Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

Крым. 2 - 18 августа 2017. 140

На площади, между морем и фонтаном, сборно-разборная сцена. Часто проводятся пляски для юнцов, ревет неведомый шум из мощных колонок. Еще хуже неприбранные рэперы в безразмерных шароварах, бейсболках со свернутыми на бок козырьками. Концерт не начался, и вокруг кружат малые ребята на самокатах, электрокаталках, велосипедах. Работают «американские горки» (маленькие), карусели, кабинки, зайдя в которые, чувствуешь себя, как в самолете, терпящем катастрофу. Исчезли экзотические автомобили, мотоциклы, забравшись на которые, можно было фотографироваться за деньги. Если в Алуште присутствовала галерея экзотических нарядов, то в Ялте аттракцион с переодеванием исчез. Праздничный хаос продолжал веселую сумятицу в ялтинских магазинах. Знатные ялтинцы оставляли следы ладоней перед магазином, в котором продавались спорттовары. Но вместе с ними предлагались пальто для разных времен года. Велосипеды соседствовали с зимними нарядами, отороченными мехом. Представил: тетя в пушистом норковом манто крутит колеса веломашины фирмы «Merida». Дядька в дубленке - за рулем двухколесного «Стелса». Нелепость переросла в сумятицу у моря. Частные яхты, размером с футбольное поле, расположились напротив недействующего порта. Путь к ним перекрыт. Мне же по душе небольшие судна, способные резво бежать под парусом, а в штиль передвигаться с помощью навесных моторов. Лодки - не маленькие, каждая украшена по-своему, манит, словно компактный домик на воде. Не дешевы, но снять их на время даже мне по карману. На корме откидной стол, по бортам - сиденья с подушечками. Есть мосточек для спуска на воду. Штурвал под тентом, высокое кресло для рулевого, приборы, компьютерный навигатор, радиосвязь. На вершинах мачт - сигнальные огни, измерители скорости ветра, миниатюрные антенны. Мне сказали, есть портативные эхолоты. Небольшая дверка ведет в трюм, а там - уютно. Кухонька, телевизор, видео, Интернет. На ночь могут уместиться человек десять. Выспался, выпил воды из портативного холодильника, нырнул с носа в воду, а выбрался на борт по удобной лесенке на корме. Можно взять парусник напрокат на сутки, пройти до Феодосии или Евпатории, с наслаждением наблюдая за грозными скалами. Почему бы не высадиться на скалу напротив старинного монастыря на мысе Фиолент! Мало ли уютных бережков возле Коктебеля! Широкий катамаран - плавучий дом без претензий на пошлую роскошь. Но с кормы, между двумя концами несущих поплавков, висит надувной катер с японским мотором «Honda». Эх, если бы на борту не было чужих (капитана), а только жена да сыновья! Завидую хозяину стремительной красавицы-яхты, выкрашенной в темно-синий цвет, с названием «Барселона». У хозяев есть вкус, и название выведено по бортам золотой краской. По-королевски - синь и позолота. Так расписывают в храмах купола - блестящие звезды на синем. Парусников много. Застенчиво покачиваются у бетонного причала, напротив знаменитого мола с маяком и старинной пушкой. Симпатичная нелепость прокралась в мир фантазий. Недалеко от подзарядного шкафа, от которого к корабликам тянутся электрокабели, устроилась старуха в сандалиях, сатиновой юбке, выцветшей футболке с надписью «Россия рулит!», желтой застиранной панамке. Ноги - черные от загара, со вздувшимися венами - спущены к воде. Длинное удилище, ведерко с водой, рюкзачок. При мне старица резко вздернула удочку, на конце тонкой лески забилась, изгибаясь и искря, маленькая рыбка. Рыбачка азартно сосет «беломорину», энергично ворчит: «Ексель-моксель, что же это!» У самой ведерко заполнено беспокойными рыбками. Владелец «Барселоны», в мятой капитанской фуражке, кричит ветеранше: «Не ругайся, Антоновна! Вон, сколько наловила. Едой обеспечена. Нажаришь с постным маслом да с лучком. Хлебушек черный - вкуснотища! Меня не пригласишь?» Воображаю мятую сковородку на огне, жареху с корочкой, блестящий репчатый лук. Опускаю кусок хлеба в горячее постное масло. Пережевываю с наслаждением. Фантазии об одиночном каботажном плавании растворяются.

Мелочь, но приятно

Несмотря на то, что на предприятии «Яхтинг» накануне случился пожар, руководство любезно согласилось принять для встречи с работниками завода меня и мою помощницу Светлану Чекрыгину. Спасибо им за это.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 133

Пострел нехорошо завизжал, словно воробью удалось стронуть с места чайку. Понравилось. Дрон накренился по-боевому, пошел в атаку на меня. Наглый малыш! Человек взаимодействует с природой и с людьми. Жизнерадостные материалисты талдычат о преобразовании мира человеком. Эта работа приобретает смысл в труде. Когда человек выделывает человека, атеисты уверены: переделка природы важнее. Младенцы счастливо сочетают эти особенности, испражняясь под себя. Тут тебе и природа, и маме - покой. Способность мыслить - следствие наивной наглости. Маленький нахал уверен: переделать ближнего - главное, а совершить воздействие можно путем прямого действия. Проказник послал машину с острыми винтами на меня. Уверен: буду уворачиваться, негодник возбудится еще больше. Девка же подчинилась. Стою, не собираюсь уворачиваться. Слышу легкое шипение вращающихся винтов. Ближе. Еще… Тут возгласы. Стокилограммовая тетя, вскочив из трюма, хватает юного «квадрокопца» за руки, тянет пульт управления на себя. Машинка, с сожалением искромсав воздух, резко ушла вверх. Огромные груди тетки колышутся, головенка любителя похулиганить вдавлена в живот. Дрон превратился в черную точку. Из воды показалась голова ныряльщицы. Башка бесенка плотно прижата. Слышны звонкие шлепки. Девица в воде оживилась, купальник в воде кажется раскаленным: «Ты же видишь - дядя. Мог покалечить. Говорила: не смей направлять на людей». Тут и седой дядька бросил парус, шумит, будто булькает: «Нюра, сдурела… Не смей… Ты же знаешь!» - «В мальчонке дело. Он бы искромсал мне лицо. Где-то в Бразилии бабочка махнула крыльями. Чудовищное переплетение взаимозависимостей, и вот - не хулиган, а маленький вертолет ушел за пять метров от меня ввысь. Судьба. Спасибо бабочке - избавила от боли», - мелькнуло в голове. Наглость - мать мысли, безотчетная уверенность, что это не мне «делают», а я «делаю». Причем, моментально. Пройдут десятилетия. Мальчишка запаршивеет кожей, облысеет, поймет: не человек преобразует мир, а он методично «делает» человеческую обреченность. Обидишь по глупости соседа - обиженные объединятся, сомнут в пять минут. Могут и не уничтожить. Но здесь-то, что царит над всем? - Судьба. Даже Маркс»… Плеск воды, брызги - знакомая, презрительно на меня посмотревшая, не менее грациозно (несмотря на возраст) сиганула ласточкой в прозрачное море. - «Дрон испугался моей красной лысины. Мальчику не дали кайфануть - причинить другому боль. Урок - в красных пятнах на попе от материнских шлепков и запрет на наслаждения. Пройдет лет десять, двадцать - и уже взрослый парень за штурвалом настоящего вертолета пойдет, поливая все вокруг смертоносным свинцом, в атаку на город, деревню. Ох, лучше бы его игрушечная машинка достигла меня сегодня. «Меня яхтсмены, не видя, с высоты сняли», - перемалывал в голове лихорадочно завихрившуюся метель чувственных эскизов. Основное время «внутренней жизни» - пурга, похожая на то, что происходит со мной сейчас. Четкая мысль, яркое чувство вырастает из этого навоза. Четкость предполагает контрастность. Мысленная дребедень - замаскированный контраст. Механически помогаю соседке выбраться на волнорез. Взгляд у нее вопросительный: «Может, сегодня у нас получится?» Другой возбудился бы, а от меня нелепость: «А знаете, Каналетто прав: перспектива имеет окрас. Он искажается - солнечный или лунный свет - в зависимости от удаления. Просто - к одиннадцати часам утра солнце выглядит компактным шариком. Расстояние меняется - на закате оно мягкая клякса». - «Да вы, действительно, ненормальный. Вам - про Фому, вы - про Ерему», - фыркнула, свернула подстилку, ушла. Я, дурак, вслед: «Но ведь ваше лицо вблизи не такое, как издали, хотя фигурка…». - «Глупый, глупый, - развернувшись, бросила в мой адрес, - вот и ходите ободранным до скончания…». Нырнул, пошел под водой в сторону яхт. Седой дядя поймал дрон, крикнул соседям: «Пошли, нечего здесь делать. На моторах, все равно ни ветерка». Три судна медленно заскользили к Ялте. Корабль с толстой мамкой, малышом, русоволосой девушкой задержался. Подплыл под брюхо посудины. Схватившись за водоросли, повернулся лицом в маске вверх. Дно у корабля тяжелое, темное. Взбудоражил воду. Тяжелая рыбина проползла надо мной, затаившимся подводником.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 132

Нетрадиционные мысли о Феликсе Юсупове были прерваны бодрыми ритмами начала семидесятых. Из распахнутых ворот лодочной мастерской, расположенной на первом этаже прибрежной гостиницы, неслось горько-сладкое, отечественное! «Ты мне не снишься - я тебе тоже, и ничего мы сделать не можем, словно чужими стали друг другу, и между нами, и между нами белая вьюга!» Впал в традиционный ступор. Так случается при прослушивании старых вокально-инструментальных ансамблей. Память, в ответ лодочникам, предложила подобное: «Отыщи мой белый парус в море. Верю, что увидишь ты. Быть мне моряком в морском просторе, чтобы наши встретились мечты». Ярушин, «Ариэль». Сейчас чувствуешь гипнотическую силу давних песен. Татарин Юсупов, убивец распутинский (а ведь кое-кто рассматривал этого суперпомещика в качестве российского государя), мелькнул в памяти, вылетел вместе с ярушинскими наигрышами, скрылся в гордом сиянии Ай-Петри. От дорогого туристического кемпинга в море выдвинута стальная конструкция. На нижней веранде - лодки и водные велосипеды (один из них спускали на воду). Наверху, как большие цветы, распахнули цветные зонты. Под ними, на белых лежаках, лежат немногочисленные отдыхающие. Верхняя веранда высока. Загорелый мужчина в узких плавках постоял, покачиваясь, у края, оттолкнулся, пролетел плавно, дугой над поверхностью, без брызг вошел в воду. Вижу его тень, скользящую в стеклянной глади. Ныряльщик не собирается показываться на поверхности. Мощными толчками рук и ног проворной ракетой несется под водой: «Человек ли он?» - закрадывается сомнение. Спешить некуда. Интересно движение человека-иглы, пронизывающего бесцветное желе моря. Плывет себе, оставляя позади шлейф белых пузырьков, тающих облачком. Вот и вынырнул метрах в пятидесяти от места вхождения в водную гладь. Обратно плыл размашистым брассом, переворачивался на спину, отфыркивался. Шустро заскочил на нижний ярус по лесенке. Потом - по широкой лестнице - заскочил под пестрый грибок. Скачет на одной ноге, вытряхивает из ушей воду. Берет махровый халат, короткое полотенце. Вытерев голову, взлохматив волосы, закидывает полотенце на шею. По ровным доскам, по мостику, протянувшемуся над бетонной набережной, направляется в спальный комплекс.
На крупной прибрежной гальке расположились немногие купающиеся. Вчера штормило, и гальку круто поджало под самую стенку. Сегодня тихо, я мог бы нырнуть с веранды. Подхожу к последнему волнорезу, где недавно вел долгую беседу с неожиданно пропавшей купальщицей. Метрах в тридцати от волнореза застыли, с обвислыми парусами, богатые яхты. Штиль. Моя собеседница на месте. Сумку с вещами спрятала в тень волнорезова гребня. Сама лежит, загорая, на пористой подстилке. Вышел к женщине. Вроде, уснула, положив голову на руки. Во рту возник вкус хорошо поджаренного мяса с перчиком, пропитавшегося лимонным соком. Дама приоткрыла глаза, как хищная кошка, и закрыла их без эмоций. «Не узнала», - показалось мне. На яхтах (их четыре штуки) шла иная жизнь. Яхтсмены в белых шортах сворачивали паруса. Перекликались. Видимо, судовладельцы хорошо знакомы. Соленые шуточки, грубоватый смех. На носу ближнего ко мне парусника длинноногая красавица откинула голову с пшеничными волосами. Трусики и лифчик у стройняжки узенькие, алые. Гордо поправила волосы, безразлично глянула на меня, корявого. Что же такое! Хорошие женщины, а я, богатый ассоциациями, плох? Из трюма дальнего корабля выскочил пацаненок. Хохочет. В руках - пульт управления. «Ага!» - кричит парнишка. Откуда-то взялся дрон с четырьмя винтами. Слегка жужжа, стремительно взмыл ввысь. Стал пикировать на девицу в красном купальнике. «Маринка, вот я тебя сейчас!» - орет мальчишка. Молодуха безразлично глянула на квадрокоптер и, неожиданно нырнув, скрылась в толще воды.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 123

Стоянка яхт в Балаклаве разделена на две половины. Роскошные суда-дома, сверкая никелем, лаком, увешанные навигационными приборами, отделены от остального порта высоким железным забором. Сквозь чугунные прутья видно, как в ворота, охраняемые здоровенными парнями в камуфляже, шурша шинами, въезжают дорогие автомобили. С ленцой, с оттяжечкой, выбираются на причал сытые люди. Благополучие так и прет. Оно в белых кроссовках, фирменных шортах и голубых маечках. «Range Rogever» тормозят возле черного корабля, увешанного синими и зелеными вымпелами. Выскакивает лысый живчик в темном костюме, белой рубашке, цветном галстуке. С заднего сиденья выползает тучная матрона, закутанная в лазоревое сари. Живчик скрывается в утробе судна с криками: «Не могу! Жара! Я - переодеваться». Тетка путается с поводком, на котором суетится декоративная собачка. Вскрикивает: «А, черт!» - хватает собачонку на руки, ступает на борт. Чьи олигархи? Украинские или уже русские? У меня такой роскоши не будет никогда. Украинские бандеровцы, татарские боевики, русские «вежливые люди», восторженные толпы крымчан - в сухом остатке все то же: дорогущие авто, корабли и толстые тетки с чиа-хуа-хуа. За оградой нет парусников. Представляю, сколько топлива пожирают морские чудовища. Чуть поодаль - новенькие сторожевики российских погранвойск. За оградой - обстановка более демократическая - парусники, лодки с моторами, суденышки, которые можно назвать утлыми, если бы не заботливые хозяева, поддерживающие плавсредства в приличном состоянии: столики, диванчики, обитые тканями, матерчатые навесы от солнца. Судно должно приносить прибыль, отдыхающим необходимо создать удобства. Стоят автоматы для заправки лодок, яхт электричеством, пресной водой. С кормы к колонкам тянутся шланги. Они снабжены счетчиками. Сколько потребил - столько заплатил. В последнее время причалы оборудованы пандусами для инвалидных кресел. Юноша, бледный, со скошенными на бок коленями, бессмысленно кивает головой на тонкой шее. Отец, в джинсах и футболке с надписью «Зенит», аккуратно подталкивает каталку к дюралевому мосточку, аккуратно скатывает ее на корму прогулочного катера. Поймет ли инвалид, что его вывезли в открытое море? Парень с тонкой бородкой, увешанный сумками для фотоаппаратуры, вертится вокруг тощей девицы в голубом длинном платье. Такого же цвета цветок вплетен в длинные каштановые волосы: «Аня! - вскрикивает тонкобородый. - Смотрим сюда! И ногу! Ногу не выпячивай! Рукой откидывай волосы!» Девушка задирает голову, гордым жестом откидывает копну волос так, что становится видно маленькое ухо с голубым камушком, вделанным в сережку. Модель? По набережной проезжают мужики в коже на мотоциклах. Ребята борзеют: по пешеходной зоне ездить на байках запрещено. Бреду к лестнице, ведущей к крепости. Скалы все выше, превращаются в горы. Набережная все уже. Забор. За открытой калиткой - белая неширокая полоса причала. Он высок - метра два. Ни одной яхты. Вдвинутые в камень горы, высятся роскошные особняки: дача Соколовой, врача Редькова, а также загородная резиденция главы города Севастополя. Позапрошлый век. Что за Редьков, по каким болезням специализировался, если сумел заиметь такой домик? Чехов тоже доктор (к тому же сочинитель), такого жилища позволить себе не мог. Между домами, в солнечном безмолвии, импортные внедорожники. У одного сзади тележка, на ней здоровенная надувная лодка. Ни души. Тишина. Но вот возник увешанный сумками фотограф, с фотомоделью в голубом. Парень прыгает, приседает, вертит фотоаппарат, хищно выхватывает кадры. На противоположной стороне бухты - ворота, из которых подлодки с потайного завода уходили в море. Дохожу до конца набережной. Из ровного бетона, неодолимой глыбой, восстает препятствие. Горы пятнисты, желто-коричневые склоны, как кляксами, усеяны зарослями можжевельника, пластающегося по скалистой поверхности.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 121

От бетонного причала в узкую, глубокую бухту уходят настилы на понтонах. Серьезные мужики швартуют к ним прогулочные катера. Публики много. Хотят выйти из бухты в открытое море, полюбоваться обрушивающимися прямо в воду горами. Дохожу до самого края настила, смотрю в зеленую воду, стараясь разглядеть дно. Его не видно. Море заполнило глубокую вулканическую расселину. Метров триста - противоположный берег, полностью замурованный в железобетон, шлюзовые ворота в подземный завод. Там - длиннющая очередь желающих побывать в брюхе чудо-кита двадцатого века. Только Союз, навалившись всей мощью, мог сотворить этого подземного монстра.
Хайдеггер в работе о картине Ван-Гога «Башмаки» ошибся. Глядя на разбитую обувь, представлял сбитые ноги труженицы, много потрудившейся в поле. Какие крестьянки работали в поле в ботинках в окрестностях Арля? Трудолюбивый самоучка, всегда отчаянно напряженный (в Арле за год успел написать почти двести картин), ощущал непокой, а не просто напряжение местности, в которой жил. Каждый предмет имел горькую историю. Разбитая обувь рассказывала не столько о том, кто ее носил (видимо, пьянчуга-поденщик), сколько о своей сути. Ван-Гог - нервный, чуткий - жил во многих местах, даже в Париже. Ни одно место своей внутренней энергией не совпадало с «нервными» волнами души великого труженика и бессребреника. Брат Тео содержал художника не из корысти, а из сердечной любви. И только в Арле «волны» совпали, хотя могли и не совпасть. Необычное, редкое явление, но, когда это происходит, внутренний проекционный аппарат выдает кадры изнутри, а не снаружи. Если бы случилось по формуле Хайдеггера, то Винсент отобразил бы знаменитый бой быков, который традиционно устраивали в этом старинном городке. Непременно был бы изображен местный Колизей, сохранившийся со времен римлян лучше, чем в Риме. Но художник не нарисовал ни того, ни другого. Он, пропуская «дыхание города» через раскаленную печь своей души, накрыл навсегда весь городишко своей непосредственной индивидуальностью. Да, Арль - город Колизея. Но, прежде всего - Ван-Гога. Мне не дано гениальности голландца, восставшего (как и Рембрандт) против коммерческой живописи «малых голландцев». Скучная моя заурядность «толкает» любить малые бытовые картинки. Обычный механизм, не выделяющийся среди прочих. Есть тонкость. Горжусь ею, хотя окружающим наплевать. Меня произвели не при помощи штамповки, а вручную. В каком-то смысле это недостаток. Достоинство в том, что на некачественной, черно-белой, исцарапанной и хрупкой пленке, могу раскручивать из сердца свое «кино». Не везде получается. Мощность батареек мала. Но в Балаклаве чудо случается: не город у бухты, скрытой в горах, «строит» меня, а мне приходится его «строить». Я набрасываю на носитель горы в пятнах кустарника, жгучее солнце, веселые яхточки и большие частные теплоходы. Люди превращаются в цветные пятна, и по-особому пахнет из чебуречных. Рыбаки выдергивают из виртуальных вод серебряных рыбешек. По-особому урчат на набережной мотороллеры. Бесшумно катят загорелые велосипедисты. В реальности голос из динамика, предлагающий приятную прогулку на катере, напоминает «закаркавшую» тетку с резким тембром голоса. В моей интерпретации - ватный шелест доносит сведения из порта. Создаю памятью, слухом, зрением души явлений. Ощущаю всемогущество Творца. Есть ли страдающая душа у Господа? Я-то, человечишко, ваяю по мере сил из маленького страдания, что напряженно обитает внутри. Нужно, чтобы место, мне симпатичное, по моему желанию соединяло вектора развития. Балаклава - не центр Европы, Азии, Дальнего Востока. Если судить по количеству крови, пролитой здесь, здесь центр Средиземноморья. Не Константинополь, не Афины, не Венеция. Крым - серьезная земля для серьезных людей.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 84

Катамаран там же, в бухте. Мальчик и взрослый мужчина садятся в надувную лодку с мотором «Хонда» на корме. Из трюма появляется крепкий загорелый подросток. Мне слышно: «Пап, мотор снимем? Тяжело же!» Что-то бурчит в ответ отец. Отчаливают от прекрасного парусника. Мальчик - на веслах, мужчина устроился на корме. Плывут к каменистому берегу, около восстановленной пристани. Приятно видеть - отца и сыновей. На южных берегах на отцах - печать грядущей печали. Не понимают мужчины неизбежного разочарования, упиваются любовью дочурок-симпатяшек. Балуют. Тетешкают. Но разлагающее влияние разъедает их суть. При этом жена, недовольно фыркающая рядом, уже сожрала половину «яблока». Остальное «дожуют» повзрослевшие дочурки. Редко в этих местах увидишь: солидный папа, достойные, сдержанные пацаны. И никаких баб. Ну, приткнется какая-нибудь, канючит: «Одна я, обреченная, среди мужиков. Мне бы доченьку». А у меня - эхом: «К черту доченек!» Упадническое слюнтяйство Грина - капитан Грэй, сильный человек, ведет корабль не в океан, навстречу неведомому, а к мутному бережку. Паруса не сахарно-белые, несущие, словно холодная страсть, по волнам. Мачты увешаны тряпками, цвета первой крови. Судно идет в болото карамельной девичьей нежности, оборачивающейся ядом. О пацанах нельзя говорить «дети». Каждый пацаненок - существо отдельное. Мужики на планете, словно россыпь драгоценных кристаллов. Таково время - блеск их тускнеет, количество уменьшается.
Лодка причаливает. На берегу - великолепная красавица-мать. Белое вызывающее бикини, такое же по цвету, как и паруса катамарана, поднятые оставшимся на судне подростком. Коричневый, с широкой белой грудью, пес. Шикарный в стати боксер. Отчаливают. Собака забирается на нос, внимательно осматривает окрестности, замерев, словно изваяние. Взобравшись на борт корабля, мужчины поднимают лодку с кормы, прикрепляют между несущими скобами. Поднимают якорь. Подросток встает за штурвал, скрытый в просторной рубке. Неведомо откуда появившийся ветерок наполняет парус. Корабль величаво выходит из каменного затона, поворачивает налево, к Воронцовскому дворцу. На мачтах загораются красные сигнальные огни. Вспомнил о спутнице. Оглянулся - ее и след простыл. В шалманах запели. Поднимаюсь медленно по бесконечной парковой лестнице. Площадка с лавочками. Спешить некуда. Сел в сгущающейся тени плотной листвы. Сквозь нее проглядывают зеленые поляны, через специальные устройства разбрызгиваются струи воды. Некоторые из устройств настроены так, что вода превращается в облако водной пыли, покрывающей не только траву, но и листья кустов. Они блестят, словно масляные. Вдали, подобно стражникам, вытянулись китайские шерстистые пальмы. Всегда сожалел: не знаю названий трав, цветов, деревьев. Писатели, подобные Астафьеву в «Царь-рыбе»: половину текста забивают не мыслями, а перечислениями простоватых обозначений морошки да рябинки. Знают, писчие черти: ленивой человечьей памяти лучше подобрать что-нибудь из чужого, но не «застолбить» свои откровения. Ведь нужно потрудиться. А лень. Да и «наскрести» нечего. А главное - своим никогда доволен не будешь. Чужое (и даже глупость!) кажется свеженьким. Переделать нельзя. Ведь Платон (Гегель, Маркс) изрек! Костыль чужого откровения необходим. И чем дальше - тем больше. Яхта под белым парусом - штамп. Но ведь работает!

Крым. 2 - 18 августа 2017. 75

На носу белого парусника - мальчик-струнка. Напрягшись, смотрит, не шевелясь, вдаль. Мужской голос зовет внутрь. Ребенок срывается, исчезает в проходе, ведущем в трюм. Ухожу с пристани.
Белая полоса высокой набережной немноголюдна. Кое-где, на ступеньках лестниц, ведущих к кромке воды, сидят одинокие личности. Не приглядываюсь, кто это - мужчины, женщины. Суховей. От бетона исходит жар. Снял шлепки. Голые ноги жжет - хоть яичницу жарь. С правой стороны бетонки - каменное ограждение. Над ним тревожно трепещут кусты акаций, алычи, можжевельника. Узкая полоска пляжа не очень удобна для загорания: камень крупный, разбросаны огромные валуны, скорее, похожие на небольшие скалы, то скрываются в высоких волнах, то оказываются в водных ямах, глубиной примерно в метр. Штормит. Кое-где волны впадают в ярость, исходят пеной, беснуясь. Брызги иногда накрывают узкий пляж до самой стены. В основном же, на многие десятки метров накиданы железобетонные надолбы, хищно пожирающие неспокойные воды. Поверхность моря уже не синяя, а светло-серая, грозная. Такое море снято у Бергмана в начале «Седьмой печати». Ощущаю себя одиноким рыцарем Блоком, только голым, в резиновых тапках. У Бергмана Макс фон Зюдов облачен в кольчугу крестоносца. У него шлем, меч, боевой конь, оруженосец. В роли оруженосца у меня лохматый пес, уныло бредущий за мной в ожидании чего-нибудь вкусненького. Штормовое море правдиво. Хитрый купальщик ужасается упорной честности прибоя. Правды не любят люди. Ненавидят говорящих ее свободно, даже с риском для жизни. Но это в обществе. Там все душно. Но с правдой бушующей стихии не поспоришь. Осознавая бесполезность этого занятия, сникаешь, смиряешься. Хочется пить. Достаю из сумки не успевшую нагреться воду, жадно лакаю. Нахожу пластиковый стакан, наливаю воды, ставлю перед псом. Он и хлюпнул-то языком два раза - вода закончилась. Снова подливаю. Та же история. Пес в густой рыжей шерсти. Ему хочется пить. Но надо оставить воды и себе. На море собираюсь пробыть до вечера.
Первый этаж прибрежной гостиницы распахнут. Небольшая мастерская - резиновые и деревянные лодки, весла, навесные моторы. Небольшой подъемный кран. Управляется пультом. Вытаскивают причалившие к волнорезу лодки, катера, водные велосипеды, мотоциклы, подтаскивают к складу на первом этаже. Там плавсредства прячут. Хозяйничают на складе-мастерской пожилые дядьки в тельняшках. Много лет хожу здесь, а старинный кассетник «Sharp» все еще в рабочем состоянии. Морячки слушают достойные произведения. Вот сегодня из динамиков доносится голос серфера Дика Дейла. Когда море спокойно, можно брать напрокат водные велосипеды. Вдоль алупкинского берега роскошные виды на Ай-Петри. Сам берег довольно ровный, если не считать небольшие скалы, раскиданные рядом с детским пляжем. А дно пробить или расцарапать можно: на дне много скрытых больших камней. Вот нырять на глубину с ластами и маской интересно. Словно в сказочный лес попадаешь. Слышу рев мотора. Приглядываюсь и вижу, что пацан, оседлавший «банан», прицепленный к аквациклетке, все еще держится, но не развернулся. Пузатый дядька, сидя на прибрежном камне, натягивает водные лыжи, цепляется за болтающийся в волнах катер. Ревет мотор, грузный лыжник по пояс погружается в воду. Руки, держащие канат, дрожат, мышцы спины так взбухли, что видны сквозь складки жира. Но кончики лыж он умудряется держать над водой вздернутыми. Дейл закончил петь, но, сообразно реву мотора, из радио послышался грохот музыкантов из «Металлики». Восемьдесят пятый год - «Хозяин кукол». И вроде толстяк, как на горку, выехал на водную поверхность, и катер полетел вперед легко и быстро. Что-то пошло не так. Дядька рухнул грудью вперед, лыжи тут же слетели. Катер некоторое время вез неудачного ездока на пузе. Он, наконец, выпустил канат, и над поверхностью осталась торчать лысая голова неудачника.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 54

Смотрю выше и дальше берега. Пусто, лишь расплавленное солнце бесчисленными колючками колеблется на голубой глади. Душа моя развалина, уходит в прибрежное мелководье, где в бледных всполохах, среди редких камней и лохматых водорослей, вперившись в гальку, стоят остатки стен. Чуть дальше - груды корабельного искореженного металла. Подходили десантные корабли к Алуште в сорок четвертом. Их били, и наши моряки гибли. Били немецкие баржи, переполненные врагом. Суда ломались надвое, раненными китами, вздрючивали то нос, то корму в закопченное небо. У дна, скрежеща, врезались в каменистое дно. Вокруг медленно опускались в пучину убитые. Ушедшие в землю, может быть, будут найдены копателями. Утопленников водолазы достать не смогут. Дорого. Соль морская сжигает косточки почище огня. Живо представляю жуткие глубины. Ниже железа семидесятилетней давности приплюснуты деревянные триеры, итальянские каравеллы, фрегаты времен правления Александра Второго. Есть турецкие неповоротливые дредноуты. Берег рядом. Вода должна быть теплой, но холодна из-за смертной слизи, в которую превращается старуха с косой. На берегу - страхолюдная бабка с капюшоном на лице. Палка со щербатым лезвием. Но на дне так не побродишь: хламида отяжелеет, не даст идти по неровному дну. К тому же надоедливые покойники и прожорливые рыбы. Акулы в Черном море маленькие, смешные. Людишек жрать не хотят. «Конспект» морского дна также противоречив, как духовные метания между кровью и солнцем. Даже в «конспективном» виде, бултыхаться в малюсенькой черепушке, противно, тесно, убого. Прикрыл глаза, ощутил море - представление сконцентрировал, как ядро. Выстрел! Миновав толпы пляжников, галдящих вместе со звонкой галькой на краю подводного кладбища, ухожу в глубины. Вижу обвешенные тиной обломанные мачты. Чем глубже, тем меньше корабельных останков. Ровный песок. Черный газ, скрывший дно. Тянусь душою за «ядром» воображения. Как самолет, взвился над облаками. Резкий разворот на девяносто градусов вверх. Далеко, у горизонта (вижу только я), «ядро» ощущения ракетой вырывается из воды. Встает фонтан пены, а шар несется навстречу белому сиянию. Душа становится легче, она омыта. Нудящая трещина у сердца постепенно стынет. Открываю глаза, расхристанной походочкой, как доктор Ганнибал Лектор из «Молчания ягнят», иду сквозь толпу под пальмами. Справа, за полосой пляжа, начинается парк. Он уже зарождается между домами и закусочными, обрамляющими берег. Хороши кафешки, открытые и в сторону пляжа, и в сторону парка. Ветерок. Пьют вино, белое, сухое, едят тараньку. Останавливаюсь, чтобы полюбоваться на редкий графинчик водки, в крупной изморози. Нагреваясь от стола она превращается в капельки конденсата. Бывалая женщина, в крупных бусах и цветастом сари, держит в руке с откинутым мизинчиком пузатую рюмочку с золотым ободком. Ее сосед - в распахнутой безрукавке, с седыми волосами на груди - уже выпил, а там, где раньше стояла рюмка, мерцал на темном дереве стола аккуратный кружок. Петрушка, лук колечками, стрелки зеленого лука, люля-кебаб на желтых палочках. И дама выпила, быстро съела дольку помидорчика и, без остановки, закинула в рот с крупными белыми зубами четвертинку огурчика. Со стороны, выходящей на море и пляж, был виден надувной разноцветный мяч. Кто его кидает друг другу - не видно. Море из-под темной крыши выглядит глубоко синим. Популярны чебуречные. Рост их стоимости стремительный. Три года назад, с мясом - 28 рублей, с сыром - 25. Мясо нынче под пятьдесят. Сыр - тридцать. Возле дорожки, обсыпанной сосновыми иголками, рекламное объявление: «Эмир Кустурица. No smoking orcestre».