Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Заметки на ходу (часть 414)

С каждой получки покупал книги и пластинки, а у Жени Кузнецова списывал на магнитную пленку его фонотеку. Коллекция пластинок и библиотека росли.
Отремонтировали два кресла на пузатеньких ножках, а в прихожую вывели лампу с обширным абажуром. Лампу можно было опускать к самому креслу и поднимать под потолок.
Collapse )

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 53

Соучастие в угнетении самих себя. Способствуют этому литераторы, интеллигенты. Объясняют. Следующего шага - поступка - ради подтверждения правоты собственных выводов не делают. Жертвовать, вдохновившись речами телевизионных оракулов должны другие. Понимающее ничегонеделание. Духовный онанизм. Кропая стишки, почитывая и пописывая - оглядываюсь: кто знамя поднимет? Никто. Мыслишки убоги. Иду путями Василия Васильевича Розанова. Он знал: литература, в особенности поэзия, способны отразить актуальное. И вот: «По содержанию литература русская есть такая мерзость, такая смесь бесстыдства и наглости, как ни одна литература». Первобытный народ, дикость несусветная («МММ», Кашпировский, Чумак) - а писатели: как они любили и о чем разговаривали. Выпали из политики поэты. Ею не занимались. Считали делом низким. «Мерзость Гоголя развалила Россию» - это Василий Васильевич. Салтыков-Щедрин - упырь, насосался русской крови и, сытый, отвалился в могилу. Множество русских поэтов, писателей тайно или явно не любили Россию. Пример - Чехов. Они злобствовали, а никто «на дыбы» не вставал. Единицы чувствовали безысходность. И вот - террористическая «Народная воля», а за ней - левые «социалисты-революционеры». Но уже в конце семидесятых годов девятнадцатого века возникла трещина. «Черный передел» начал тихо угасать. Террористы-революционеры («крестьянщики») вынуждены идти на контакт с «Северным Союзом русских рабочих». К декабрю 1879 года оставалась одна надежда - на руководителя «Союза русских рабочих» Степана Халтурина. Степан в спорах с Желябовым и Михайловым советовал не рассуждать о малочисленности пролетариата в России, а учитывать его организованность в рамках технологического процесса и отсутствия у рабочего материальных ценностей. Лишь одно владение - рабочая сила человека. Халтурин терпеть не мог скулежа по поводу «святости» православных, особой «духовности» россиян, а также уникальных возможностей крестьянского «мира». Придерживался немцев - сухих, четких - Лассаль, Лафарг, Энгельс, Маркс. Чужак, одним словом. Но что делать! Народовольцы таскали ему динамит для подрыва дворца. В 1905 и, особенно, в 1917 правота Халтурина, благодаря гению Ленина, предстала во всей грозной полноте.
В 1918 году «левые» эсеры подняли бунт против партии рабочих, матросов, солдат (началось с провокации Блюмкина). Получили по зубам. Мария Спиридонова успокоилась навсегда. Немногочисленные революционные организации, однако, вслед за поэтами и беллетристами, вкачали в темные головы населения одно: недоверие к власти, государству. Нигде в мире анархисты не вытворяли того, что они проделывали в южных степях бывшей империи (Кропоткин - и практик: Нестор Иванович Махно).
Гриневицкий и команда «грохнули» Александра Второго не сразу. Император в шоке, не чувствуя смертельных ран (дневник фрейлины Толстой), встал у обломков экипажа, перекрестился, сказал: «И на этот раз Бог меня спас». На что из толпы зевак крикнули: «Ну, это мы еще посмотрим!» Розанов, февраль 1917: «Что же осталось-то? Ничего! Русь слиняла в два, максимум в три, дня. Остался подлый народ. Мужик на улице: «Из бывшего царя надо бы кожу по одному ремню тянуть». И что сделал царь серьезному мужичку?» Мы же спросим: «И что же сделала Советская власть толпам мужиков и теток, которые с ненавистью куражились под началом клоуна Ельцина и иных психически неуравновешенных личностей на проспектах и площадях обеих столиц? Где сегодня Боровые, Ханины, Селюнины, Артемы Тарасовы? Тихо ушел в мир иной «козлище» Сергей Мавроди. Бараны, что и сто лет назад, остались».

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 52

В начале XX века городского населения в России было чуть больше десяти процентов. Рабочих и того меньше. Парадокс: дворянский сынок Ульянов Саша - народоволец, что в забитой, но и дикой крестьянской стране было хоть как-то объяснимо. Младший же брат, Володя, и вовсе отчего-то стал лидером большевистской партии, жестко разобравшейся с наследниками народовольцев - социалистами-революционерами - и установившей в земледельческой империи «диктатуру» пролетариата(!!!). Если страна темная, отсталая, крестьянско-феодальная, «бунташная» (Хортица, казачья Сечь), то нужна она только для того, чтобы «подтолкнуть» медленную телегу прогресса, застрявшую на проселке старушки-Европы. Маркс: социализм победит в стране самого развитого капитализма с преобладающим среди населения культурным пролетарием. Надо помочь старику Карлу, подбросить в гаснущее пламя европейской цивилизации российского сухого «хвороста». В России началось. Но цель-то не Россия, а «всемирная революция». Пусть русские и иные жители страны жертвуют ради свершения справедливости в иной, развитой, стране. Пусть и сама империя исчезнет (Троцкий). Русские цари, за редким исключением (Петр Первый), хитрили, лавировали, были непоследовательны. Удачно разгромив Османскую империю на Балканах, освободив из-под османского ига балканскую «мелочь», Александр Второй решительным броском мог достичь Царьграда, взять под контроль Босфор и Дарданеллы. Англичане не колебались, захватывая Индию. Наш самодержец колебался, половинил решительность. За что поплатился. Ленин, возглавив пролетарскую революцию, пожалел Россию, выдал «аванс» на будущее: социализм, в условиях империализма, может победить и в отдельно взятой, не закаленной в условиях капитализма, стране. Ленин пожалел страну, ее крестьянских талантливых мальчиков, проложил путь Сталину. Огромный шаг вперед, но не скачок же, по Гегелю, которого обожал. Троцкий (с Кольцовской «Гренадой») долго «трепыхался», отчаянный был бродяга. Конец известен: ледорубом по башке.
Русь-матушку пучит, распирает. Шкуру ее можно натягивать на любой идеологический «плетень». Высохнет, кровь стечет и - айда! - искать новые плетни. Что же это за «кентавры» революции? Софья Перовская - высокообразованная дворянка, дочь одного из представителей царской элиты - бомбистка! Александр Михайлов, один из лидеров, - суровый старообрядец. Петр Первый для старообрядца - антихрист. Желябов - из крымских крестьян-бахчевиков. В России - не революции, а разбушевавшийся океан, вселенское землетрясение. До сих пор он - «морской» простор вольницы - жив. Этого дико боятся наши цивилизованные «партнеры». Те, первые вольные бунтовщики, обожженные образованием и западным теоретизированием (Нечаев ценил книжку Макиавелли «Государь»), ходили по лезвию. Бескорыстное самопожертвование давало возможность лучше других чувствовать «температуру» нового, опасного, манящего. Стоит почитать стенограмму речи террориста Мышкина в ходе большого процесса. Крайности набухали, словно фурункулы, в самых болевых точках. Гениальный «путаник» Пушкин утверждал: «…в мой жестокий век восславил я свободу/ И милость к падшим призывал». Некоторые говорят, что это главное в его мировоззрении. Свобода, действительно, присутствует в любом поэтическом сочинении каждого стихотворца. Даже самого мрачного. Заменитель сахара - в России утверждают: самый чуткий «термометр» фиксации наступающих потрясений - поэт. Евтушенко: поэт в России - больше, чем поэт. Поэзию «венчают» с философией. В щелку словесных игр прячутся все честные, но трусливые (Пушкин отчего-то так и не доехал к друзьям на Сенатскую, чего позже не простил себе и избрал оригинальный способ ухода в мир иной со словами: «Если буду жив, то буду весь его» (т.е. Николая Первого). Поэзия (красивая и выразительная речь, обращенная к внутреннему состоянию субъекта, отстраняющая от предметов, рифмованная, записанная в столбик) - болеутоляющее моей Родины. Мне очень больно. Пытаюсь писать стихи. И боюсь смерти. Так меня исковеркала нежданно свалившаяся культура. А вот Григорий Гольденберг и Валериан Осинский – смерти не боялись.

Сфера

Отчаяньем стреножен и объят –
Судьбе я должен в пояс поклониться,
Спина в дугу, суставы «гомонят»,
Следит за мной кладбищенская птица.

Не стар, но года клонят до земли,
Пленен, как тать, стальною оболочкой,
Она давно ржавеет на мели
Под съеденною солью темной кочкой.

Вода морская пенится, шипит,
Сквозь дыры плещет узнику на раны.
Горячий пот заката ночь кропит,
Она вползает страшной девкой пьяной.

Стихии света, жирной черноты
На ляжки брызнут липкими тенями.
Они не знают чуткой срамоты,
Смываясь в бездну звездными дождями.

Давным-давно был светом покорен,
Считая, что попал на именины,
Играя, ставил молодость на кон,
Проигрывая годы без причины.

Поняв, что нужно зуд угомонить,
Узрев, как тает время безвозвратно,
Решил спокойно жизнь свою дожить:
Припрятал тело в сферу аккуратно.

Сталь мыслей четких, доводов листы,
Хребет дубовый истин непреложных
Стирали в пыль сомнения хвосты,
Под кожей серой вспухших, осторожных.

Бескраен лед вселенной наготы,
Скользят в пустоты шарики-укрытья.
Расколется, и ты уже не ты,
А слабый след ничтожного событья.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 44

Сборище народных депутатов (и СССР, и РСФСР) конца восьмидесятых омерзительны, с точки зрения несистемности. В западных странах классово-сословный баланс, сквозь многовековые безумья, худо-бедно сложился, и это - начало конца. СССР - организм тонкий, капризный. Суровая нежность (чеченцев и крымских татар за сотрудничество с гитлеровцами переселили в недурной для проживания Казахстан, но народы никто не уничтожал, они плодились, множились, получали культурные и материальные блага). Татары и чеченцы бурчали, пыжились, но в военные академии отпрысков направляли учиться наравне с русскими. Союз рабочего класса и крестьянства, источник для, пусть и временной, самонастройки на общежитие сотен народов и сословий. Еще раз: Ленин велик (до сих пор в сердце державы) не переворотом. Фигляр д´Аннунцио устраивал перевороты, возглавил потешную диктатуру. Прошло несколько месяцев, все развалилось. А дальше? Кропоткин: не надо государства. Мамаша-анархия. Ленин, напротив, заложил основы государства нового типа. Да, союз рабочих и крестьян. Ведущий в союзе - пролетариат. Если крестьяне недовольны - диктатура класса, а не прослойки, отдельной личности. Жестоко - но иначе нельзя. Армия. Спецорганы. Не надо стонов скульптора Неизвестного и рассказов про «крутые маршруты». Беломорканал, в сухом остатке, функционирует. Группка дураков заявляет (и готова умереть за убеждения): наш народ - особенный, лучший, а посему имеет право жить более жирно. Нате вам - десяточку, сбрендившие интеллигенты, поработайте в лесах. Страшно? Да. Тяжело? Несомненно. Вопить, однако, существу, не решившему, с какого рожна он появился на свет (хоть украинцу, хоть казаху, хоть русскому), не стоит. Как говорят в Незалежной: «Дал Бог сраку - сиди!»
Владимир Ильич подавил в России смуту (сохранение государства нового типа, иной армии, иной науки - это потом). Гуляющих по Руси крестьянских орд было немало. С ними - не чикались. Горькая участь дворянства - да! И что? Заниматься всплакиваниями - нет времени. Есть времена, когда, по мысли Василия Васильевича Розанова (русского издания Ницше), рассуждающий о морали первый подлец и есть.
Дворяне-землевладельцы-узурпаторы получили по заслугам. В конце лета-осени 1859 года Великая княжна Мария Николаевна (дочь Николая Первого), со своими приближенными, проводила время в принадлежащем ей имении, на берегу Ла-Манша. В числе приближенных присутствовала Александра Андреевна Толстая (двоюродная тетка графа Льва Николаевича Толстого). Эта дама была некрасива, но умна. Племянник Лева Толстой частенько бывал у Александрин (придворное прозвище). От нее у писателя сведения о жизни в придворных кругах. Романы «Война и мир», особенно «Анна Каренина» значительно утратили бы блеск без сведений, поставляемых Александрой Андреевной. Она дружила с Достоевским, Тургеневым, Гончаровым. Русская литература двойственна. В реальной, не выдуманной, жизни беллетристы желали быть поближе к царскому двору, государю (источник власти). В книжках же - шли на продажу - любили студентов в драных штиблетах, опустившихся дворянчиков, курсисток в залатанных платочках. Розанов утверждал: русская литература есть такая мерзость, такая смесь бесстыдства и наглости, как ни одна другая. За единичными исключениями, она и сегодня такова. Читая воспоминания сытой дамочки, поразился, как дворян вполне устраивал ужас крепостничества. Фрейлина Толстая не поняла, отчего рабочий-краснодеревщик Халтурин разнес динамитом Зимний дворец. О мерзостях буржуазного города («Нравы Растеряевой улицы» Глеба Успенского), беспросветности крестьянского существования (Энгельгардт) дамочки в кринолинах не ведали. Им было хорошо. Все устраивало.

Хлыст

Тех, кто так повязаны,
Больше не сыскать,
Мы давно обязаны
Жить, не умирать.

Нет давненько сладости
Ветреных забав,
Гнет давнишней слабости
Чувствуем, устав.

В сырость поздней осени
Медленно сползем,
В щель блеснувшей просини
Глянем и - уснем.

Нам на свет не выбраться:
Липок жирный склон,
Злые тени движутся
К нам со всех сторон.

Никакой возможности
Нет, и нам не встать.
Плетка безнадежности
Нас начнет хлестать.

Длинная, бугристая
Режет кожи шелк -
Звонко голосистая,
Щелк и снова - щелк!

Но она, не нежная,
Заставляет встать.
В ярости неспешная,
Свищет: «Эй! Не спать!»

С болью продираются
Мутные глаза,
В них едва плескается
Влага-бирюза.

Отлюбили-отжили -
Помирать? Но кнут
Бьет, чтоб вместе прожили
Долгих пять минут.

Заметки на ходу (часть 411)

Мужчина, с идеальным, что есть в мыслях и чувствах, стартует к звездам – от ног, от того, что между ног, с мягких и больших грудей, через свет глаз к красоте. Красота рождается из животного рыка страсти. Через красоту идет зона любви, лучше – альпийские луга любви. Где ангелы, там ветер свободы.
Collapse )

Покорность

С годами жалость не проходит,
Сменяя пылкую любовь.
Она сильна и верховодит
В душе усталой вновь и вновь.

Эх, мне бы крохи состраданья
Смахнуть с холодного стола,
Но лишь желаешь в час скитанья,
Чтоб грусть зеленая цвела.

Не утро, вечер хлопотливо,
Учуяв слабость, скрыл подлог:
Все шло как будто бы игриво,
А встать, отпраздновав, не смог.

Влюбленность пленками предательств
Опала в вялую траву,
Простынкой лживых обязательств
Накрыла воли бахрому.

Терпеть и знать: не будет счастья,
Безумно страсти ожидать,
Желая тлеть, а все напасти,
Не проклиная, принимать.

Будильник

Пишу о грустном, меньше – о смешном:
Ведь не читают, сам и забываю.
Всё больше говорят о золотом,
А я зачем-то скуку нагоняю.

Смеются: «Глупость!», шепчутся: «Дурак!»
К воде, под лед, беднягам не пробиться.
«Он всех достал», - такой вот скверный знак
Вжигают в лоб, тут можно и свалиться.

Опухло время в жирной пустоте,
Залито гноем простеньких соитий.
Все это сказки в липкой суете,
Но вру, что – вот начало всех событий.

Качусь клубком из мусорных цитат,
Доизвращался в вере, что не ясно,
Все то, о чем кретины верещат:
Мол, смерть в миру прекрасна и опасна.

Мой друг, в итоге – нелюбовь,
Неверность, мелкость. Пошлость, скопидомство.
Была да вышла, не вернется вновь
Искристая эпоха неуемства.

Скучна и ты, зеваешь, ночью ешь,
Открыв тайком с селедкой холодильник.
Поглаживая каменную плешь,
Я завожу на утро злой будильник.

Заметки на ходу (часть 409)

Вступила и Танька Петрова: «Женя, Поклонский говорит: в постели важно мгновение – одно только мгновение – когда становишься шикарным мужчиной - это когда в тебя, с одной стороны, прет святой, а с другой – дикий кабан. Они сшибаются, и в тот момент, когда ты начинаешь от страсти грызть подушку и рычать, тут-то и настигает нас истинная человечность, только мы не думаем, что это сексуальность. Тут одно: если известно, что твою жену трахал чужой, да еще на твоих глазах, ни у одного мужчины, после, уж никогда не будет столкновения кабана и святого. Человеком, выходит, ты не будешь. Но ведь так хочется».
Collapse )