говорит в телефонную трубку: «Машину присылайте! Срочно! Авария. Нет, не может. Да тут километра три. Быстрее! Шестой корпус». Ждем минут двадцать. Приехала полиция, ГИБДД. Составляют бумаги. Пересаживаюсь, задыхаясь, в подоспевшую очередную «скорую». Вокруг высокие черные стволы, но деревья все еще скрыты под разноцветной чешуей гибнущих листьев. Узкие дорожки. Мы в широко раскинувшемся парке. Не желают принимать бренное тело ни одна больница, ни другая. Упасть бы в ворох желтых листьев, да и сдохнуть. Едем минут десять. Вот и шестой корпус.

Не ко времени. 30

Почувствовав с утра облегчение, долго гляжу на себя в зеркало. Ну и рожа! Тощий, бледный, края ноздрей обметаны черными струпьями – истерзанная носопырка пытается подсушить раны. Надеваю маску, чтобы не столь безобразен был видок. На вторую половину дня заказали машину – надо ехать в поликлинику, вставать, узнавать результаты анализов на ковид. Пошли с женой прогуляться. Дышу трудно, ноздри забиты забуревшей кровью. Дышать бы через рот, да он закрыт маской. Не выдерживаю, срываю маску, зажав левую ноздрю, пытаюсь высморкать правую. Боюсь, лопнет голова, а боль становится невыносимой. Тогда перекрываю правую ноздрю. С сильной болью, с кровью вылетел огромный шмоток запекшейся вместе с соплями мерзкой субстанции. Жена носком обуви потрогала это дохлое огромное «насекомое». Купили: будильник, троксевазин, газеты и книжку Фурсова «Русский интерес». Чувствую – «батарейки» садятся: дышать, даже с освобожденной ноздрей, все тяжелее. Ноги пудовые, не слушаются. Пока благоверная ходила в «Пятерочку» за продуктами, присел на водопроводный люк, высоко поднятый над землей. То ли оттого, что читал «Новую газету», то ли оттого, что влили не ту кровь, дотащился до подъезда еле-еле.
Приехали в поликлинику. Участковый «врач-космонавт» заявил: мазок показывает – у меня ковид. Занесен, очевидно, в «Юдинской» больнице, да еще была занесена зараза через руку. «И как они могли вас выписать в таком состоянии!» - сокрушался врач. Предупредил: если завтра с утра анализ подтвердится и в результате исследования крови – немедленная госпитализация в «красную зону». Дома ломило руку. Жена делала компрессы, натирала ее троксевазином – не помогает. Подкрался подлый озноб. Вначале дрожь пробегала мелкой сыпью от шеи к заднице. Но очень скоро сыпь превратилась в огромные градины. Словно в шторм, меня мотало по кровати. Голый, был обмазан уксусом, а когда блестящий язычок градусника добрался до отметки 40, жена, наложив на лоб ледяную тряпку, вызвала «скорую». Приехавшие «спасатели» всадили в заднюю мякоть два болезненных укола и отрубили от окружающей действительности. Пробуждение было ранним, резким. Жена безапелляционным тоном скомандовала: «У тебя стопроцентный ковид и подозрение на заражение крови». В сонном мозгу дилемма: то ли залили «больную» кровь, то ли поймал заразу в реанимации. Разорвало вены в желудке, опухшая рука, зараза плывет по венам, да еще и ковид. «Скорая помощь» уже вызвана, и придет она из Центральной клинической больницы Управления делами Президента РФ. И действительно – явились «космонавты», завернутые в скафандры столь плотно, что невозможно проскочить ни вирусу, ни вредоносной палочке. Определил все же: одна из бригады – молодая женщина. Пока собирал пожитки, жена, врач разговорились. Главная среди спасателей – татарочка. Двенадцать лет работает на «скорой помощи» в ЦКБ. Мотив знакомый: «А где еще можно заработать денег?» Загрузились. Лежу. Чувствую: вновь подбирается трясучка. Готовлюсь принять сорокаградусный удар.