Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 53

Соучастие в угнетении самих себя. Способствуют этому литераторы, интеллигенты. Объясняют. Следующего шага - поступка - ради подтверждения правоты собственных выводов не делают. Жертвовать, вдохновившись речами телевизионных оракулов должны другие. Понимающее ничегонеделание. Духовный онанизм. Кропая стишки, почитывая и пописывая - оглядываюсь: кто знамя поднимет? Никто. Мыслишки убоги. Иду путями Василия Васильевича Розанова. Он знал: литература, в особенности поэзия, способны отразить актуальное. И вот: «По содержанию литература русская есть такая мерзость, такая смесь бесстыдства и наглости, как ни одна литература». Первобытный народ, дикость несусветная («МММ», Кашпировский, Чумак) - а писатели: как они любили и о чем разговаривали. Выпали из политики поэты. Ею не занимались. Считали делом низким. «Мерзость Гоголя развалила Россию» - это Василий Васильевич. Салтыков-Щедрин - упырь, насосался русской крови и, сытый, отвалился в могилу. Множество русских поэтов, писателей тайно или явно не любили Россию. Пример - Чехов. Они злобствовали, а никто «на дыбы» не вставал. Единицы чувствовали безысходность. И вот - террористическая «Народная воля», а за ней - левые «социалисты-революционеры». Но уже в конце семидесятых годов девятнадцатого века возникла трещина. «Черный передел» начал тихо угасать. Террористы-революционеры («крестьянщики») вынуждены идти на контакт с «Северным Союзом русских рабочих». К декабрю 1879 года оставалась одна надежда - на руководителя «Союза русских рабочих» Степана Халтурина. Степан в спорах с Желябовым и Михайловым советовал не рассуждать о малочисленности пролетариата в России, а учитывать его организованность в рамках технологического процесса и отсутствия у рабочего материальных ценностей. Лишь одно владение - рабочая сила человека. Халтурин терпеть не мог скулежа по поводу «святости» православных, особой «духовности» россиян, а также уникальных возможностей крестьянского «мира». Придерживался немцев - сухих, четких - Лассаль, Лафарг, Энгельс, Маркс. Чужак, одним словом. Но что делать! Народовольцы таскали ему динамит для подрыва дворца. В 1905 и, особенно, в 1917 правота Халтурина, благодаря гению Ленина, предстала во всей грозной полноте.
В 1918 году «левые» эсеры подняли бунт против партии рабочих, матросов, солдат (началось с провокации Блюмкина). Получили по зубам. Мария Спиридонова успокоилась навсегда. Немногочисленные революционные организации, однако, вслед за поэтами и беллетристами, вкачали в темные головы населения одно: недоверие к власти, государству. Нигде в мире анархисты не вытворяли того, что они проделывали в южных степях бывшей империи (Кропоткин - и практик: Нестор Иванович Махно).
Гриневицкий и команда «грохнули» Александра Второго не сразу. Император в шоке, не чувствуя смертельных ран (дневник фрейлины Толстой), встал у обломков экипажа, перекрестился, сказал: «И на этот раз Бог меня спас». На что из толпы зевак крикнули: «Ну, это мы еще посмотрим!» Розанов, февраль 1917: «Что же осталось-то? Ничего! Русь слиняла в два, максимум в три, дня. Остался подлый народ. Мужик на улице: «Из бывшего царя надо бы кожу по одному ремню тянуть». И что сделал царь серьезному мужичку?» Мы же спросим: «И что же сделала Советская власть толпам мужиков и теток, которые с ненавистью куражились под началом клоуна Ельцина и иных психически неуравновешенных личностей на проспектах и площадях обеих столиц? Где сегодня Боровые, Ханины, Селюнины, Артемы Тарасовы? Тихо ушел в мир иной «козлище» Сергей Мавроди. Бараны, что и сто лет назад, остались».

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 52

В начале XX века городского населения в России было чуть больше десяти процентов. Рабочих и того меньше. Парадокс: дворянский сынок Ульянов Саша - народоволец, что в забитой, но и дикой крестьянской стране было хоть как-то объяснимо. Младший же брат, Володя, и вовсе отчего-то стал лидером большевистской партии, жестко разобравшейся с наследниками народовольцев - социалистами-революционерами - и установившей в земледельческой империи «диктатуру» пролетариата(!!!). Если страна темная, отсталая, крестьянско-феодальная, «бунташная» (Хортица, казачья Сечь), то нужна она только для того, чтобы «подтолкнуть» медленную телегу прогресса, застрявшую на проселке старушки-Европы. Маркс: социализм победит в стране самого развитого капитализма с преобладающим среди населения культурным пролетарием. Надо помочь старику Карлу, подбросить в гаснущее пламя европейской цивилизации российского сухого «хвороста». В России началось. Но цель-то не Россия, а «всемирная революция». Пусть русские и иные жители страны жертвуют ради свершения справедливости в иной, развитой, стране. Пусть и сама империя исчезнет (Троцкий). Русские цари, за редким исключением (Петр Первый), хитрили, лавировали, были непоследовательны. Удачно разгромив Османскую империю на Балканах, освободив из-под османского ига балканскую «мелочь», Александр Второй решительным броском мог достичь Царьграда, взять под контроль Босфор и Дарданеллы. Англичане не колебались, захватывая Индию. Наш самодержец колебался, половинил решительность. За что поплатился. Ленин, возглавив пролетарскую революцию, пожалел Россию, выдал «аванс» на будущее: социализм, в условиях империализма, может победить и в отдельно взятой, не закаленной в условиях капитализма, стране. Ленин пожалел страну, ее крестьянских талантливых мальчиков, проложил путь Сталину. Огромный шаг вперед, но не скачок же, по Гегелю, которого обожал. Троцкий (с Кольцовской «Гренадой») долго «трепыхался», отчаянный был бродяга. Конец известен: ледорубом по башке.
Русь-матушку пучит, распирает. Шкуру ее можно натягивать на любой идеологический «плетень». Высохнет, кровь стечет и - айда! - искать новые плетни. Что же это за «кентавры» революции? Софья Перовская - высокообразованная дворянка, дочь одного из представителей царской элиты - бомбистка! Александр Михайлов, один из лидеров, - суровый старообрядец. Петр Первый для старообрядца - антихрист. Желябов - из крымских крестьян-бахчевиков. В России - не революции, а разбушевавшийся океан, вселенское землетрясение. До сих пор он - «морской» простор вольницы - жив. Этого дико боятся наши цивилизованные «партнеры». Те, первые вольные бунтовщики, обожженные образованием и западным теоретизированием (Нечаев ценил книжку Макиавелли «Государь»), ходили по лезвию. Бескорыстное самопожертвование давало возможность лучше других чувствовать «температуру» нового, опасного, манящего. Стоит почитать стенограмму речи террориста Мышкина в ходе большого процесса. Крайности набухали, словно фурункулы, в самых болевых точках. Гениальный «путаник» Пушкин утверждал: «…в мой жестокий век восславил я свободу/ И милость к падшим призывал». Некоторые говорят, что это главное в его мировоззрении. Свобода, действительно, присутствует в любом поэтическом сочинении каждого стихотворца. Даже самого мрачного. Заменитель сахара - в России утверждают: самый чуткий «термометр» фиксации наступающих потрясений - поэт. Евтушенко: поэт в России - больше, чем поэт. Поэзию «венчают» с философией. В щелку словесных игр прячутся все честные, но трусливые (Пушкин отчего-то так и не доехал к друзьям на Сенатскую, чего позже не простил себе и избрал оригинальный способ ухода в мир иной со словами: «Если буду жив, то буду весь его» (т.е. Николая Первого). Поэзия (красивая и выразительная речь, обращенная к внутреннему состоянию субъекта, отстраняющая от предметов, рифмованная, записанная в столбик) - болеутоляющее моей Родины. Мне очень больно. Пытаюсь писать стихи. И боюсь смерти. Так меня исковеркала нежданно свалившаяся культура. А вот Григорий Гольденберг и Валериан Осинский – смерти не боялись.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 51

А на второй этаж, обгоняя, промчался костлявый мужчина в черном, скрылся в разъятом алом лоне задекорированной двери. Там, за красными кубами, будто развороченной взрывом коммулятивного снаряда, таилась огнедышащая бездна революции. Шагнуть в чрево с ходу поостерегся. Поэты, несмотря на пиар, как правило, нерешительны. Не матросы Кошки. Народовольцы, во главе с Желябовым и Михайловым из Исполнительного Комитета, молоденькой, сразу расколовшейся на террористическую «Народную волю» и просвещенческий «Черный передел», сразу после неудачного подрыва царского поезда (Александр II чудом уцелел), в 1879 году, немедленно выпустили очередной номер нелегальной газеты «Народная воля» с прекрасным анализом произошедшего. И это после неудачи с предыдущим покушением на царя Соловьева (стрелял, да царь Александр, петляя, как заяц, сумел уйти от пуль, а Соловьева, тотчас осудив военно-полевым судом, повесили). Но уже Степан Халтурин, организатор «Северного Союза русских рабочих», таскает в Зимний передаваемый Желябовым динамит, готовит взрыв Зимнего. Взрыв грохнет, но в столовой, под которой заложен снаряд, царя не окажется. Плеханов, ушедший со съезда, превратившего «Народную волю» в политическую партию (а именно Георгий Валентинович организовал в Питере, в 1877 году, первый в России массовый политический митинг на площади перед Казанским собором, он же впервые выступал там, поднял алое знамя грядущей революции, студенты же, рабочие, мелкие чиновники швыряли под ноги опостылевший монархический триколор), чуть позже создаст «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», ускорит раскол народовольцев. А в 1894 году уже Ульянов, при создании РСДРП, будет опираться на Плехановский опыт. Многое же упиралось в питерского рабочего Степана Халтурина. Народовольцы расставили за несколько десятилетий основные вехи. Экзистенциальное: всякий человек, начав мыслить себя, понимает, что жизнь конечна и есть подготовка к смерти; большинство людей хотят растянуть как можно дольше этот процесс умирания, что всего лишь усиливает страх смерти. Небольшая группка людей смерти не боится. Воплощает эту «небоязнь» в рациональное: умирать не эгоистическим самоубийцей, а ради большинства. Организационно: лидер, партия, дисциплина, конспирация, презрение к материальным соблазнам, знания, профессионализм, демократический централизм (обсуждение действий, но, если оно принято большинством, выполнять неукоснительно). Знали: социальных переворотов без крови не бывает (отдельные говорили: убил сатрапа, но и сам убей себя - тезис в программу не вошел). Печать: обязательное наличие хотя бы одного периодического издания. Самое страшное: просили на газету денег, читали все, обывателю интересно, а жертвовали копейки. Десятки тысяч мещан приезжали под Москву посмотреть место взрыва и схода царского поезда. У любопытствующих просили: дайте денег, поставим часовню, но собрали только 153 рубля (об этом писали «Московские ведомости»). Народ - зевака. Глядят, интересно, на кухне шепчутся, издеваются тихонько над малыми силами мучеников за народ, но и кровавую государственную машину не щадят. Спорят (иногда и на деньги): кто кого? Моя же хата - с краю. Остальное - мелочь: партия борется за власть, взяв, сделает все для обывателя и дурака-труса. Или: партия власть не берет, а отдает народу и: Конституция, всеобщие, равные, тайные выборы, свобода слова – верят: народ сам все по полочкам разложит. История говорит: ни хрена эта масса ничего не решит. Грабежом кончат. Появятся, из своих же, еще более ненасытные кровопийцы. В этом сошлись Желябов и Михайлов (который, кстати, был из старообрядцев). Вот «стена» страшная - беспечность, тупость массы. И вот, в октябре 17-го, эту бронированную «занавесь» разорвал взрыв революции. Чугунная башня сонной истории на мгновение «лопнула». Войду и узнаю, как это случилось.

Заметки на ходу (часть 413)

Седов проникся душой к Гатчине, благодаря Бесстрашникову, который тоже предпочитал Гатчину, ее озера и каналы, в которых купался. Мы прыгали вниз со знаменитого Горбатого мостика. Вода была чистая. На дне плавно шевелились длинные водоросли, и между ними однажды нашел серебряный браслет. Браслет женский. Он блестел между водорослями. Память о Гатчине, лежит дома в коробочке вот уже почти тридцать лет.
Collapse )

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 45

Лицо Егора Гайдара - мучная личинка. Воет кладбищенский хор из динамиков. Сочетание морд и безнадежного звучания купает душу мою в помоях отчаяния. Оплакивают «Хамодержавное» (Гиппиус) времечко. С шестидесятых годов прошлого века грамотная публика, выползшая на солнышко не из тысячелетнего клана землевладельцев (бояре, а потом дворяне), не из поповского и служивого сословия, а из рабочего и крестьянина, отринула свою «социальную родину». Бабы, дочери ткачих, окончив филфак, со смаком разыгрывали из себя Зин и Лиль. Мужики лапотные, прекрасные физики, но дремучие общественники, вместо того, чтобы внимательно прочесть хоть один учебник по научному коммунизму, с азартом взялись разрушать начатки цельного мировоззрения бледной спирохетой западных и восточных эрзацев (каратэ, йога, буддизм, Блаватская, фрейдизм, неопозитивизм - бочка мыслительных нечистот). Кончили тем, что Лужок приказал «демократизаторами» лупить ветеранов войны (1992 год), Собчак лил грязь на армию, приводившую в «чувство» «свободолюбивых» грузин, Явлинский с Шаталиным сочиняли сказки про «пятьсот дней», сытый Ландсбергис скакал по площадям. Умные предостерегали: проклятие национализма подняло голову. Где Шахрай, где Бурбулис, где Шумейко (фамилии какие-то кладбищенские). Вот же Чубайс - надежа и опора, жив курилка. Медийный персонаж слишком сочетаем с рыхлым Гайдаркой. Сегодня - всё то же. Жириновский шевелится, но и ему недолго осталось. Спрячут куколку в пыльный сундучок, к Чубайсу поближе. Коммунистическое руководство - старики. Рабочий! Убери старичье (твоя же власть), но советскую «конструкцию» не ломай. Она же твоя, плоть от плоти, кровью омытая! Кадровый вопрос ловко подменили сущностным - круши систему! Кто рассоветовал? Так твои же, рабочий, пахарь-крестьянин, детки. Ты рвал жилы, давал образование, так на тебе сапогом в морду от благодарных потомков. Гиппиус, в «Зеленой тетради» - солдат: «Конечно, мы все за царя, но должен быть другой царь». Вот, что тебе, простодушный работяга (мозги-то не «чистил» сам, не желая ни читать, ни писать), предъявило «племя молодое, незнакомое». Гайдаровщина обречена на провал. Желали возвернуть «февраль» семнадцатого. Но, назад пути нет не только в «октябрь 17-го», но и в «февраль». И монархическую Русь - не вернуть, хоть сколько церквей понастройте. Копание в разлагающихся трупах. Грязная муть последней четверти века подсыхает. Гробокопатели «февраля» («Яблоко», к примеру) сошли на «нет». Стал эрзац-царь. Но и этот пузырь сдуется. Местных «февралей» осталось на полтора процента. Никчемная власть серо-буро-малинового окраса издевается над кадетиками, придумывает им смешных «лидеров» (не удивлюсь, если в «вожди» выдвинут полоумную бабу, типа Новодворской). С каким удовольствием травят либеральных клоунов! Шизофреники (в России нынче из психушек их выкидывают на улицы - и вот их уже более десяти процентов). Так и надо! Появились писаки, скорбящие о 90-х. Но сегодня-то страшнее. Радость разрушения - хоть какая-то радость. Отчаяние посреди развалин чревато самоубийством. Святитель Игнатий Бренчанинов, размышляя о лютеранстве, ставил все тот же вопрос о месте духа в существовании человеческом: «Душа совершенно не участвует в тех сладострастных делах, которым продается тело, она ими нисколько не оскверняется». Мы добавим: в сладострастных делах мозга и воли. Это Лютер. И Егор, внук Гайдара. Но, на самом-то деле иначе. Или нет?

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 44

Сборище народных депутатов (и СССР, и РСФСР) конца восьмидесятых омерзительны, с точки зрения несистемности. В западных странах классово-сословный баланс, сквозь многовековые безумья, худо-бедно сложился, и это - начало конца. СССР - организм тонкий, капризный. Суровая нежность (чеченцев и крымских татар за сотрудничество с гитлеровцами переселили в недурной для проживания Казахстан, но народы никто не уничтожал, они плодились, множились, получали культурные и материальные блага). Татары и чеченцы бурчали, пыжились, но в военные академии отпрысков направляли учиться наравне с русскими. Союз рабочего класса и крестьянства, источник для, пусть и временной, самонастройки на общежитие сотен народов и сословий. Еще раз: Ленин велик (до сих пор в сердце державы) не переворотом. Фигляр д´Аннунцио устраивал перевороты, возглавил потешную диктатуру. Прошло несколько месяцев, все развалилось. А дальше? Кропоткин: не надо государства. Мамаша-анархия. Ленин, напротив, заложил основы государства нового типа. Да, союз рабочих и крестьян. Ведущий в союзе - пролетариат. Если крестьяне недовольны - диктатура класса, а не прослойки, отдельной личности. Жестоко - но иначе нельзя. Армия. Спецорганы. Не надо стонов скульптора Неизвестного и рассказов про «крутые маршруты». Беломорканал, в сухом остатке, функционирует. Группка дураков заявляет (и готова умереть за убеждения): наш народ - особенный, лучший, а посему имеет право жить более жирно. Нате вам - десяточку, сбрендившие интеллигенты, поработайте в лесах. Страшно? Да. Тяжело? Несомненно. Вопить, однако, существу, не решившему, с какого рожна он появился на свет (хоть украинцу, хоть казаху, хоть русскому), не стоит. Как говорят в Незалежной: «Дал Бог сраку - сиди!»
Владимир Ильич подавил в России смуту (сохранение государства нового типа, иной армии, иной науки - это потом). Гуляющих по Руси крестьянских орд было немало. С ними - не чикались. Горькая участь дворянства - да! И что? Заниматься всплакиваниями - нет времени. Есть времена, когда, по мысли Василия Васильевича Розанова (русского издания Ницше), рассуждающий о морали первый подлец и есть.
Дворяне-землевладельцы-узурпаторы получили по заслугам. В конце лета-осени 1859 года Великая княжна Мария Николаевна (дочь Николая Первого), со своими приближенными, проводила время в принадлежащем ей имении, на берегу Ла-Манша. В числе приближенных присутствовала Александра Андреевна Толстая (двоюродная тетка графа Льва Николаевича Толстого). Эта дама была некрасива, но умна. Племянник Лева Толстой частенько бывал у Александрин (придворное прозвище). От нее у писателя сведения о жизни в придворных кругах. Романы «Война и мир», особенно «Анна Каренина» значительно утратили бы блеск без сведений, поставляемых Александрой Андреевной. Она дружила с Достоевским, Тургеневым, Гончаровым. Русская литература двойственна. В реальной, не выдуманной, жизни беллетристы желали быть поближе к царскому двору, государю (источник власти). В книжках же - шли на продажу - любили студентов в драных штиблетах, опустившихся дворянчиков, курсисток в залатанных платочках. Розанов утверждал: русская литература есть такая мерзость, такая смесь бесстыдства и наглости, как ни одна другая. За единичными исключениями, она и сегодня такова. Читая воспоминания сытой дамочки, поразился, как дворян вполне устраивал ужас крепостничества. Фрейлина Толстая не поняла, отчего рабочий-краснодеревщик Халтурин разнес динамитом Зимний дворец. О мерзостях буржуазного города («Нравы Растеряевой улицы» Глеба Успенского), беспросветности крестьянского существования (Энгельгардт) дамочки в кринолинах не ведали. Им было хорошо. Все устраивало.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 42

Не терплю многолюдья на экспозиционных площадках. Экспонат нужно уметь «прочесть». Плохо, когда читаешь словесный текст или «текст» знаково-предметный. А вокруг крутится тупая масса. Сегодня собрать толпу можно в связи с глупейшим поводом. Правило: хорошо то «послание», которое равно «уровню» собравшихся. Интерпретации (предполагаемые) историков из музеев нужны все меньшему количеству публики. Но их усилия не напрасны. Еще одно правило: чем меньше сведения интересуют быдло, тем крепче они «проникают» в мыслящие «единицы». Их, думающих, много и не надо. Взрыватель маленький, ракета огромна. Но без «взрывателя» - никак. Мне кажется, что готовлю себя к роли взрывателя (эта роль не всегда означает физическое уничтожение). Риск есть. Товарищ Камо - чудо человек, боевой взрыватель. Но из жизни «уйти» помогли: в ночном Тбилиси умудрился попасть под грузовик, перемещаясь на велосипеде. Несколько раз на краю гибели были Дзержинский, Ленин. Их не достали. А Троцкого «грохнули». Сталин знал: время людям-взрывателям (чаще всего они «сложены» на складах про запас), время пороховым толпам человеческих масс, составляющих основу боевых снарядов. С чем не справился Сталин - с взрывателями-мыслями. После революции лет двадцать задачи государства и не контролируемого естественнонаучного знания совпадали. При советской власти научная деятельность (как ей и положено по природе) превращалась в разновидность изощренного индивидуализма (не случаен Зощенко с его «Перед восходом солнца» - «Мы» Замятина устарело очень быстро). Опасность, словно хищный зверь, Иосиф Виссарионович почувствовал. Он и Булгакова с «Мастером и Маргаритой» не тронул. Булгаков вносил смуту в ряды упорных «покорителей неба». Не тронули гениального Платонова с крестьянскими фантасмагориями. Его «мыслящие крестьяне» овевали «жаром» буйного стремления народа к знаниям быстро сформировавшуюся «научную элиту» с ее элитарными изысканиями. Тут народ в страхолепии к знанию удерживать нужно, а эти ползают по ущельям Южной Америки, собирают семена диковинных растений, коллекционируют. Вот и не стало Вавилова. Кто-то трындит про тупого убийцу Сталина: он, мол, не понимал глупостей академика Лысенко. Хорошо понимал. Может, благоволил и к Вавилову, и к генетике с кибернетикой. Но в школах юношам давали лишь азы теории относительности. Инженеры, прикладники, башковитые рабочие были нужны. Элитарную науку требовалось, хотя бы на период страшной войны, приструнить. Но пальцем не тронули ни академика Стеклова, ни Келдыша. Гениальных прикладников упрятали на время, куда подальше. Нехорошо, конечно, с точки зрения «либералов», но ребята трудились, лишенные разлагающего бабского влияния, эффективно, стратегические секреты к врагу не утекали. Мой дед, высококвалифицированный рабочий-литейщик с Ленинградского Кировского завода, имел 6-ой разряд, изготавливал корпуса торпед. Давал подписку о неразглашении и за свой труд получил в Питере квартиру. Сталин лично прислал поздравительную телеграмму.
Вселенная велика, но и российский народ велик и сложен. Кормиться должен. Все лучше и лучше, как обещал социализм. Поэтому Северный морской путь, а не генетика, Павленко, а не Бабель (приблатненный одесский романтик). Кто поддержит баланс, отнюдь не совпадающий с научными «хотелками» (разврат мысли сильнее плотского разврата). Государственное руководство. Сталин эту работу с товарищем Берией осуществляли хорошо.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 31

Сериал - дешевое подобие кино. Памятники наставшей контрреволюции - дешевое подобие людей, деяния которых запечатлеваются несерьезно. В бедных африканских странах военные начальники носят форму пышную, декоративную - не вояки, а убранные игрушками елки. По основным жизненным показателям страна скатилась к уровню беднейших государств. Посмотрите, сколько развелось золотопогонников, дешевых изваяний по городам и весям!
От «игрушечного» Владимира - к старому зданию университета. Факультет журналистики. Мальчики-девочки расселись у подножия памятника Ломоносову. Сажусь рядышком. Слушаю. Девочки (что обидно) выдают все более убогие тексты. Щебечут о том, как пощебетать. Разговор нескольких пацанов заинтересовал. Колючий, растрепанный паренек в зеленой армейской курточке, бравируя лихостью, кричит в запале: «А дела смотрите не в телике! Решили отдать земельку под радиоактивные отходы? Со всего мира везут. Даманский - не отдали, воевали, а нынешние - территориями откупаются. Все, кто наверху, проверку прошли. В элите мира теперь. Но местная сволочь слишком жадная - не щадят своих, миллионы сгинули. Теперь «губу раскатали» и - за границу. Не понравилось, прижимать начали. Нашему правителю - выбирай: ты с нами, кто миллиарды сколотил на глупом народе, или с мировой элитой. Заметался парень. Лафа закончилась. Наступает время выбора. Не для него - для нас. Нас же дохнуть заставят. Им-то что!» Толстенький парень в шароварах фирмы «Карра» оппонирует: «Ты кого имеешь в виду?» Тот, что в военной курточке: «Того, чье имя называть нельзя. Университет дай закончить - скажу. Устроили здесь помойку. Стукачи - среди своих же». Подключается еще один, коротко стриженный, в черной майке (хотя и холодно): «Серый! Зачем стучать! Так орешь - пол-Москвы слушает. И толку! Умник нашелся. А дело? Чтоб не орать, а перевернуть. Что потом?» Мальчик-шаровары: «Ничего не делать? Вот Серый разоряется. А может - провокатор, хотя я его сто лет знаю. С младших классов крикун был. Где был - тусовки срывались. В третьем классе собрались покурить все вместе, попробовать. В тот момент нас классная и накрыла». - «Друг! - орет Серый. - Пошел ты! Ты мне никогда другом не был».
Ухожу под возгласы пацанов. Выйдя из университетского дворика, поднимаюсь к Консерватории. Брюсов переулок. Пробираюсь со стороны маленькой церкви, между доходными домами начала двадцатого века. Все серо, солидно. А вот сталинский стиль - жилище Сергея Лемешева. Дом велик. Приписан к Большому театру СССР. Знаменитые танцоры, певцы, дирижеры. Всунули памятник Ростроповичу. Хороший виолончелист. Зарабатывал (вместе с Вишневской) на антисоветчине. Снова Рукавишников. Этот скульптор позиционирует себя славянофилом-белогвардейцем. Но лепит твердолобых либералов. Если Достоевский у Ленинки опрокидывался на спину, то инструмент виолончелисту служит подпоркой. Стул- седалище, предательски непрочен - вот-вот ножки расползутся. Грузное тело валится не на спину, а грудью стремится вперед так решительно, что стул вот-вот разлетится. И лишь виолончель временно спасает, держит антисоветчика. У Рукавишникова не люди, а деревья. Сильный ветер (истории?) раскачивает их из стороны в сторону. Тесную площадку венчают две «точки» - виолончель-спасительница и церковь Воскресения Словущего (как и большинство московских церквей, итог соединения различных архитектурных стилей в одном).

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 30

Придурки подземных переходов живо напомнили героя «Механического апельсина» из романа Берджесса. Книжка сочинена более сорока лет назад. Иллюстрация западной цивилизационной модели, обратная сторона. Грязнульки немцы, что моются всей семьей в одной воде, навострились показывать мягкий мех демократии. А грязное ее «брюхо» демонстрировать не спешат. Без брюха-то никуда, ведь преемственность и единство - в неизбежной погибели. Еще раз убеждаюсь: духовная (да и физическая) жизнь - лишь тонкий слой меда на ржаной кромке исчезновения. Мужественно умирала Елизавета Федоровна. С теплым чувством писал о российских бунтовщиках-террористах один из основоположников научного коммунизма. Потянуло древними запахами разложения. Сизые дымы человеческих жертвоприношений явили в Щусевских трудах древний зиккурат из красного гранита. Эти люди несхожи в способах существования, во взглядах, в идеологии. Но западная цивилизация смерти-прогресса их объединила. Вечность жерлом пожрется и общей не уйдет судьбы. Одинаково в веках - если раб стал господином, властолюбие его и беспощадность будут на порядок выше, чем у прежних господ. Правило: гиены и тигры обитают в городах, а заросли лесные - для человека. Эта, с позволения сказать, «цивилизация» в наших краях народ «пропитывала» медленно. Несомненное достоинство. Но пришел и наш срок. Поначалу наблюдал за процессом с брезгливым любопытством. Но, когда в «городах» остались одни «саблезубые». Заскучал. В крепкой книжке Мамлеева «Шатуны» герой Сопков похож на меня. Наблюдаю объекты, но без тщательности, мыслить ясно не умею, все валю в кучу: сегодня одно, завтра другое. «Шатаюсь» внутренне и внешне, но вяло - возраст, болезни, почти все видел, почти все читал, ума не нажил. Придумал: на таких, как я, все держится. Люди цельных взглядов, доходчивых мыслей кажутся глупыми. Безрадостный анализ поглощения сильными слабых сущностен. Не многие «заходят» с иного: сотни слабых (толпа) порвет любого одинокого хищника. Соблюдение баланса между процессами есть консерватизм, разрушение - революционность.
Выхожу к Каменному мосту. Кремль (там пешеходный переход на выступ), где воздвигнут памятник крестителю Руси князю Владимиру. На площадь перед кинотеатром «Ударник» (советский конструктивизм) торцами обращены старые доходные дома. От первого до верхнего этажа намалеваны фрески-граффити (что-то о Великой Отечественной войне). Невысокие, широкие ступени бегут мелкой волной к монументу-мастодонту. Владимир в кафтане, кольчуге, круглой шапке, плотно обхватил крест. Князь похож на киевское изваяние, но размером более велик. У него за спиной - стена, одетая камнем. В нее вставлены барельефы, не слишком аккуратные. Вот голый князь крестится. Народ толпится, попы. Владимиру приделали сладкое, как у Христа, личико. Он благоговейно сложил ручки на груди. Тело среднего городского интеллигента. Купель только мелкая. Вопрос: куда он ноги-то дел. Глубина емкости, испещренной крестами, позволяет «воткнуться» фигуре, если ноги крестящегося обрубить «по самое не могу». Много памятников стали воздвигать. Фигуры второго, третьего ряда. Литературные персонажи. В Нижнем усадили на лавочку бронзового Евстигнеева. Устюг отчего-то стал резиденцией деда Мороза. Памятный знак неизбежен. В Ялте - Ханжонков. Удобный способ отмыть ресурс.