Category: история

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 5

Спешим. Суетятся, слипаясь в бессмыслицу, мысли. Голова тяжела, как чугунное ядро, из-за комков неразрешимых противоречий. А я спешу сталкивать новые предположения. Скороход в «чаще» несуразностей. Наплывают противоречия. Не успеешь упорядочить сумятицу сцепившихся противоречий, а завтра труд твой не понадобится. Запыхались в беге от скомканных несуразиц. Считают: жизнь не для того, чтобы таскать вместо головы тяжелое ядро. Хороши изящно уходящие от неразрешимых проблем. Делается это с надрывом, но когда не перебарщивали? Розанов, за год до революции 17-го года, до станции с символическим названием «Дно», спрашивал (это накануне кровавой катастрофы Гражданской, посреди сотен тысяч убитых на фронтах Первой Мировой): «Что делать?». С грохотом рушащегося поезда знаменитый публицист отвечал: «Летом чистить ягоду, варить варенье. Зимой - пить чай с этим вареньем». Бывают времена, когда для обычного дела (сварить варенье) требуется немалая смелость. Оркестр на тонущем «Титанике» - неужели забыли? Напился Василий Васильевич чайку, а через год, в Сергиевом Посаде, умер с голода. Музыканты с уходящего в пучину лайнера погибли. Скоростного движения, вроде, нет, но чудовищно напряжение, дающее импульс разворачивающейся гонке истории. И скорость набираем, и напряжение копим. Молодежь - в бессмысленном ускорении, старость - в разрушительном напряжении. Итог: стремительно (опять спешка!) вымираем, освобождая для китайцев байкальскую тайгу, для арабов и негров сливая «славное море».
С язычеством - неаккуратно. Торопимся с православием. Сознание киевского общинника не пропиталось сказкой о Христе, в сердцах жарко бушевало солнце - отдали христианскую реформу на откуп князю, его дружине и писарям (Кирилл с Мефодием не зря трудились, духовно отвоевывали у Перуна обширные территории). Алфавит - оружие страшнее ракеты СС-20.
Продвигаюсь среди Полянских домиков. Трет меня жернов неба, крошит наждаком бледной улицы. Но - жив бродяга, хоть и с тяжелой головой. Небо - киноаппарат, земная дорога - пленка. Городской экран считывает с целлулоида церкви, дома, дворы. Нет сквериков. Отсутствуют кустарники и деревья. Превратились в прах. Почему Дон-Кихот совершал героически бессмысленный акт против ветряных мельниц? Мог бы атаковать стог сена. Оттого, что мельница вращается. А мы пьем сок «Сады Придонья». Стремительно несется улица Полянка, хотя на ней, в воскресный день, нет ни одного автомобиля, ни одного перехода.
У Сокурова лента бежит, кажется пустой. На самом деле, на экране разгорается закат. А в «Фаусте» быстро скользит мысль безобразного черта. Европа уничтожала язычество основательно. Готика - копье христианства против мельницы язычества. Мы собственного идолопоклонства не пережили (Сталин), так еще насобирали вокруг почти двести народов-фетишистов, тотемистов, анималистов. Всем помогаем. Наши братья – родня по язычеству. Мы, в идолопоклонстве, семья им. Венгры не ужились с татарами. Мы – ничего, живем. И Орду пережили. И сейчас сосуществуем. Они веками пьют кумыс, мы - квас. Время пришло нехорошее - время подлецов. Своим - не свои. Молодежь живет среди безразличия, сволочизма, хамства. Это раз. Второе: семья-то, как социальный институт, гниет. Сгнила почти. И они сами себе чужие. Рады бы в рай, да грехи не пускают. Я, например, сам себе «производитель» противоречий.
Красно-белая церковь. Стены увешаны (как на 1-е мая) плакатами с куличами и яйцами. От вида прекрасного творения во рту становится пряно. Читаю: «Церковь Святого Григория Неокесарийского». Странно. Привыкли к зданиям, возведенным в честь Успения Божьей матери. Здесь же иностранец Егорий. Вхожу сквозь железные ворота в темные сени.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 4

Не люди, а природа намекает. Иногда вкрадчиво шепчет. Может «звиздануть» дурню в лоб: «Просыпайся, дурак!» Умен человек, а силы небесные давят тяжелым обмороком дождя месяцами, задувают снегами. Умненький взвоет и, вместо изящной мысли, «слетит с катушек» (я про эстонцев и лопарей). Недальновиден, ленив математик, но под сенью сочных пальм воспарит духом, кое-чего полезного накропает. Случается наоборот (Бергман с Гамсуном). Не человек жарит яичницу природы, а природа палит слабый человечий мозг и так, и этак. Важные вещи «проскакивают» без следа, но вот цепляет разум глупость - и покатилось. Практическое значение искусства - защитное. Объективные силы, как океанские волны, бьются об островок цивилизации. Человек, словно волнорез, выдвигает наперекор художественные слова, точный расчет и (не живопись!) - архитектуру. Отражение внутренних образов в дереве, в камне, несет хоть какое-то спокойствие. В 60-70 годы двадцатого столетия планировали не здания, а города. Многоквартирные дома-муравейники из бетонных плит в отдельности ничего не представляли, но были экономны. Но общая планировка всего городища, устроенного в чистом поле, являла великолепный образец простой красоты и железной целесообразности. Десятки городов, возведенных советской властью, впечатляли учетом санитарных норм инсоляции и продуваемости свежими ветрами. О таких городах мечтал Нимейер. Город из простых конструкций требовал знаний во многих областях. Поселение, как целое, гораздо эффективнее обороняло человека, бултыхающегося на границах бесконечности внутренней и внешней. Лично мне удобно было сидеть в стандартной комнате, за рабочим столом массового производства, на жестком стуле. На таких сидело полстраны. Лишь бы книга, которую постигаю, не была глупой. Нимейер и академик Лагутенко умнее Оруэлла с его «Скотным двором». Роман «1984» на холодных ветрах человеку не поможет. Читаешь подобные вирши, чувствуешь - падать в пропасть гораздо страшнее, чем без чтения манифестов всеобщего поражения. Противоречие - вот истинное испытание.
Москва - страшная «окрошка» архитектурных стилей, направлений. Серое небо «поет» в унисон с серым асфальтом. Он, как селедочное масло, застил толстым слоем, размазанным по поверхности гигантского города-салата. О, эти облака! Кто-то рвал их гладкую шерсть, и чудище еле выползло, в клочках и обрывках. Неспокойно. Тоскливо. Идет битва. Ты никому не нужен, переминаешься с ноги на ногу. Что победа истрепанных облаков, что одоление ветровых ударов - ты проигравший. Тебе безразлично, кто будет разбираться с тобою в конце. Разберутся так, что не останется мокрого места. Город не поможет.
С одной стороны, в белой многоэтажке, магазин пищевых странностей, «Перекресток». На противоположной стороне Полянки - трехэтажный домик. Мемориальная доска. То ли жил железнодорожник Калинин. То ли выступал «Всесоюзный староста». В этой сумятице быть спокойным! Изобретать! Планировать! Остаться бы в светлом уме.
Камень асфальта, разваливающийся камень неба. Перетирают сознание в муку, оставляя грубый помол иррационального. В России (если о незамеченном важном) язычество не сломлено православием. Противостояние продолжается. Тягучий клей Ярила на века обмазал разум северного человека. Как ни посмотри, а железнодорожник Калинин с адвокатом Ульяновым мощную секту представляли. С их точки зрения, всякая религия - сектантство временное, зацепившееся удачно за правящий слой, обслуживающих, «князей мира сего», стряпчих («политологи»), соответствующей организации (церковь) и различных видов искусства. Язычество дало христианству неисчерпаемый запас энергии. «Мотор» христианства пожирает этот источник, движется за счет него, да еще и «борется» (якобы) с ним. Чушь! Не борьба, а имитация. Без язычества (того же марксизма) ни одна секта не смогла «ехать» долго.

Питер. 28 декабря - 7 января 2017. 143

Мама сделала салат из огурцов, помидор, перца и лука. Со сметаной. Ем, рассуждаю: «Снился сон. Про «Звездные войны», вернее, про режиссера Лукаса. Сегодня идем на очередную серию фильма. М. хочет, подойдет к кинотеатру вечером». В.: «У них сказки в моде. Гарри Поттер, Чубака». - «А М., - продолжаю я, - удивляется дикой мешанине, что привлекает обывателя. Вот как этот салат. Космические корабли, прыжки в гиперпространство и города, напоминающие суперготику, доведенную до крайности. Средневековые храмы долго строят. А Лукас взял и - достроил. Сезанн игрался с оттенками, но утверждал: в основе любого природного объекта - шар, конус, квадрат. Друг, соперник Лукаса, - Спилберг - залезает еще дальше, к динозаврам. Доисторические драконы и новейшие открытия в биологии. Чем обильнее дикая смесь, тем больше успех сказочника». В.: «Зато жизнь скучная, расписана-просчитана по банковским ячейкам, кредитным картам. Чем дальше от жизни, тем интереснее сказка».
Улица. В переулках тлеет рассветное воспаленное солнце. Мороз силен. Скрип мелкого снежка гулко отдается, «пролетая» между стен. В кафешках разгорается освещение. Сколько энергии необходимо, чтобы обогреть глухой зимой огромный мегаполис! С рациональной точки зрения, подобные громады бессмысленны. Но, как прекрасны они в обрамлении томных стихов! Тут не жить нужно, а держаться и выживать. Место, где не все выдерживают. Глубокая лохань безумия.
Ленинградец Путин мастак на бессмысленные усилия. На хрена нашей нищей стране Олимпиада по зимним видам спорта в южном Сочи! Разумного искать не стоит, но как поэтично! - «У моря стылая лыжня, по ней качусь поддатый я».
Едем до Невского, пробираемся к кинотеатру «Художественный». Актриса, изображавшая принцессу Лею, умерла. Кудесники из «Лукас-фильма», при помощи компьютеров, собрали ее, виртуальную. Кэрри Фишер ходит, разговаривает. Чудо! Киношники получили за спецэффект «Оскар».
Время еще есть. Решаем отправиться на Сенную площадь, в ТРК «Пик». Аничков мост и серо-белый дворец. Здесь собирались заговорщики, недовольные реформами Александра Второго. Сынишка, Александр Александрович, догадывался, что папу собрались грохнуть. У Каракозова не получилось, решили взять дело в собственные руки (Победоносцев, Катков – идеологи, но были и конкретные исполнители, имен которых не знаем). Рассказываю В.: "Мальчик у императора Александра умер. Охладел к жене. А тут - княгиня Долгорукова. Рост у царя огромный - 206 сантиметров. На четыре сантиметра выше был Петра Алексеевича. И Долгорукова дородная. Родился (жил-то на две семьи) сын Георгий от княгини. «Прикипел» сердцем царь к незаконнорожденному. В общем, втюрился в Долгорукову самодержец-гигант по уши. Слух: наследников Георгия собираются поддерживать. Крови-то русской у Георгия больше. Попы обрадуются. Встречаются вот в этом дворце, думают, что делать. Доподлинно неизвестно, но охрану от царя убрали. Хозяин великого государства, а разъезжает по городу в сопровождении небольшого эскорта конных жандармов. Бросили первую бомбу - неудачно. Монарх спокойно продолжил поездку от Михайловского замка. Гриневицкому повезло больше. Швырнув бомбу, народоволец смертельно ранил Александра Второго. Произошло это в тот самый день, когда самодержец собирался подписать Конституцию, подготовленную Лорис-Меликовым. Сухой остаток: Конституция появилась четверть века спустя. Императором стал Александр Третий, а никакой не Георгий. С «затормозившим» Александром III - ясно. Завинтил гайки, как дедушка. Того тоже могли убить на Сенатской площади, но от выстрела погиб Милорадович. История с заговором реакционеров - предположение. Но так вот складно получилось. И над Россией «простер совиные крыла» бывший лютый западник Победоносцев.
Александр II снизил пошлину за получение зарубежного паспорта с пятисот рублей до пяти. В Италию и Баден-Баден из России хлынула разночинная шелупонь - студенты, канцеляристы и бывшие крепостные, удачно выкупившие землю за счет кредитов Земельного банка».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 139

Гении, занимающиеся производством безделиц. Страна, чье существование напоминает фарс. Развитие, требующее большой крови. Проблемы - такие же огромные, как территория государства. И главное - постоянно чахнущие попытки добиться рационального. Какому государству мог понадобиться Ельцин! Как с восторгом можно «принимать» экзекутора Гайдара и прощелыгу Чубайса! Не лезьте с убогими «рыночными» поучениями. Получится средневековье, древний разврат и смертельное пьянство. Николай Семенович, как Фома неверующий, «смазав пальцы» своеобразной русско-татарской речью, копошился в ранах родной стороны. Фома убедился, что Иисус - это Иисус. Лесков же изведал монстра-Русь. Ужаснулся. Выдавал «свидетельства» кровавой потехи, ниже которой нельзя было «поднырнуть» с европейскими пыточными инструментами. Европа мучается по-своему, а мы - по-своему. Не цивилизационная разница, а принципиальное несовпадение ужасов. Наши дикости иные. Уж как Хайнеке ни пытается доказать обратное, как ни «пыжится» Ларс фон Триер, не получается - кровь-то ненатуральная. Сигарев (режиссер средний) переплюнет обоих «не раз».
В Фурмановском «балаганчике» (на двести посадочных мест) Сигарева ставили, и его пьеса идет. Редкость. Еще Серебренников из «Гоголь-центра». Но у Кирилла преобладает эпатажный секс (что всегда используется, когда сказать нечего) да откровенный цирк. Какое убожество фильмы неординарного мальчика! Сто раз жевано-пережевано: школьник решает жить по библейским заповедям. Кончается плохо. Повторяю: старые трусоватые комедианты, имитируя деятельность, «насилуют» по сто раз к ряду хорошо известные классические произведения. Подозревал подобный подход и у Фурмана. Но, все-таки, Лесков - один из лучших отечественных писателей, не сраженный (как Горький и Андреев) пиаром. Времени у классика не было болтаться по Крыму с Шаляпиным и Коровиным. От ребят (Бунина, Соллогуба, Мережковского, Чехова, Андреева) веяло разлагающим душком «публичности» (мало сделали, а фотографий и газетных рецензий насобирали кучу). Толстой сопротивлялся, да в старости ослаб, полюбил портреты, бюсты, скандалы, кино- и фотосъемки. В конце и вовсе выкинул «фортель», окончательно измучив своих женщин. Если просмотреть географию странствий, то мода на «интеллектуальное» бродяжничество, маршрут похождений Лескова и Горького совпадают. Выйдут из городка, сядут у костерка с биндюжниками, в книжечки записывают, словечки необычные выспрашивают. Алексей Максимович усвоил, по отношению к старшему собрату по литературному цеху, мудро-покровительственный тон: мы, мол, ценим, но здесь вот и здесь мастер был неправ. Но Николай Семенович - более крупный мастер слова, нежели Горький. У него нет дешевых «штучек-дрючек». «Человек - это звучит гордо» - талдычили нам в школе. Не акцентировали внимания на том, что знаменитую фразу произносит карточный шулер Сатин. При этом (так в ремарке) рукой Сатин выделывает двусмысленные волнообразные движения. А Актер-то, после «тирады о человеке», повесился. Чуткие гнильцу чувствовали. Ницшеанство «Макара Чудры» (первый рассказ и - мгновенный всероссийский триумф) приветствовали. Босяка-самородка привечали. Сам Милюков поднимал торжественные тосты за «новую писательскую надежду России». А скандал Пешкова с Парвусом? Приходил «Максим» домой к жене, говаривал: «Ну и сволочь же меня сегодня чествовала». Брели по Руси проводники, следом пошли ученики.
Обязательно нужно посмотреть, что у Фурмана, в модном заведении, сотворили с Лесковым. Постановщик больше работал на себя и уже привычно трусил или отдал дань великому мастеру слова? Такая досада! Даты перепутаны. Но прорываться необходимо.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 132

Экспериментирую: спать в шубе и под одеялом - залог хороших снов. Да еще надел шапочку, чтоб не чувствовалось, что от окна холодом веет. «Капсулирую» тело. Получилось, но не очень. Снился И. с маленьким ребенком. А мы - Л., неизвестный и я - идем между невысоких зданий. Неизвестный - велик, толст и, видимо, недавно сожительствует с Л.. Она - в джинсах, короткой шубке, сапожках, модных еще в конце семидесятых. Между тем, «неизвестный» придурковат. Кричит на всю улицу: «Восьмидесятые года», - хохочет. - «А мы, - резвится, поглупевшая от мужского присутствия, Л., - всю ночь на дискотеке. Вот с этим странным, который мне нравится». Говорит, а сама вопросительно смотрит в мою сторону. Знаю: злит меня. Она давно любит (и очень сильно) мою школьную кудрявую шевелюру. Л. - умная, хорошая, честная, но мне она не нравится. Сон раскрепощает. Никогда не показывал Л., что дружу с ней, но не обожаю. Думаю: «Врут. Дружба между парнем и девушкой возможна. С первого класса дружу с Л.. А вот ее «занесло» - втюрилась. Что делать? Подло ухмыляюсь в вопросительные глаза гуляющей с нами девчонки. Вижу: они наполняются тяжелыми горькими слезами. Злорадно думаю: «Вот дура-то. Плачь - не плачь, люблю другую». Неизвестный здоровяк ничего не чувствует, веселится: «Здорово! Наплясались, сели под утро на поезд и вот - в Москве». При этом доверительно, намекая на случившуюся интимность, толкает бедром стройную Л.: «Э-э, - думаю, - как далеко зашло. Знаю: из-за меня». Накатывает еще волна наслаждения: «Вот, довел девушку, а причина страдания - я».
Вот тут и появляется И.. Чтобы Л. не разрыдалась, бодро вскрикиваю: «А вот и он! Ты как здесь, дорогой?» И. отпускает коляску на полозьях, бросается обниматься. Мы, старые друзья, радостно смеемся, целуем друг друга в щеки, в голову. Слезы Л. высыхают. Неизвестного И., конечно, не обнимает, но спрашивает: «А это кто?» Л. церемонно подводит здоровяка к долговязой фигуре И.: «Знакомься, это - неизвестный». Деликатный И. не может скрыть мгновенно промелькнувшего смущения: «Ну, вот. Несчастная Л. Допрыгалась. Ведь балдеет от Моляка. А ему - плевать. Вот, от обиды, меняет одного хмыря на другого. Эх, Моляк, Моляк! Девка - золотая, а он…». Понимаю ход мыслей друга, с легкой обидой спрашиваю: «А это кто ж такой, в коляске?» И.: «Мой наследник. Снимаем с женой комнату в Кривоколенном переулке». Л.: «Когда же женился? Почему не пригласил?» И.: «Вот, чем оканчивается неожиданно вспыхнувшая страсть. Страсть проходит - дети остаются». Неизвестный ржет. Л.: «Мы, И., так воспитаны. Детей не бросаем. А ведь есть негодяи. Любишь - не любишь, а малышей растить надо. Вон, какая коляска у «плода любви» красивая. Прямо карета». Все окружаем посапывающего малыша. И. аккуратно приоткрывает пеленочку, чтобы малышу легче дышалось. И, с нежностью: «Гэдээровская. Всю ночь в очереди стоял».
Проснулся. Тепло. Уютно. С головы стянул шапочку. Дышится легко. Урчит телевизор. М. смотрит на ОРТ фильм, в котором Садальский играет следователя-негодяя. Волосы у актера причесаны, на носу тяжелые квадратные очки. - «Вставай, давно жду, когда проснешься. Забыл, что ли? Идем в Инженерный замок. Там - Паоло Трубецкой».
У мамы завтрак готов - оладушки со сгущенкой. Пью чай, рассказываю: «Странный сон. Москва. Тихо. Мягкий снег, и И. с маленьким сыном. Огромный город, а мы встретились. Договаривались как будто. Но вышло-то случайно. А коляска у него наша, гэдээровская, в которой М. возили. А он врет, что ночью в очереди за ней стоял».
Мороз - за двадцать пять градусов. И - влага. Холод так расчистил воздух, что никаких снежинок не осталось. Если и летало что по небу, то осыпалось. Дома, деревья - в прозрачной четкости. Похмелье. Плохо. Перетерпел, и разум, прояснившись, стал спокоен и чист. Послепохмельная чистота, пришедшая от многоградусной жидкости стужи. А на набережной Невы ветерок - урывками. Перебежками. Взивается, не успевает «проскакать» и ста метров, как его прихлопывает холод. Сворачиваем в Гороховую улицу. Мраморный дворец, а во дворе, перед парадным входом, странный памятник Александру III скульптора Трубецкого. Еще один наш бросок - и вот он, «надраенный» мелким снегом, полыхающий дворец Павла I.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 131

Империи хранят не только картины, скульптуры, ювелирные изделия, монеты. Войны беспрерывны, материальные свидетельства сохраняются тщательно, даже лучше, чем артефакты искусства. Первая Мировая интересует все больше. Родственница Павла Третьякова (жена брата, если не ошибаюсь) упорно припасала все, что связывало Россию с войной. Упрашивала царя разместить хранящиеся свидетельства всемирной бойни в специальном комплексе зданий. В тысяча девятьсот одиннадцатом Ратную палату начали возводить, в одна тысяча девятьсот тринадцатом закончили. Третьякова подала идею: создать галерею портретов русских героев, прославивших Севастополь, русско-турецкую войну, Порт-Артур. Когда вспыхнула Первая Мировая, в музей начали поступать экспонаты новой войны.
Дверь, ведущая в палату, из кованого железа с деревом, крылечко сказочное, будто с рисунков Билибина. Перед зданием раскинулась площадь с несколькими легковушками. Вокруг - озера в оврагах, укрытых льдом, черные деревья.
Заскочил внутрь. Отреставрированные стены со сводчатыми потолками, маленькими окошками, забранными толстыми прутьями решеток. По правую руку массивный деревянный прилавок из коричневой древесины. Книги по истории первой великой войны. Подарочные издания с историями царских воинских подразделений: кавалерия, гвардия, авиация, бронетехника, артиллерия, пехота. Труды по истории Академии Генерального штаба России. Отдельные исследования жизни полководцев: Эверт, Щербаков, Легицкий, Сахаров, Каледин, Танненберг, Брусилов, Алесеев. Много изданий о царе Николае и его роли в войне. Русский флот. Дипломатия. Книги замечательные, дорогие. Набор оловянных солдатиков ручной работы. Фигурки стоят больших денег. Карты.
Сидят два мужика с усами, в сдвинутых на затылок папахах, в шароварах с лампасами, коротких хромовых сапогах. У одного на мундире газыри. С улицы входит краснощекий парень, который в электричке вызвал у старухи истерику. Казак, что без газырей, приветствует вошедшего: «Серега! Задержался! С Васей решили, что не придешь, придется дежурить за тебя ночью. Принимай пост!» Нам казаки говорят: «Опоздали. Через пять минут закрываемся, завтра приходите». Уже не приду. Придется ждать весенней поездки. Говорю: «Жаль. Хотел про Брусиловский прорыв что-нибудь новенькое увидеть. Он спровоцировал революцию. Был бы успех - задержался бы переворот!» Одетые в казаков молодчики вскинулись, машинально схватились за короткие рукоятки нагаек. Появился Серега в галифе, высоких сапогах, фуражке с низкой тульей: «Сергей Иванович, - бросились к нему ряженые, - эти говорят, что революция из-за брусиловского сражения началась. Да, мы спасали наших друзей - итальянцев от австрийцев, французов от англичан на Сомме и под Верденом». - «Те, что нас эти «друзья», сейчас «коллеги», обзывают дикой сволочью, врут, что медведи на улицах Москвы бродят», - с вызовом бросил В., уже, когда мы ретировались за дверь. - «Зачем нервничаешь? - спрашиваю сына. - Видишь же, что шваркнутые. Какие сегодня казаки в Питере! Мусор в головах - царь-батюшка, скоты-большевики, единая и неделимая».
Хрустит под ногами снег. Минуем царские конюшни, теплицы. В парковой ограде отыскиваем калитку. Парк спит. Голубой лунный свет, сны, растворенные в нем. Если у людей они внутри, то свет, вобравший видения, выплескивается наружу, разгоняя тьму. Далеко, в конце широкой аллеи, высится краснокирпичная башня средневекового замка-игрушки. С маленьким В. облазили развалины, исследуя подвалы и уголки неповоротливого здания. А теперь в окнах огоньки. Башню отреставрировали. Внутри - чучела лошадей, покрытых латами. На них восседают рыцари, закованные в железо, с причудливыми шлемами на головах. Витрины, заполненные шпагами, саблями, мечами, кинжалами. Старинные ружья с прикладами, украшенными резьбой, перламутровыми вставками, слоновой костью.
Пожилая женщина в форменном халате простуженным голосом сообщает, что Арсенал закрыт, но можно посмотреть экспозицию (она - постоянная) завтра, с десяти часов утра.
В., по дороге к Екатерининскому дворцу, спрашивает: «Папа, а знаешь, на войне погибших от шока больше, чем от ран. Видимо, душа есть, если от ее ранений народу гибнет больше, чем от телесных увечий».
Вышли к катку, устроенному между Екатерининским и Александровским парками. Громкие звуки старых песен: «Неси меня, олень, в свою страну оленью, где сосны рвутся в небо, где быль живет и небыль, неси меня туда, лесной олень». Площадка ярко освещена гирляндами, а в мороз никто не катается. По дороге обратно В. вылезает в Купчино. Будет ночевать у Тарасовых.
Дома снова натягиваю шубу. Смотрю фильм с Мэрил Стрип и Фэй Хатэуэй, «Дьявол носит Прадо». Уже засыпая, урывками, пытаюсь досмотреть до конца «Последнего героя Америки» с Берджесом. Не справляюсь, отключаюсь, как тяжело раненный.

Питер. 28 декабря 2016 -7 января 2017. 104

На Камышовой улице, на автостоянке, что у реки, снег, упав на автомобили, не тает. Площадка похожа на больную кожу, покрывшуюся овальными волдырями. Въехал в ворота «Форд», и резкие следы протекторов напомнили сочащиеся следы от ударов кнутом. Резвятся взрослые с детьми, орут: «Ура! Новый год!» и пускают петарды. Между ног путаются, радостно лая, домашние псы.
Набрали номер. Седов дома. Внизу подъезда велосипеды, пристегнутые к батареям, коляски. Из лифта вывалилась большая компания - мужчины, женщины. Громкие возгласы разносятся по подъезду. Веселый дядечка целует в щеку даму в сдвинутой на бок норковой шапке, «истекает» доброжелательностью: «Мила, Мила, чего недовольна? Давай мириться…». Запах сигарет, духов, перегара.
Седов, открыв дверь, встал прямо, руки по швам, красная рубаха и штаны цвета кофе с молоком - все из джинсовой ткани. Специально «скроил» рожу, как у доктора Лектора Ганнибала при первой встрече с Клариссой Старлинг. В. хмыкает, довольный. Я обнимаю и целую друга, еще сильнее облысевшего с последней нашей встречи. Он держится с непроницаемым видом, не выдержав, смеется, и мы обнимаемся. Юра оживленно ругается: одиннадцать часов, а мы только приехали. Он два раза подогревал курочку. Фальшиво извиняемся, понимая: от города хотим брать все, в том числе и за счет ближайшего друга. Натянув шерстяные носки с оленями, бегу в зал увидеть - на месте ли фотография Самуэля: «Боюсь, - говорю через плечо Юре, - вдруг сменил школу, предал учителя, портрет выкинул. Квартиру твою без дядьки с лицом парторга сельхозпредприятия представить не могу». - «Здесь он, здесь, - отвечает Юра, - хотя с Самуэлем сейчас во многом не согласен. Школу сменил. В прежней не стало учителя, уехал в Румынию. Зато познакомился, ты знаешь, с Галюней. С утра приедет. Сейчас у детей». Галюню вспоминаю едва - увядшая красавица восточного типа. Кажется, психолог в художественной школе при Академии имени Репина.
Сочно поплыли звуки по залу: В. врезался башкой в металлические трубки, подвешенные под потолком. Буддийская давняя примета Седовского жилища. Там, в Катманду, трубочки печально звенят, колеблемые ветром. Теперь их колеблет башкой В.: «Звуки эти, - начинает Седов, - слились с такими же звонами по всей планете, унеслись в Космос. Будут жить вечно, играя и переливаясь в виде звуковых волн различной модификации. Придет срок - и наступит их преобразование в духовные звуки». - «Тогда и мне надо послать весточку в вечность, - заявляю решительно. - Пусть хоть что-то останется». Осторожно касаясь лбом потолочного ксилофона. В., учуяв метафизическую волну, рассказывает: «Мы на «Викинга» только что ходили». Я: «Русофобская стряпня. Кто такой этот Нестор-летописец? А «Повесть временных лет»?. В основе «канонические» списки: Лаврентьевская, Новгородская Первая, Ипатьевская. Были же десятки списков. Потомки Мономаха сохранили три основы. Зловредные поляки все представляют иначе. Татищев говорил о польских вариантах, и его обвиняли в фальсификациях. Была радзивилловская летопись. История почище Ветхозаветной, а этой «кухней» славяне, занимаются мало. В начале века был Шахматов. Советский академик Рыбаков. Лихачев рассчитывал «отсидеться» за филологическими изысками в кровавые времена диктатуры пролетариата. Но история народа, изложенная на определенном языке, - важнейшее политическое оружие. Его будут, по мере загнивания истории, использовать все больше. Вот Рыбаков населял различные области так называемыми русинами. Остров на Дунае…». - «Все, - заявляет Седов, - курочку в третий раз греть не буду».
На кухне чисто. В глиняном кувшине несколько еловых веток. Серебряные шары. На столе - запотевшая бутылка самогона, фирменный холодец, хрен, редька, винегрет. На овальном блюде, под крышкой, жареная курица с картошкой.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 96

Карповка - река непростая, извилистая. Взята в гранит. Мост через нее крут, но трамваи, хоть и с напрягом, одолевают его. У берегов - тонкий ледок, покрытый снежком. Середина открыта. Вода черная. Барахтаются утки, некоторые выбираются на лед. Если идти от станции метро «Петроградская», справа, за Карповкой, дирекция Ленинградского телевидения. Слева - Иоанновский женский монастырь. Сооружение напоминает огромную игрушку, собранную из конструктора «Лего». Детали - светло-серые. Архитектор Никонов желал сотворить нечто в византийском стиле. Получился внушительных размеров сундук. Сам гражданин Сергеев (Иоанн Кронштадтский) освятил это не совсем удачное сооружение. Наступал двадцатый век - сложный, беспощадный, странный. «Движения» предпочтений интеллигенции и обывателей до сих пор малопонятны. Выяснилось: Россия - страна европейской культуры. Но не западной, окатоличенной, а восточной, тяготевшей к древнегреческому укладу. Выходила ненависть христиан-европейцев к христианам-европейцам. Загадка Первой Мировой, Великих русских революций. «Вздыбилась» история. Появились странные типы, умевшие гадать по историческим «разломам». Деятели скользкие. Таков Иоанн, обладавший таинственной силой воздействия на массы неграмотной, темной публики. Женщины всех сословий боготворили дядюшку. Тот, женившись, в первую ночь объявил Елизавете, новоиспеченной супруге: «Будем, как брат и сестра. Не коснусь тебя». Девушка не ожидала подвоха, жаловалась на чокнутого муженька настоятелю Андреевского собора в Кронштадте. Отец, жалея дочь, попавшую в дурацкую ситуацию, жаловался на недоделанного зятька начальству. Начальство «давило» на Иоанна - сделай девушку женщиной. Тот - ни в какую. Матушка-девушка Елизавета, как рассказывают почитатели, смирилась. Женщины России (а дамочки всегда охочи до таких штучек - не достался мужик девушке, даже жене, так, может, не то, чтобы мне достался, но ко мне-то мужичок стремится). Мужское население (за редким исключением), прослышав про «духовный подвиг», крутило у виска пальцем. Большинство женщин будут попика, воздержавшегося от первородного греха, хвалить, любить, почитать. Иоанн Кронштадтский обладал огромной силой влияния на субъекты слабые, придурковатые, зависимые (на знаменитых коллективных исповедях лечил от запойного пьянства). Сразу определял, кто поддается его влиянию. Если чувствовал сопротивление сильного человека, моментально терял к нему интерес. Лев Толстой церковника-реакционера, основателя «Союза русского народа», «раскусил» сразу. Поп простить не мог Льву Николаевичу моментальной оценки. Личная неприязнь дополнилась показным презрением отца Иоанна к интеллигенции. Дай власть нехристям - Россию развалят. Цари благоволили мракобесу. Отпевал гражданин Сергеев, соборовал царя Александра III в Ливадии. Но русского пророка из отца Иоанна не получилось. Пришло «кривое», как Карповка, время капитала, в том числе и духовного. Актерствовал гражданин Сергеев, умело распоряжался «капиталом» влияния на истеричную бабскую публику. Вот и склеп себе царский спроектировал и сделал еще при жизни. У живого – ни одной женщины. У мертвого – тысячи.

Питер. 28 декабря - 7 января 20917. 67

Бюст, контурно отображающий облик Антона Павловича, помещенного в середине буфета, беден. Бетон, будто бы валявшийся на берегу моря, покрылся белым налетом. Представьте - серо-белый Чехов. Драматургу вместо пенсне приделали тонкую проволочку. Строительный материал с хлипкой железякой олицетворяет авторский театр. Мол, слепили писателя из бетона (Эрзя любил и этот подсобный материал). Из сочинений классика слепим, чего душа пожелает.
Фотографирую возле бюстика В. Он говорит: «Чехов удивлялся: пишет комедии, а все плачут. Кто-то решил на небесах выбрать не ту фигуру для изложения истины. Человек, писавший юморески, неожиданно заговорил «голосами». Пророки впадают в транс, хорошо излагают, очнутся, ничего не помнят». Дополняю: «Может, гордыня. Говорил Антон Павлович, что обыкновенное счастье - пошло. Скрытый бунтовщик - все насмехался. Юмореску превращал в манифест невиданной силы. Знал - и позерствовал». По стенам, на картоночках, без рамок, - фотографии артистов. Их много. Словно не бывший драмтеатр Ленинградской области, а академическое заведение. Просто богадельня актерская. Портреты - в ряд, но собраны в гармошку. Длинный черный «крокодил» растянулся на стенке. Опять же, в районе буфета мастер с небритым лицом страдальца. Прямо под ним, углом, выпирают изображения героев сериалов - Лиза Боярская, Даниил Козловский. Даниил на фотографии вышел неудачно. На экране - молодой ковбой, похожий на Клинта Иствуда пятидесятилетней давности. Здесь же - целовальник из дорогого трактира. Личико круглое, сытое. Возьмите Вайнону Райдер, чуть подсушите на огоньке экстаза - вот вам Лиза Боярская.
Удобно: дверь в туалет открывается в ту и в другую сторону. Зайдешь в заведение, а дверь еще долго, как маятник, болтается туда-сюда. Белая, захватанна руками, серая в центре. Все равно – «прикольно».
Театрик - храм одного спектакля и прилепившегося к абрамовской книжке преподавателя режиссуры. Напротив работников театра съемки репетиций легендарного коллектива. Свидетельства мучительного труда неугомонного Льва. Записи, что были сделаны в ходе давних репетиций, не просто приклеены на картонках - взяты в рамочки, под стекло. Благодарственная речь Додина в честь Абрамова. Добрые пожелания Федора Александровича Льву Абрамовичу.
Зал черный, тесный. Балкон навис безобразной челюстью. Задник сцены не прикрыт. Неудобно, как в хирургическом отделении при операции по удалению чего-нибудь ниже пояса. Кресла поставлены в невыносимой близости для людей с больными коленными суставами. Упрется старец ногами в переднее сиденье и взвоет от боли. Ближе к сцене, где цены наиболее высоки, сиденья хитро выдвигаются, и филейная часть резко отъезжает назад. С трудом, но можно разместиться. В проходе (а он всего один) выставлены легкие стульчики с изогнутыми спинками. Седалище - тонкая фанера. Ножки стульчиков худенькие, кривенькие. Сел ради интереса - скрип пошел по залу. Хозяева помещения уверовали в святую силу искусства - увлекутся пьесой, очаруют актеры, они и забудут, что расселись на хламе. Если пожар - погибнут многие, если не все. Впрочем, Додин разумно циничен. Нет, с любой властью (с красными, с белогвардейцами) воевать не собирается. Поставил «Чайку», и где-то во Флоренции сказали: ничего более пессимистического не видели. Вся советская литература - битва Чивилихиных с Радзинскими. Додин же разрушает устои и антисоветчика Искандера, и почвенника Залыгина. Черные крестьяне, получившие образование, нанесли удар по Советской власти сильнее, чем либералы и окололитературные дамочки. Они - кто? Прослойка. А крестьянин - ведущий класс, за счет которого страну отстроили, войну выиграли. «Сам народ виноват», - вещал Абрамов. Да не сказал, перед кем. Нового на селе ничего не придумали. Все тот же кулак (про него по телику, в конце 80-х, орал Черниченко). А он, вот он - спелый огурец - Геха-Маз, наживающийся на угасании родного села. Одна бабка Соха (не Сытин!) у него в привычках и осталась.