Category: литература

Бессонница

Говорят: «Бессмертие - в преданьях,
Если любят, значит, будет жить».
Про иную бытность в мирозданьях
Отвечаю: «Глупо говорить».

Ведь людская память все короче,
Поминали раньше порезвей,
Нынче - год, и, если труп не вскочит,
Всем до фени лежбище костей.

Помнят чуть подольше негодяев,
Психов буйных, страшных упырей.
Тот, с рогами, он нам всем хозяин
На могилах нищих и царей.

Он не станет долго разбираться
В тонкостях злодейства и добра.
Прав хромой: не слишком и разнятся
Стынущих под глиной номера.

Ноль есть ноль, рыдания все тише,
Делят хлопотливо то, что есть.
Неба нет и нет того, что выше, -
Крыша там, скрежещущая жесть.

Те, что вроде живы, упрощают:
«Кладбище - заселенный барак».
Плоть сгниет, кто там лежит - не знают,
На поминках выпить бы за так.

Я б желал легендою клубиться
По мозгам забывчивой родни -
Это вряд ли, все же мне не снится:
«А придешь ли на могилку ты?»

Когда б вы знали

Сомневаться без толку - вот ноша для ветхих,
Старикам и старухам слова непонятны,
Заблудились их мысли в прозрениях редких,
Их явленья простые смешны и занятны.

Глупость высекут в камне надолго и лихо:
Как же, как же, ведь в них гениальность!
Только в вечные фразы въедается тихо
Ненасытным червем ледяная фатальность.

Тетка брякнула спьяну про мак на помойке,
Будто книжникам внове подгнившая мерзость:
«Стих на мусоре зреет, он сочный и стойкий,
Ей, заплывшей, мила его гнойная дерзость».

Я совсем не поэт, эта участь позорна,
Лишь в глубокой тоске этот прыщ ковыряю.
Но терпеть не могу, если фразочка вздорна,
Старикам и юнцам лабуды не прощаю.

Аккуратно промямлю, что, в общем, неплохо,
Про себя ж испинаю позор самозванства.
Но сдержать не сумею глубокого вздоха,
В память собственных лет рифмоплетного пьянства.

Слово лезет в строку не с небес, не из грязи -
Не дыра вещества, а бездонная точка.
В точке нет ничего, как в надраенном тазе,
И его не увидеть ни в яме, ни с кочки.

Лошадка

Я бы сдул тебя с ладони,
Ты мне больше не нужна.
Нас везет лошадка пони
В грустный сад, где ночь нежна.

Верно - крылья бархатисты,
Примечателен узор,
Вы же, бабочки, искристы
И легки, как снежный сор.

Тихо-тихо лето вянет,
Солнце блеклое висит.
Жаркий ветер не воспрянет,
По полям не полетит.

Небо бледностью объято,
Растворилась синева.
Ночь туманами богата,
Мокнет росная трава.

День затеплился, светает.
Вязнет луч в нем, темень рвет,
Сталью белою сверкает,
Мраку воли не дает.

На исходе бег мгновений.
Иней - словно седина.
Улетай без промедлений -
Я один и ты одна.

В дивный сад лошадке малой,
Глины вал не одолев,
Нас не вытянуть, усталой, -
Встанет, бедная, взопрев.

Не тяни! Как осень, скучный,
В палых листьях буду стыть.
А тебе, одной, сподручней
Мотыльком веселым жить.

Заметки на ходу (часть 400)

Питер въедался памятью кожи и мускулов: здесь каждый день ходил Владимир Сергеевич Соловьев – длинноволосый, седой, прекрасный. Свистели снаряды, падали бомбы. Дом, в котором умирала Таня Савичева. Мне посчастливилось не просто пробежаться легкомысленным туристом по этим местам. Прильнул к этим улицам телом – всеми клеточками, всем потом, физическим напряжением.
Collapse )

Отрезвляющий

Так кто ж излил елея в ваши уши?
Ведь вот - встревожен!
Как видно, есть охота до моей старушки:
Будь осторожен!

Не верил, что нарушишь тень покоя,
И к чему же?
Как будто нас теперь не двое,
В итоге - хуже.

Не лучше ль, ну же, я прав, как прежде,
Пусть субъективен.
Но вы, сдается, в чужой одежде,
Он - продуктивен?

Герой видений, во снах он бьет копытом,
Объект неясный.
А я же рыхл и толст, мне быть избитым
И он опасный.

Серег призывен блеск, заметно сразу:
Кольцо мерцает.
Когда ж успели вы впустить в себя заразу?
Пусть он икает.

Улыбка тлеет на губах весьма порочно,
Цветете хладно.
Увядшей мальвою да в дождь висеть непрочно
Да и накладно.

Годы берут свое, и вот я - на излете.
Про прозу время вспоминать.
Тяжелой хворью отболев, все приползете,
Пытаясь дурь свою унять.

Чуть подождать, не сразу вас скрутить в рыданьях,
Победой горькою играть,
Испить слезу, коснуться губ и в оправданьях
Услышать: «Вместе умирать».

Сойду до шепота: «Прости!» - хоть жалко ласки,
Скажу: «Не стоит голосить».
Слеза, как щелочь, изъязвит блеск броской краски.
Продолжим жить и не любить.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 139

Гении, занимающиеся производством безделиц. Страна, чье существование напоминает фарс. Развитие, требующее большой крови. Проблемы - такие же огромные, как территория государства. И главное - постоянно чахнущие попытки добиться рационального. Какому государству мог понадобиться Ельцин! Как с восторгом можно «принимать» экзекутора Гайдара и прощелыгу Чубайса! Не лезьте с убогими «рыночными» поучениями. Получится средневековье, древний разврат и смертельное пьянство. Николай Семенович, как Фома неверующий, «смазав пальцы» своеобразной русско-татарской речью, копошился в ранах родной стороны. Фома убедился, что Иисус - это Иисус. Лесков же изведал монстра-Русь. Ужаснулся. Выдавал «свидетельства» кровавой потехи, ниже которой нельзя было «поднырнуть» с европейскими пыточными инструментами. Европа мучается по-своему, а мы - по-своему. Не цивилизационная разница, а принципиальное несовпадение ужасов. Наши дикости иные. Уж как Хайнеке ни пытается доказать обратное, как ни «пыжится» Ларс фон Триер, не получается - кровь-то ненатуральная. Сигарев (режиссер средний) переплюнет обоих «не раз».
В Фурмановском «балаганчике» (на двести посадочных мест) Сигарева ставили, и его пьеса идет. Редкость. Еще Серебренников из «Гоголь-центра». Но у Кирилла преобладает эпатажный секс (что всегда используется, когда сказать нечего) да откровенный цирк. Какое убожество фильмы неординарного мальчика! Сто раз жевано-пережевано: школьник решает жить по библейским заповедям. Кончается плохо. Повторяю: старые трусоватые комедианты, имитируя деятельность, «насилуют» по сто раз к ряду хорошо известные классические произведения. Подозревал подобный подход и у Фурмана. Но, все-таки, Лесков - один из лучших отечественных писателей, не сраженный (как Горький и Андреев) пиаром. Времени у классика не было болтаться по Крыму с Шаляпиным и Коровиным. От ребят (Бунина, Соллогуба, Мережковского, Чехова, Андреева) веяло разлагающим душком «публичности» (мало сделали, а фотографий и газетных рецензий насобирали кучу). Толстой сопротивлялся, да в старости ослаб, полюбил портреты, бюсты, скандалы, кино- и фотосъемки. В конце и вовсе выкинул «фортель», окончательно измучив своих женщин. Если просмотреть географию странствий, то мода на «интеллектуальное» бродяжничество, маршрут похождений Лескова и Горького совпадают. Выйдут из городка, сядут у костерка с биндюжниками, в книжечки записывают, словечки необычные выспрашивают. Алексей Максимович усвоил, по отношению к старшему собрату по литературному цеху, мудро-покровительственный тон: мы, мол, ценим, но здесь вот и здесь мастер был неправ. Но Николай Семенович - более крупный мастер слова, нежели Горький. У него нет дешевых «штучек-дрючек». «Человек - это звучит гордо» - талдычили нам в школе. Не акцентировали внимания на том, что знаменитую фразу произносит карточный шулер Сатин. При этом (так в ремарке) рукой Сатин выделывает двусмысленные волнообразные движения. А Актер-то, после «тирады о человеке», повесился. Чуткие гнильцу чувствовали. Ницшеанство «Макара Чудры» (первый рассказ и - мгновенный всероссийский триумф) приветствовали. Босяка-самородка привечали. Сам Милюков поднимал торжественные тосты за «новую писательскую надежду России». А скандал Пешкова с Парвусом? Приходил «Максим» домой к жене, говаривал: «Ну и сволочь же меня сегодня чествовала». Брели по Руси проводники, следом пошли ученики.
Обязательно нужно посмотреть, что у Фурмана, в модном заведении, сотворили с Лесковым. Постановщик больше работал на себя и уже привычно трусил или отдал дань великому мастеру слова? Такая досада! Даты перепутаны. Но прорываться необходимо.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 138

В праздничные дни всюду народ. Впечатление тесноты. В Концертном зале «Октябрьский» фойе велико, но из-за посетителей, набившихся с мороза, кажется тесненьким. В театриках, подобных Фурмановскому, негде развернуться. Неожиданность - билеты у нас с В. только на завтра. Мама покупала заранее, сказала: «Пятое января». Приперлись, а указано шестое. Сегодня идет пьеса по Лесковскому рассказу «Кража». Лесков Николай Семенович - писатель сложный, особый. Фурман знает. Но - трусость. Старые дядьки, пригревшиеся при театрах (Табаков, Джигарханян, Соломин, тот же Фурман) пытаются сохранить хорошую «мину» при плохой игре: сохранить статус скандальных «революционеров» (Марк Захаров) и недурственное материальное довольствие. Измучили-измочалили Чехова с Островским и зарубежных хохотунов-развлекателей (Ионеско). Пушкин, Грибоедов, отдельные интерпретации Достоевского, Сухово-Кобылин. Ради иллюзии «смелости» так «исколошматили» Шекспира с Беккетом и Шоу, что «мама, не горюй». Если берутся за классиков, то стремятся к пустопорожним обыгрываниям различных «безделиц». Миниатюры, «потешные рассказики», сочинения на тему. Классик настолько противоречив и даже реакционен, насколько «продвинут» и позитивен. Глеб Успенский, Лесков, Гаршин, Гарин-Михайловский «показались» либерально-демократической публике.
Лесков, любимые произведения: «Леди Макбет Мценского уезда» (название потрясающее, переломное!), «Тупейный художник», «Несмертельный человек», «Однодум», «Очарованный странник», «Запечатленный ангел», «Левша». Интересовала мастера эпоха царя Николая Первого. Проблемы, копившиеся в Николаевскую эпоху, как нарыв, вскрывал Александр Второй. Не хотелось, да надо - Крымская война (а ведь в российской армии бились герои) с позором проиграна. И - гениальный «Левша» (женская интерпретация тех же проблем - «Леди Макбет Мценского уезда»). Говорят: страдания тульского оружейника - глобальное несчастье России (бесправие, насилие, безгласность). Может, и так. Кто же в бесправии пребывает веками? Многие десятки миллионов «черных людей». «Не сварился народ - не кормил воевод». Квартальный полицейский Александр Рожнов («Однодум») - родная на Руси «птица». Честный человек и сразу философ-одиночка. Главное мировоззренческое правило у Рожнова - «самопитание» («как потопал, так и полопал»). Дали орденок в конце службы, а ему и нацепить не на что. Реальный случай - квартального наградили Крестом святого Владимира. И неправедная система сталкивается с нехарактерным человеком. Рожнов, швейцар Певунов («Павлин»), солдат Постников («Человек на часах» - Аркадий Гайдар, сто лет спустя, использовал образ), Любовь Онисимовна («Тупейный художник»), да и сам писатель - не от мира сего. Николай Семенович по Руси пошел в поисках, хотя бы нескольких, «людей правды». Как у Эртеля «ненормальный» дядька Трофим Кузькин: «Аль уж в хрестьянстве праведника-то одного не найдется?.. Аль уж душа-то у всех сгинула?..».
Пошел «за душой» и Лесков: русские, чуваши, немцы, татары, поляки, евреи, цыгане, ногайцы, даже англичане - всех видел, со всеми разговаривал. Астрахань (Волгу-матушку Николай Семенович знал), Нижний, Казань, Самара, Пенза, Москва, Питер, Тамань, Кубань, Крым, Черноземье и - Север. В путешествиях внимательных, неспешных набрался русский писатель раскольничье-старорусской книжности, просторечия, фольклора. Старообрядец-каменщик (Марк Александров, «Запечатленный ангел») открывает путешественнику мощные пласты неведомой культуры. Русь встала перед взором живым гигантом, который никаким западным влиянием сломлен быть не мог. Проблема: уникальная многонациональная территория страдала от себя самой, мучилась от собственной тяжести. Ее никто не в силах «проглотить». Но и «поднять» на социальное созидание было, ой, как не просто. Не только про то, что англичане ружейные стволы кирпичом не чистят, в виде «цеховой легенды» - вот это: у «англицких мастеров совсем другие правила жизни и продовольствия». Бродяга писатель ознакомился с «Городом Глуповым» Салтыкова-Щедрина, с «Ревизором» Гоголя. Получился излом: «Очарованный странник» - с одной стороны - и сильнейшая Салтыковская «едкость»: жизнь наша - трагическая комедия, пошлый «фарс». Гений, в ответ, сотворил не менее умелую, но безделицу. Подковал блоху, а подковки - тяжелы. Поднял Пугачев людишек на восстание, а оно не восстание - бунт. Пугачев, чтобы в доверие войти, шутейным царьком прикинулся. Когда голову ему рубили, народ-раб либо хохотал, либо плакал, а большинство - молились. А Емелька этому дурачку - народу, перед лютой смертью, в ноги кланялся, прощения просил. Левша же спился.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 137

Надо, чтобы было много карманов. Билеты в музеи, в концертные залы, программки, путеводители сую, куда только можно. Выходя из Инженерного замка, вытаскиваю набранные бумажки, аккуратно складываю в карманы рюкзака. Отдельно флэшки и отработанные батарейки от «Lumix». Аппарат упаковываю в черную сумочку. Задумываюсь: электричество «протекает» сквозь устройство, а снимаемое «выбивает», как на медном блюде узоры. Процесс линейный или сплошной? Отражаемое ложится в «росчерк», как в длящийся проблеск молнии. А может, по поверхности электрического озера мелькают блики? Убедился: хоть в линию, хоть бликом, но - записано. Навсегда. Мгновение «застолбил» на флэшке, но и сам изменился. Раньше, при свечах, заклинали: «Остановись, мгновение, ты прекрасно». Техника - в ответ: «Мгновение остановлено. Что дальше?»
Музей скоро закроется, но толпа не схлынула. Из духоты выходим втроем к памятнику Петру Первому, облаченного в римские доспехи.
М. уезжает. Мучается незавершенным этюдом к картине. Ему кажется, что опаздывает из-за нехватки мастерства. В общем, неумеха, и картина не получится, и жизнь не удалась. Говорит: «Жители этого города стремятся к солнцу и теплу. Так - всегда. Соловьев зачем потащился в Африку? А Гумилев? Месяцами болтался в Каире. Утверждал, что от «злых обезьян» и «декоративных верблюдов» устал. Уезжает в питерский мороз, темень. Как сейчас. Я вот, наоборот, желаю к пирамидам Хеопса и арабам-попрошайкам. Не поехал. «Ищу» тайну. Близко она. Гумилев отправился в путешествие с надменным англичанином. Тот - туп, как пробка».
Снежок, возле Аникушинского памятника Пушкину, так сух, что не хрустит, а визжит под ногами. У входа в Филармонию, под желтым светом фонарей, кипит выдыхаемым паром толпа. Ритмично вспыхивают и гаснут гирлянды, образующие поздравление: «С рождеством!» Мы с В. - на станцию метро «Невский проспект». Петроградская сторона. Театр антрепризы имени Андрея Миронова. Художественный руководитель Фурман. Не то актер, не то театральный писатель. Скорее, с небольшой выгодой существует рядом с Терпсихорой. Татьяна Москвина - едкая дамочка - некоторые постановки хвалит. Театр Европы посещали не раз. И вот направляемся в заведение Фурмана. Веет цыганщиной, балаганом. Миронов Андрей - актер хороший, но из блатных. Прославился в специфических киноопусах Гайдая, Рязанова. Не тянет на культурное заведение своего имени. Сегодня всякую малую величину «метят» скульптурой, бюстом. «Окуджава» Франгуляна. Истинно великих («Дзержинского» Вучетича) засунули в «Музейон». Фурман - энергичен. Снимался в большом количестве фильмов, но в эпизодах, а фильмы - не «Война и мир» Бондарчука. Писал сценарии - по ним не снимали. Творил пьесы - но их не ставили. Давали премии, но областного «разлива».
Театрик маленький, хозяева стремятся не просто мелькнуть, а нагло ворваться в мозг к приходящим. Окна стрельчатые, украшены лепниной, напоминающей валики старого дивана. Каждый клочок стены завешен цветными лоскутами - фотографии актеров. Сцены из постановок. Сельские вышитые тряпочки. Аляповато. С таким вкусом, о чем пишет книжки Фурман?
Проспект - узок. Втекающие в «жилу» Каменноостровского проспекта улицы, узкие, как лезвие стилета. Истинный «Человейник» (Зиновьев) - машины, автобусы, пешеходы. Сообщаю: «Когда Гумилев с англичанами пробирался к верховьям Нила, то вел записи. Все грамотные вели дневники, писали письма. Когда бабуля читала письма, пришедшие от матери, слушал, не отрываясь, словно Писание. До сих пор помню целые куски. Марсиане, готовясь к «отлету» с земли, будут набирать побольше писем. Из них и узнают, что есть человек».

Азиатка

Соврал опять про острый нож
И про беспомощную вену.
Мне все равно, что ты уйдешь:
Тебе подыскана замена.

Она не то, чтоб хороша,
Но вредность в ней не так заметна.
Ей можно всыпать не спеша,
Но так, чтоб помнилось конкретно.

Нет-нет, не то, не мордобой!
А дробь словесной укоризны
Шумит, как яростный прибой,
Как мат опившейся Отчизны.

Она, приняв словесный лай, -
Лицом - округлая монголка, -
Молчать уходит за сарай,
Реальной дроби вбив в двустволку.

Остынув, жду. Она тиха,
Но кровь Востока рдеет жарко.
Во мне же - русская труха,
Горит недолго и не ярко.

Коптит словесный мой салют
Ругательств, криков и проклятий.
Ее ж печаль, как жесткий жгут,
Сжимает грубо, без изъятий.

Глаз узок, степью истончен,
Сверкает лезвием. Я знаю:
Виновен я, что не прощен,
И, подчинившись, умолкаю.

Гордячка

Ну, вот и осень расстелила
Блестящий иней поутру.
Ее когда-то ты любила,
А мне она не по нутру.

Опасна ранняя прохлада,
В предвестье стынущего дня,
Октябрьским звоном листопада
И для тебя, и для меня.

Ушедшей ночью ветер влажный
Петлю накинул на рассвет
И обметал иглой портняжной
Надрез, проливший алый свет.

Порою этой невеселой
Ты наслаждалась и цвела,
В душе моей, глухой и квелой,
Порядок странный навела.

Я смог, сквозь вялость продираясь,
Тебя за что-то пожалеть.
И, чувством этим упиваясь,
Попал в твою тугую сеть.

Во взоре строгая гордыня,
Дар туч свинцовых и ветров.
Я твой навеки и отныне
Любить ноябрьский мрак готов.

И не когда-то, а доныне
Хмурь неба виснет над тобой.
Судьба моя - брести в пустыне
С тобою, гордой и немой.