?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература

Ватрушка

Чешет Танюшка макушку:
«Как бы сожрать мне ватрушку
Весом в пуд?

А зачем же мне, простушке,
Ватрушка
В целый пуд?

Вот ватрушку я возьму -
Не голодная пойду!
Не траву косить -
Семь пудов носить.

Тела белого да дебелого».
Ты зачем же, мать,
Растолстела так?
Станет Васька мять
И, уставши - шмяк!

«Всю не стану есть.
На базар бы снесть
Ту ватрушку сладкую:
Я на деньги падкая».

Ну, зачем тебе, Таня, выручка?
Или так велит
Чудо дырочка?
От нее тебе горе-бедушки,
Ты услышь совет бабки-дедушки.

«Вот хочу носить бархат аленький.
Им торгует перс, злой да маленький.
И сапожки тонкой кожи.
Их купцы везут -
Ну и рожи!

Мех-шубейку надо -
Прямо до упаду!
Грудь моя огромная,
Да душа не темная.

На Руси святой
Любят простеньких.
Просят: «Ты погрей
Чернокостеньких».

Васька мой, дурак,
Напивается на пятак.
До меня хмельной
Не касается.
А ватрушку съест -
Ухмыляется».

Tags:

В прошлый раз - сочный баритон. Нынче: нежный женский полушепот (так озвучивала в «Маугли» Багиру Людмила Касаткина) - сладкий и опасный одновременно. Искусительница просит выключить сотовые. Напоминает про Закон об авторском праве: нельзя фотографировать, писать на диктофон, фиксировать на видео. Оставил телефон в рюкзачке, сдал в камеру хранения. В. торопливо вытащил и отключил свой. Тихо говорю сыну: «Все, как в прошлом году. Черная краска, вывернутые внутренности театральных механизмов. В пьесе старуха Марина, нянька, тоже говорит Соне и Войницкому, после отъезда Серебряковых, что теперь все будет по-старому. Посмотрим, сравним с Достоевским». В.: «Декорации такие же бедные. В прошлом году - металлические конструкции. В этом, на перекладинах, висящих над сценой, четыре стога сена. Якобы сельская усадьба, имение».
Билеты дорогие (по четыреста рублей). Сиденья задвинуты в глубокую нишу, под балкон. Впереди трое: девушка с прямыми, словно солома, волосами, крашеными в медно-красный цвет; по сторонам - два молодых мужичка. Один стрижен почти наголо, толст, шея под щетиной затылка собралась складками. Второй - худ. Шея, как у цыпленка, - жилистая, напряженная. Медноволосая хихикает. Толстенький горячо нашептывает: «Чехов боялся смотреть в чужие окна. Мог увидеть тяжелое зрелище счастливого семейства. Динка! У нас - счастливое семейство? Чехов нас испугался бы?» Динка противно кудахчет. Я думаю: «Толстый и ненормально окрашенная. Тут не только Антон Павлович, тут и я бы перепугался от нежностей двух монстриков». - «Саша, не беспокойся. Чего грузишься? - скрипучим голосом просипел тонкошеий. - Чехов не любил смотреть, я - люблю. И Никольский из «Воскресения» поет, что любит бродить один и смотреть в пустые окна…». - «Стас, так в пустыне же…», - шептал в ответ грузный семьянин.
Разговор прервался скрипом, донесшимся со сцены. Это Астров, в парусиновом костюме, начал раскачиваться в кресле. Стол. Старая нянька копошится у стола. Предлагает Астрову выпить водочки… Войницкий, Соня, Вафля, Елена Андреевна, профессор Серебряков с подагрой, Мария Васильевна. В интерпретации постановщика все недолюбливают несчастного профессора. Войницкий вообще дважды стреляет в Серебрякова. Сам он увлекся Еленой Андреевной. Она увлеклась Астровым. Соня переживает оттого, что никому не нравится. В «Дяде Ване» удивляют нестыковки: профессор Серебряков стар, болен, но пользуется успехом у женщин (Елена Андреевна недурна собой). Что ж так раззадоривает дядюшку Ванюшу? Откуда знает, что научные труды профессора бездарны? Соня - некрасивая, забитая - получает (и уже навсегда) бессмертные слова: «Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах… Мы отдохнем».
Труженик Астров, дядька – герой пьесы, ничего не увидят. Астров заявляет: «Наше положение, твое и мое, безнадежно». На сцене - игра не слов, а теней, отбрасываемых словами. Тени пересекаются, накладываются друг на друга, грозно клубятся. Если слово утрачивает однозначность, то все разумное расплывается. В мутных водах «плавают» Блаватские и Гурджиевы. Корень - в пророчествах Кумской Сивиллы, индивидуализированном собрании противоречий, высказанных (или не высказанных) Христом. У Чехова, в его «комедиях», немного смешного, больше страшного. Все собираются что-то делать, но ничего не совершают. Говорят уныло, а запоминающиеся слова произносит еще более унылая Соня. И, хоть что-то, пытается поменять (дела в Финляндии) профессор.
Дворянин Ульянов не занимался Достоевским. Обратился к дворянину Толстому. Мысль: отчаяние миллионов крестьян выразил личным отчаянием Лев Николаевич. Чехов выражал отчаяние не по поводу, а вообще. Жил тогда, когда вера в спасительную силу русской деревни сходила на нет, а рабочий класс еще только зарождался. Его мировоззрение не сформировалось. Астров с индивидуальными трудовыми усилиями: лечу мужиков, развожу сады, сажаю сосенки. Программа нынешних поборников «малых дел».

Tags:

Мятое

Деревьев старых пирамиды
Щекочут нежно небеса,
И духов белые хламиды
Объяли сонные леса.

Мерцает бледным новолуньем
Ночная глыба темноты.
Как трудно справиться с безумьем
Глухой бездонной пустоты!

Тут ели иглами боятся
Одежды ангелов порвать.
Их тени сникли, не резвятся,
Вот-вот на помощь станут звать.

Плывут на крыльях выше, выше,
Минуя Господа чертог.
Ему смахнули грубо крышу,
Разбив хрустальный потолок.

Провалы круглые глазасты,
Шурша ветрами, перья трут.
Они, истертые, ложатся
На дальний дол, на мертвый пруд.

Песок с небесного владыки
Обильным инеем лежит.
Кто взвеет солнечные блики?
О них никто не говорит!

Постыдна преданная святость,
Смешно смущенье естества.
На всем неверия помятость
И веры сгнившая листва.

Tags:

Бюст, контурно отображающий облик Антона Павловича, помещенного в середине буфета, беден. Бетон, будто бы валявшийся на берегу моря, покрылся белым налетом. Представьте - серо-белый Чехов. Драматургу вместо пенсне приделали тонкую проволочку. Строительный материал с хлипкой железякой олицетворяет авторский театр. Мол, слепили писателя из бетона (Эрзя любил и этот подсобный материал). Из сочинений классика слепим, чего душа пожелает.
Фотографирую возле бюстика В. Он говорит: «Чехов удивлялся: пишет комедии, а все плачут. Кто-то решил на небесах выбрать не ту фигуру для изложения истины. Человек, писавший юморески, неожиданно заговорил «голосами». Пророки впадают в транс, хорошо излагают, очнутся, ничего не помнят». Дополняю: «Может, гордыня. Говорил Антон Павлович, что обыкновенное счастье - пошло. Скрытый бунтовщик - все насмехался. Юмореску превращал в манифест невиданной силы. Знал - и позерствовал». По стенам, на картоночках, без рамок, - фотографии артистов. Их много. Словно не бывший драмтеатр Ленинградской области, а академическое заведение. Просто богадельня актерская. Портреты - в ряд, но собраны в гармошку. Длинный черный «крокодил» растянулся на стенке. Опять же, в районе буфета мастер с небритым лицом страдальца. Прямо под ним, углом, выпирают изображения героев сериалов - Лиза Боярская, Даниил Козловский. Даниил на фотографии вышел неудачно. На экране - молодой ковбой, похожий на Клинта Иствуда пятидесятилетней давности. Здесь же - целовальник из дорогого трактира. Личико круглое, сытое. Возьмите Вайнону Райдер, чуть подсушите на огоньке экстаза - вот вам Лиза Боярская.
Удобно: дверь в туалет открывается в ту и в другую сторону. Зайдешь в заведение, а дверь еще долго, как маятник, болтается туда-сюда. Белая, захватанна руками, серая в центре. Все равно – «прикольно».
Театрик - храм одного спектакля и прилепившегося к абрамовской книжке преподавателя режиссуры. Напротив работников театра съемки репетиций легендарного коллектива. Свидетельства мучительного труда неугомонного Льва. Записи, что были сделаны в ходе давних репетиций, не просто приклеены на картонках - взяты в рамочки, под стекло. Благодарственная речь Додина в честь Абрамова. Добрые пожелания Федора Александровича Льву Абрамовичу.
Зал черный, тесный. Балкон навис безобразной челюстью. Задник сцены не прикрыт. Неудобно, как в хирургическом отделении при операции по удалению чего-нибудь ниже пояса. Кресла поставлены в невыносимой близости для людей с больными коленными суставами. Упрется старец ногами в переднее сиденье и взвоет от боли. Ближе к сцене, где цены наиболее высоки, сиденья хитро выдвигаются, и филейная часть резко отъезжает назад. С трудом, но можно разместиться. В проходе (а он всего один) выставлены легкие стульчики с изогнутыми спинками. Седалище - тонкая фанера. Ножки стульчиков худенькие, кривенькие. Сел ради интереса - скрип пошел по залу. Хозяева помещения уверовали в святую силу искусства - увлекутся пьесой, очаруют актеры, они и забудут, что расселись на хламе. Если пожар - погибнут многие, если не все. Впрочем, Додин разумно циничен. Нет, с любой властью (с красными, с белогвардейцами) воевать не собирается. Поставил «Чайку», и где-то во Флоренции сказали: ничего более пессимистического не видели. Вся советская литература - битва Чивилихиных с Радзинскими. Додин же разрушает устои и антисоветчика Искандера, и почвенника Залыгина. Черные крестьяне, получившие образование, нанесли удар по Советской власти сильнее, чем либералы и окололитературные дамочки. Они - кто? Прослойка. А крестьянин - ведущий класс, за счет которого страну отстроили, войну выиграли. «Сам народ виноват», - вещал Абрамов. Да не сказал, перед кем. Нового на селе ничего не придумали. Все тот же кулак (про него по телику, в конце 80-х, орал Черниченко). А он, вот он - спелый огурец - Геха-Маз, наживающийся на угасании родного села. Одна бабка Соха (не Сытин!) у него в привычках и осталась.

Tags:

Россия - страна крестьян. Страдания ее, терпение, труд - это деревня, ее народ. Убей село - убьешь Родину с неказистым ее государством. Нет противоречия - нет движения. Сытые, башковитые знают: противоречие - это боль. Работникам, что обеспечивают кровавую жизнь сердцевины существования, вдалбливают: пострадайте - будет вам счастье. Врут. Человек развивается все более усложняющимися столкновениями, несуразностями, тупой дикостью. В России хотели новой жизни, но новое - это всего лишь иная противоречивость. Страна жила тяжелой схваткой крестьянства с хозяевами земли - помещиками. Народившиеся разночинцы использовали примочки-припарки, чтобы уменьшить жар раны - существования. А о чем реально думали? Пушкин, крепостник, в одном из писем 1831 года (в связи с подавлением восстания, на которое лично выезжал Николай I) осуждал Хозяина (так называл царя) за контакт с бунтовщиками. Чернь (это «наше все» - про народ) не имеет права входить в контакт с воплощением Бога. Раз выехал, два - харизма-то и отлетела. Царь - уж не царь, а простой смертный.
Разночинец Чехов (письмо к Суворину): «Толпа думает, что она все знает и понимает; и, чем она глупее, тем кажется шире ее кругозор. Если же художник, которому толпа верит, решится заявить, что он ничего не понимает из того, что видит, то уж это одно составит большое знание в области мысли и большой шаг вперед».
На Западе побаивались «кидаться» определениями разрушительного свойства. Бальзак утверждал, что он лишь секретарь французского общества. Увидел - запротоколировал. Флобер - литераторам: брать пример с естествознания. Нужно бесстрастно извлекать истину. Не стоит увлекаться предвзятыми доказательствами. Есть страшное у автора «Мадам Бовари»: «К людям надо подходить, как к мастодонтам и крокодилам». Не стоит переживать за обломанный рог у одного и разбитую челюсть у другого. Показать - покажем (вот вам братья Люмьер), выводы оставим при себе. Выводы не удержали, проболтались: социализм, рабочий класс - хорошие, буржуи - плохие. У нас (кроме Глеба Успенского, да и тот все о пьяных сапожниках) осваивались быстро. У них о фабриках писал и великий Гюго, и мастеровитый Эмиль Золя. Про буржуев хорошо у Диккенса и Голсуорси, в «Саге о Форсайтах». В России, с огромной скоростью, жадностью, на хлипком идейном плотике добирались в месяцы, в лучшем случае, в годы, до тем, к которым во Франции, в Англии, в Германии подбирались, чуть ли не столетиями. Ницшеанец Горький (Канта, чувствуется, не освоил) «рубанул» по крестьянско-дворянским «разборкам» маленьким романом «Мать». Там - всё, за что впоследствии ругали «производственные» романы. Мелкие ремесленники, купчишки, так называемые «артели» - это было горьковское, родное. С размаху «звизданул» по разночинной интеллигенции (любимый мой Самгин). Русский буржуй - скорый, увлекающийся, хватающий блестящее, как галка (Третьяков накупил голландцев - художников, оказалось - подделка), - тип особенный, не поспеешь. Допрыгался наш фабрикантик до трех революций за неполные двадцать лет. Поспешали за ним идеологи, политики, чиновники. Из писателей - один лишь Горький.
После революции с рабочим человеком (вчерашним крестьянином) в литературе тяжело. Армянка Шагинян («Теплоцентраль»), «Бруски», «Цемент», Вадим Кожевников с Вилем Липатовым пытались что-то выдать про рабочих. Но, разве сравнить советскую продукцию с поздним Маяковским и горьковским романом «Дело Артамоновых»? Великий - Шолохов («Тихий Дон»). Младшие «братья» - Твардовский, Анатолий Иванов, Марков («Строговы»), Василий Белов, Залыгин, Иван Шухов («Ненависть»), Петр Проскурин («Судьба»), Николай Качин («Девки»), Валентин Распутин, Николай Рубцов. Деревенские плакальщики. Как не «поплакать» по отечественным и сопредельным колониям («Сандро из Чегема», «Первый учитель» - тоже о деревне). Абрамов четко вопросил: «Кто виноват»? (не в первый раз на Руси). Так же четко ответил: «Мы! Русский народ». Дальше Чивилихин с его невразумительной «Памятью». У евреев кто виноват, кого пророк Моисей вытаскивал неоднократно из беды? В Ветхом Завете сказано: «Виноваты мы - еврейский народ». Как беда, революция да война - еврей и русский рядом оказываются. Додин верно выбрал «запасной» путь русского авторского театра - беду и вину огромного, сходящего на нет мира, - отечественного крестьянства.

Tags:

А все Твардовский. Раскопал вражину Солженицына. Народный «тип»: нужно вам либерализма - пожалуйста. Только не забудьте оплатить антисоветчину достойно. Страна держалась чудом, из последних сил. Выслали «страдальца». Он неплохо устроился в штате Вермонт. Залез в глушь, как опарыш в гниль: строчит тома лживого «Архипелага». Войну успел захватить не пацан, подобный Лимонову и Давлатову. Он - в американской чаще, другой умник, Бродский, в Конгрессе, в Вашингтоне. Александр Исаевич глаголил: «Американцы, сбросьте атомную бомбу на Союз. Потом будет поздно».
Почувствовал загнивание западнизма, подался на Родину (разбомбить не успели). Стал великим патриотом земли русской. Тоже прибыльный бизнес. Позже подтянулся Никитка Михалков и Юра Поляков. Абрамов - тоже Василий Трифонович. Классно играл на литературных «нотах». Прокладывал параллельные пути-дорожки автор «Ленина и печника». Подобных двуликих мудрецов немало. Вечный бой. Устал. Спился с круга. Метод уразумел Додин. Не пил. В землю обетованную не стремился (как Губерман и Михаил Козаков). Умный человек: русскому еврею русское начало всегда будет мешать, как плохому танцору кое-что.
В фойе бедновато, как и у Фурмана на Мойке. Лоток с книжками. Солидные тома главного режиссера. Буфет - дохлый, забит в уголок. Столики, как на вокзалах, в рюмочных, стоячие. Красной икры нет. Есть сыр, булка, колбаса. Водочка. Ах, она, беленькое чудо! Как не остограммиться в преддверии встречи с высоким! Да нельзя мне, инсультно-печеночному. Из изысканного - витые чугунные перила лестницы, ведущей на балкон, витрина с театральными наградами (среди которых - несколько «Масок») и великолепная живая елка в стеклянных, не пластиковых, шарах.
Зверем брожу возле колючего дерева. Глубоко вдыхаю густой запах жизни и заслуженной надежды. Рядом с елкой, по серым стенам, фотографии Верколы. Темные бревенчатые дома с высоко вздернутыми подслеповатыми окошечками. Пыльная дорога в траве-мураве. Разлаписто, словно захлебываясь, спешит мужик - то ли полупьяный, то ли полубезумный. Рубаха выбилась из-под брючного ремешка, просторные брюки наползают на отвороты резиновых сапог. Беззубые бабы. Снова суетливый мужичонка среди платков, надвинутых на глаза. Пастух с круглыми глазами, с бесцельной улыбкой. Длинный кнут перекинут через плечо. Дядька в расхристанной рубашке - Абрамов. Вот Федор Александрович со здоровенным селянином, послужившим прообразом Михаила Пряслина. Ну, конечно, знаменитая фотка: на правом плече - пиджак, а левая, с часиками, рука вздыбливает прямые тяжелые волосы над лбом. Выражение лица неоднозначное: вот он, расчудесный мой Север; господи, что же мы наделали-то!
Гете подметил: чтобы понять поэта, нужно посетить его родину. Додин и посетил со своими студентами. Сам режиссер рядом с автором «Братьев и сестер», возле диких зарослей и забора. Студентики в советских курточках на пуговицах, но уже в джинсах и кроссовках. Русь раскачивали с Севера (Ломоносов с Магницким), с Юга (Запорожская Сечь). Про Урал, про Сибирь не успели написать эпических книг. Письмотворец Алексей Иванов «крошки подбирает» («Золото бунта»). Додин, в тяжелой кожаной куртке, массивной оправе, толст, бородат, зябко кутается. Задумаешься: русские и евреи. После северных сияний для Додина - какой Израиль! Здесь родился. Здесь и умрет. Порождение, казалось бы, несочетаемого. Древняя Иудея, Древняя Русь. А ведь намертво срослись, и брести остаток пути вместе. Додин, в Ленинграде, чувствовал, что Твардовский в Москве: писатель с большой буквы появился. Говорит о прошлом: оно в крови, им живем. Нет возвращения к старому, но есть мазохистское чувство вины. Умираем тогда, когда чувствуем, что сделали все предначертанное. В труде важно не сколько наработал, а как.

Tags:

Раньше над входом в додинский театр развевались флаги. Вроде бы, один - флаг Евросоюза. Синий, в желтых звездочках по кругу. А как же! Театр Европы! В этом году флаг исчез. Толерантность сейчас не в моде и влияет на бюджетное субсидирование. Все гуще тень империи. Есть режиссеры недальновидные. Работают талантливо, но шибают в лоб. Параллельных линий не проводят. Случись что - на соседние рельсы не перескочишь. Талант человека другим может нравиться, а может, и нет. Энергичен деятель авторского театра Бутусов из Театра Ленсовета. Вызывающе корежит классические произведения. На сцене у Бутусова - культ воды: брызгаются, обмывают друг друга, сидят в ваннах. Посейдонова энергия. Лезут на лестницы, на шесты, раскачиваются на веревках. У Фокина - тоже. Берут Шекспира. Потрошат. Солянку подают на стол. Многие не выдерживают, покидают зал.
Появился деятель по фамилии Дикий. Он, Бутусов, Фокин с головой ушли в авторские интерпретации. Но «Двенадцатая ночь», «Три сестры» - не джазовые пьесы. Раздражение со стороны иных театральных деятелей. Чтобы поддержать баланс, вынуждены глубже «закапываться» в традицию, в скрупулезное тиражирование приемов позапрошлого века. Провинциальные театры запутались - где генеральная линия? В одной постановке - бутусовщина. Другая - следование наставлениям Татьяны Дорониной и Академического Малого театра Союза ССР. Традиционалисты уперты не меньше, забыли в пылу противостояния о запасных дорожках. В уездном городе N. и вовсе никаких дорог не имеют.
Додин - осторожен. Глобализм, но поднялся коллектив на русской теме - «Пряслины», Федор Абрамов. В библиотеке родителей до сих пор есть огромный том, где под одной обложкой вся трилогия. После второго курса университета за неделю «проглотил» абрамовский талмуд. Сейчас понятно: Абрамов - автор людей юных, горячих, неопытных. Смотрел творческий вечер автора в Останкино лет тридцать назад. Русское живое лицо. Несытое и неравнодушное. Прямые волосы спадают на лоб. Абрамов, мимоходом, забрасывал их назад. Тяжелые квадратные очки (как у флегматичного Юрия Трифонова). Что только он ни делал с окулярами: срывал с носа, на котором оправа периодически сползала, подхватывал руками, размахивал ими над головой, швырял на журнальный столик. Вновь подхватывал, не примериваясь, резко нахлобучивал по самые брови. Чтобы читать текст, очки необходимы опять. Дальнозоркость? Швыряние очков, лицо в морщинах, с запавшими щеками, «высвечивание» горящим взглядом близко придвинутых листочков. Поведение автора «Пряслиных» на сцене вселило сомнение: так писатели себя не ведут. У них взгляд отечный, обреченный. Как у полководцев, проигравших (и всегда проигрывавших) битву. Может, переигрывает? Да нет! Так этот странный человек вел себя всегда. В северных краях, среди вольных северян, случаются этакие чертенята. Как щепотка соли в пресных щах. Автор северного эпоса о крестьянах вывел образ нового человека по прозвищу Геха-Маз (по молодости - Геха-бык) в повествовании о Мамонихе. Сам же Федор Абрамов - типаж хорошо известный. В «Пряслиных» выведен под именем Петра Житова - скептика и стороннего наблюдателя, находящегося, однако, в гуще событий.
Читал рассказы писателя. Публицистика - немногочисленна, но крайне остра. Сегодня чувствую - «Мамониха», «Надежда», «Бабилей» (нарочитость в названии) - творения более конкретные, чем огромная трилогия. Понятно: Анатолий Иванов, Микола Стельмах, Пермяк, Марков, Чаковский - отцы эпохальных книжищ. Надо соответствовать. Но Василь Быков, Айтматов, Битов, Астафьев - романы компактные, повести, рассказы - бьют не в бровь, а в глаз. Конкретика, как у Василия Белова в «Привычном деле». Лев Додин «особинку» чувствовал, для «взлета» выбрал Абрамова - писателя середины: хлещет короткой фразой, компактным рассказом, повестушкой, но ногами уперся в твердь романа-исполина.

Твардовский и Рубцов

Двое маются в подпитье,
Держат путь
В неприметное укрытье -
Отдохнуть.

Крутит брюхо выпивохам,
Смотрят вбок:
Кто бы водки ненароком
Приволок.

Но желающих не видно
Похмелять.
Под забором не обидно
Отливать.

Лужи влагой набухают
Средь людей.
Горло жжет, в мозгах витает
Суховей.

Сутки дрыхнут, развалившись,
Бормоча.
Им бы месячный больничный
И врача.

Разлохмачен свет шершавый
Поутру.
Тошнота горячей лавой
По нутру.

Свежих рифм набраться трудно
И писать.
Строчки тянутся паскудно -
Под кровать.

Кто-то пишет, чтоб рублишек
Нарубить,
Распродать побольше книжек -
И кутить.

По притонам истаскаться,
Поплясать.
Сутки в бане проваляться,
Проблевать.

Не за этим бормотуху
Двое пьют.
Хоть в полслова, хоть в пол-уха,
Стих куют.

Слово их звучит серьезно:
Пей, но пой!
Распознал их силу поздно
Лишь глухой.

Пил Твардовский часто, много
И Рубцов.
Только каждый встать пред Богом
Был готов.

Стих для чистых душ желанный
Спели враз.
В рай пустили, окаянных,
С божьих глаз.

Tags:

Сильное чувство чревато последствиями. «Остолбенелость», испытываемая при созерцании злых поделок альтернативчиков, толкает к прекрасному. Говорите, красиво? Утверждаете - гармонично? Так вот вам по лбу, чтобы прибежище для отдыха и наслаждения было разрушено. Почему русские нон-конформисты злы? Если сто пятьдесят лет господствует критический реализм в сознании продвинутых (Радищев, Герцин, Нечаев, Перов, Ярошенко, Михайловский, Бакунин, Кропоткин), то неизбежно отторжение ценного, содержащегося в реализме, - призыв к сплочению, коллективизму. Мережковский указывал, что Чехов холоден, как лед. Раздвоение - чистый эстетизм, голый натурализм. Передонов появился в то же время, что и «Стихи о прекрасной даме». Натуралисты говорили: жизнь - грязь. Красиво рисовать (писать) не собираемся. Будем воспроизводить нечистоты. Здесь - истина. С одной стороны Смирнов с Бакаловичем. В другой - футуристы, кубисты, имажинисты. Не стоит смешивать коренное чувство страха с недолговечными любовными или идейными порывами. Разрушили реальность, распилили на кубы, слои цвета, безыдейность. Копейкин с Приговым и Целков с Митьками - это зазеркалье критического, более того, социалистического реализма. Считали, что безобразно, но умно. Стремились показать себя ниспровергателями. Нарочитый примитивизм рисунка. Боятся, сволочи. Сказал бы кто-то из «разрушителей»: «Ненавижу писателя Павленко, презираю «Кавалера Золотой звезды», блевать тянет от «Кубанских казаков». Я - ненавижу коммунистов-социалистов-интернационалистов-коллективистов. Я, соответственно, фашист, религиозный экстремист, мрачный филантроп». Вместо этого пишет «мертвых львов», рисует мерзость, глупо юродствует в доме, где родился. До конца не высказывается никто, потому что нет оного. Даже Войнович с дебилом Чонкиным. Извлекают ядро зла (не правды!) на одну восьмую, четверть, половину. Зло становится абсолютным, как в «Шинели» у Гоголя. Зло «грузят» на одинокого человечка. Сконструированное мучение букашки с брезгливым интересом рассматривается подобными же букашками. Им хорошо до тех пор, пока смрадный луч нездорового внимания не упадет на них самих. Общество, основанное на нездоровой привычке не наблюдения, а подглядывания, обречено.
Галереи, подобные той, где бродили мы с В., апофеоз подсматривания. Кубарев вывесил маленький плазменный экран. Черные силуэты крыс, роющихся в помойке. Еще до «Жизни других» (после мазни Флоренской) торжественно открывается экспозиция творческого объединения «Паразиты» (похвально смелая самооценка!). Предваряет выставку «паразитов» белый ватман, натянутый на подрамник. Лист - пуст, но в углу, тушью, изображена жирная вошь. Кругленькое тельце, махонькая головка, дряблые ножки. Заглавная работа: «Дух Чебурашки против духа Микки-Мауса». Морда ушастого друга крокодила Гены - из дерева. Выпученные глаза, пасть, здоровенные зубищи. Маленький трупик символа американской нации - серенького мышонка - валяется внизу. Игорь Панин - на вешалке черный холст, стянутый посередине. Черная тряпка обозначена «Кощеем, его сыном и его духом бессмертным».
Григорий Кацнельсон повесил бумажник-ценник: «Траур - все под контролем: длина бороды, конец улицы, цены на корабли».
Федор Хиросигэ - «Так что же первично?» и его же: «Духовное ориентирование - Перельману, посвящение». Причем здесь знаменитый ленинградский математик - не совсем ясно.
Илья и Эмилия Позняковы: «Любимый букет императрицы».
Прямоугольная, полосой вдоль стенки вытянутая, мрачная картина живописицы Гражданкиной - «Сентиментальное путешествие». Нарисовано: здание девятнадцатого века, с колоннами, скверик, трамвай, хмурое небо, пришибленные прохожие. В телеге, запряженной хилой лошаденкой, везут гробы. Панорама подслеповатого городишки переходит в помещение, напоминающее тесную кухню. В ней - полтуловища с головой огромного таракана. Центральная работа, выставленная «паразитами». Вся панорама - взгляд на мир рыжего, домашнего, чудовищного насекомого. От его выпуклых глаз, расширяясь, идет перспектива кухни. Из кухни же вырастает все остальное. И - гробы.

Tags:

Разумный

Бежал и думал: «Не догонят!»
Смотрю - никто не догонял.
Боялся: схватят и уронят,
Да так, чтоб бился и рыдал.

Считал: до корня прогораю,
Но, то не пламень был, а смрад.
Я в муки смертные играю
И играм этим тайно рад.

С расчетом брел по бездорожью,
В сухих пустынях и в мороз.
Картинно падал у подножья
Ветрами согнутых берез.

Приникнув лживыми устами,
Листочки липко целовал.
Напившись сока, в теплой яме
О воле праздно горевал.

Притворством скрадывал искусно
Гордыни дух, стыдобы вой.
«Ты жизнь прожил довольно гнусно», -
Глумился кто-то за спиной.

Подумал: «Правда! И зачем же
Про росы утренние врать!
Жизнь та же, умирать - так с тем же.
Как скучно! Лучше бы проспать!»

Опасный труд самопознанья…
Кто ж книжек умных не читал!
Их автор сгинул без признанья,
А я и так, безвестный, спал.

Tags:

Latest Month

September 2019
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner