Category: искусство

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 4

Не люди, а природа намекает. Иногда вкрадчиво шепчет. Может «звиздануть» дурню в лоб: «Просыпайся, дурак!» Умен человек, а силы небесные давят тяжелым обмороком дождя месяцами, задувают снегами. Умненький взвоет и, вместо изящной мысли, «слетит с катушек» (я про эстонцев и лопарей). Недальновиден, ленив математик, но под сенью сочных пальм воспарит духом, кое-чего полезного накропает. Случается наоборот (Бергман с Гамсуном). Не человек жарит яичницу природы, а природа палит слабый человечий мозг и так, и этак. Важные вещи «проскакивают» без следа, но вот цепляет разум глупость - и покатилось. Практическое значение искусства - защитное. Объективные силы, как океанские волны, бьются об островок цивилизации. Человек, словно волнорез, выдвигает наперекор художественные слова, точный расчет и (не живопись!) - архитектуру. Отражение внутренних образов в дереве, в камне, несет хоть какое-то спокойствие. В 60-70 годы двадцатого столетия планировали не здания, а города. Многоквартирные дома-муравейники из бетонных плит в отдельности ничего не представляли, но были экономны. Но общая планировка всего городища, устроенного в чистом поле, являла великолепный образец простой красоты и железной целесообразности. Десятки городов, возведенных советской властью, впечатляли учетом санитарных норм инсоляции и продуваемости свежими ветрами. О таких городах мечтал Нимейер. Город из простых конструкций требовал знаний во многих областях. Поселение, как целое, гораздо эффективнее обороняло человека, бултыхающегося на границах бесконечности внутренней и внешней. Лично мне удобно было сидеть в стандартной комнате, за рабочим столом массового производства, на жестком стуле. На таких сидело полстраны. Лишь бы книга, которую постигаю, не была глупой. Нимейер и академик Лагутенко умнее Оруэлла с его «Скотным двором». Роман «1984» на холодных ветрах человеку не поможет. Читаешь подобные вирши, чувствуешь - падать в пропасть гораздо страшнее, чем без чтения манифестов всеобщего поражения. Противоречие - вот истинное испытание.
Москва - страшная «окрошка» архитектурных стилей, направлений. Серое небо «поет» в унисон с серым асфальтом. Он, как селедочное масло, застил толстым слоем, размазанным по поверхности гигантского города-салата. О, эти облака! Кто-то рвал их гладкую шерсть, и чудище еле выползло, в клочках и обрывках. Неспокойно. Тоскливо. Идет битва. Ты никому не нужен, переминаешься с ноги на ногу. Что победа истрепанных облаков, что одоление ветровых ударов - ты проигравший. Тебе безразлично, кто будет разбираться с тобою в конце. Разберутся так, что не останется мокрого места. Город не поможет.
С одной стороны, в белой многоэтажке, магазин пищевых странностей, «Перекресток». На противоположной стороне Полянки - трехэтажный домик. Мемориальная доска. То ли жил железнодорожник Калинин. То ли выступал «Всесоюзный староста». В этой сумятице быть спокойным! Изобретать! Планировать! Остаться бы в светлом уме.
Камень асфальта, разваливающийся камень неба. Перетирают сознание в муку, оставляя грубый помол иррационального. В России (если о незамеченном важном) язычество не сломлено православием. Противостояние продолжается. Тягучий клей Ярила на века обмазал разум северного человека. Как ни посмотри, а железнодорожник Калинин с адвокатом Ульяновым мощную секту представляли. С их точки зрения, всякая религия - сектантство временное, зацепившееся удачно за правящий слой, обслуживающих, «князей мира сего», стряпчих («политологи»), соответствующей организации (церковь) и различных видов искусства. Язычество дало христианству неисчерпаемый запас энергии. «Мотор» христианства пожирает этот источник, движется за счет него, да еще и «борется» (якобы) с ним. Чушь! Не борьба, а имитация. Без язычества (того же марксизма) ни одна секта не смогла «ехать» долго.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 3

Платформа серая. Высохла так сильно, что хочется пить. Даже назойливых таксистов мало. Поворачиваю налево. В кафешках скучают продавщицы, обряженные в кокошники. Небо поражено расслоившимися облаками, словно болезнью. Небесное личико зеленоватое, как у залежалого трупа. Собираюсь в Марфо-Мариинскую обитель. Вероятно, поможет, высшие силы раздуют облака. Надежда слабая. Деятельность людская, как показала история, лжива. Преображаются и формы, и явления. «Мелко плаваем», искажая воспринимаемые человеческим глазом впечатления зрительного порядка. Помогают пластические виды искусства - архитектура, скульптура, живопись. Есть дядьки, доказывающие философский характер «высказываний» масляной живописи. Отчего Микеланджело не увлекался живописью, но посвятил себя архитектуре и скульптуре? Потому что формообразование человеческого зрения и архитектурных затей наиболее таинственно. Даже музыка не столь загадочна. Она дает идею, понятную сознанию. Бурное море. Страх. Страдание. Безумие. Наконец, бессмертие. Зачем купол собора Святого Петра Микеланджело спроектировал под нужды богоугодного заведения, зачем именно таким, мастер не мог объяснить до конца сам. Сотворение не полнокровного образа природного объекта, но слабенького отражения глазом лишь части данного в восприятии. Объяснения идеи нет, конфликт налицо. Выпукло воплощен он в архитектуре. Человечество пленено античными образами, а эти образы расплывчаты.
Спустившись на станцию Боровицкая, заплутал в пустых беломраморных коридорах. Проходы со станции на станцию широки, потолки низкие. Плоские невысокие ступени. Кажется - навечно. Но ведь и 70-80 лет назад архитектурные формы числились в вечных. Вот в торце станции круг. Мозаика. Стройные молодцы радостны. У свежей женщины в руках веточка. Мужчина держит на плече ребенка - мальчика, напоминающего дитятко сатаны из «Сердца ангела». Потусторонний негритенок у Алана Паркера сидит на руках молоденькой дочери знахарки Элизабет Прауд. Пальчиком показывает на контуженного солдатика Гарри Ангела. Глазищи желтые, зрачки сужены до точки, как у любителя опиума. Фильм Александрова «Цирк». Тоже малыш-ниггер и Любовь Орлова, изображающая циркачку Мэри. Непонятно, кто держит алое полотнище, колышущееся за спинами молодой семьи.
Колени ломит, когда поднимаюсь из подземелья. И архитектура зыбка. Слишком мало дает прочных образов. Парфенон. Пирамиды. Луксор. Собственно, все. Когда космические ветра слизнут человечество, ожившие пришельцы (если их заинтересует солнечная провинция) постараются «прочувствовать» сохранившиеся артефакты в количестве десяти штук. О масляной живописи и речи не будет. Какая там философия!
Упираюсь в гряду многоэтажек. Торчат, как фарфоровые челюсти американских звезд. Вокруг «разбросаны» вылизанные реставраторами двух - трехэтажные домишки. Желтые, розовые. Станция метро «Полянка». Раньше тут - болотистая местность, село, заливные луга. Отсюда и название. Сады. Огороды. Селились стрельцы. Ремесленники. Прекрасные бочки делали. Как в бане без ушата, шайки, липового ковшика! Первый этаж советской многоэтажки (вот, где не было идей, что формировало у столичных обывателей безразличие к любым убеждениям) заняты книжным магазином «Молодая гвардия». Улица Полянка кривовата, как и все в древней русской столице. В Ленинграде Петр все делал по-научному. Православные храмы - и то на западный манер. Католические храмы. Лютеранские костелы. Молельные дома неведомых сектантов. Не русское все. Но там «не наше» взято «в систему». А в Москве - не по-грамотному, а по «щучьему велению»: беспутно, безалаберно. Хаос архитектуры всасывает и меня, гуляющего без руля, без ветрил, путаника.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 140

Меня и В. очередь в раздевалку, как разбушевавшаяся река топляк, вынесла к двум здоровым билетерам. Не пожилые тетушки, а крепкие молодые люди в черных пиджаках и галстуках-бабочках. За их спинами маячил парнишка в свитере и рваных джинсах. Голос тонкий, но очевидно - распорядитель. Грудью уперся в перегородку, задыхаясь, сипел: «Молодой человек! Подойдите!» Не реагирует. Мужчины в добротных пальто, чуть поддатые, праздничные дамы (хорошие духи, коньячок) протискивались культурно, ругани не было, а только возгласы: «Ай! Ой! Осторожнее! Ну, давайте же аккуратнее!» Тонкоголосый самоуверен. После третьего обращения медленно подошел: «Что у вас?» Напустил уверенности, презрения к просителю. Наконец, снизошел: «Что у вас?» - «У меня - ошибка, - стальным голосом начал я и - поперхнулся. - Так вот. Билеты, случайно, посчитал, на сегодня, а идти - завтра. Цена - та же. Хотел бы увидеть Лескова именно у вас». - «Нельзя: видите - посетители. Места разобраны», - цедит молоденький. Набрался храбрости, как когда-то поступил Е. в цирке: «Но я - депутат. Из другой республики. Просто посетители останутся в Питере после спектакля. Я же завтра уеду. Что расскажу в Чувашии?» - и вытаскиваю, раскрыв, удостоверение: «Депутат, - выпучил глазки парень. - Да у нас этих депутатов…», - и осекся. В эпоху позднего путинизма, черт их разберет, этих народных избранников. Молча развернулся, скрылся в боковой дверке. Я при этом в спину ему говорил ясно и громко: «Учтите, жду». Без результата. Стал ретироваться. У дверей - В.. Переминается с ноги на ногу. Неожиданно останавливает пышная женщина бальзаковского возраста: «Кстати, из какой вы республики?» - шепотом спрашивает матрона. - «Из Чувашии», - с надеждой отвечаю ей. За спиной замаячил писклявый, пожирает нас заинтересованным взглядом. Осмотрев билеты, нам сообщают: места хорошие, но на завтра. Сегодня - приставные сиденья. - «Да ничего», - с энтузиазмом отвечаем на обнадеживающий шепот зрелой тети. Несколько пассов руками, легкие «знаки» охранникам-громилам, и мы оказываемся в помещении.
Второй звонок. В «Соломенной шляпке» Миронов исполняет песенку, которая мне очень нравится. Текст - Окуджавы. Про Мюзетту, Жоржетту Лизетту. Песенка служит приглашением в зрительный зал. Двести мест. И мы, блатные. Человек двести тридцать. Душновато. На самом верху, где особенно душно, нам приставляют в проходе черные стульчики. Моего сиденья хватает на ползадницы, как в маршрутном такси. Кресла круто сбегают вниз, к провалу квадратной сцены.
Декорация проста: все затянуто белой тряпкой, смятой, в складках. Вкрадчивый голос ласково вещает, что если телефоны не будут выключены, то заработает система, и батарейки будут немедленно разряжены: «Как в современных подлодках», - со знанием дела произносит В.. Тот же голос, шипя, грозит страшными карами, если кто-то скрытно будут вести фото- и видеосъемку. - «Молодец, Фурман, - продолжает В., - нагнал страху. Лучшая реклама. Какая система шумопонижения в этой теснотище!» Запугивание на некоторых действует.
По краям потолка полукруглые люстры (вряд ли хрустальные). Лампочки в них, при словах о разрядке батареек, зловеще набрякли желтым (а до этого сияли белым). Потом медленно погасли.
Фурман оказался даже более нерешительным, чем Лев Додин. У Лескова взял малозначительный рассказик из ранних. Актеры не играли, а придуривались великолепно, но заменить в спектакле Лизу Боярскую или Даню Козловского Фурману не удается. Все-таки не цирковые ребята. Уровень выше, чем у работников арены. Шустро «давать» классику, упираясь в школьные сочинения, неприлично. Но в заведении этого не понимают. Вернее, понимают слишком хорошо. Публика смеялась там, где нужно смеяться, грустила, где показывал режиссер. Нет - театрик Додина решительно лучше. А здесь увесили стены фотками в дешевых рамках самого худрука, а также худрука в обнимку с Васильевым, Ульяновым, Ширвиндтом, Розенбаумом, Райкиным. Изобразили что-то вроде комнаты Андрея Миронова. Старое пианино, старый стульчик. Впечатление - все пыльное. Провел пальцем - чисто. Но все равно одинокое и заброшенное. Татьяна Москвина, видимо, была неправа.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 139

Гении, занимающиеся производством безделиц. Страна, чье существование напоминает фарс. Развитие, требующее большой крови. Проблемы - такие же огромные, как территория государства. И главное - постоянно чахнущие попытки добиться рационального. Какому государству мог понадобиться Ельцин! Как с восторгом можно «принимать» экзекутора Гайдара и прощелыгу Чубайса! Не лезьте с убогими «рыночными» поучениями. Получится средневековье, древний разврат и смертельное пьянство. Николай Семенович, как Фома неверующий, «смазав пальцы» своеобразной русско-татарской речью, копошился в ранах родной стороны. Фома убедился, что Иисус - это Иисус. Лесков же изведал монстра-Русь. Ужаснулся. Выдавал «свидетельства» кровавой потехи, ниже которой нельзя было «поднырнуть» с европейскими пыточными инструментами. Европа мучается по-своему, а мы - по-своему. Не цивилизационная разница, а принципиальное несовпадение ужасов. Наши дикости иные. Уж как Хайнеке ни пытается доказать обратное, как ни «пыжится» Ларс фон Триер, не получается - кровь-то ненатуральная. Сигарев (режиссер средний) переплюнет обоих «не раз».
В Фурмановском «балаганчике» (на двести посадочных мест) Сигарева ставили, и его пьеса идет. Редкость. Еще Серебренников из «Гоголь-центра». Но у Кирилла преобладает эпатажный секс (что всегда используется, когда сказать нечего) да откровенный цирк. Какое убожество фильмы неординарного мальчика! Сто раз жевано-пережевано: школьник решает жить по библейским заповедям. Кончается плохо. Повторяю: старые трусоватые комедианты, имитируя деятельность, «насилуют» по сто раз к ряду хорошо известные классические произведения. Подозревал подобный подход и у Фурмана. Но, все-таки, Лесков - один из лучших отечественных писателей, не сраженный (как Горький и Андреев) пиаром. Времени у классика не было болтаться по Крыму с Шаляпиным и Коровиным. От ребят (Бунина, Соллогуба, Мережковского, Чехова, Андреева) веяло разлагающим душком «публичности» (мало сделали, а фотографий и газетных рецензий насобирали кучу). Толстой сопротивлялся, да в старости ослаб, полюбил портреты, бюсты, скандалы, кино- и фотосъемки. В конце и вовсе выкинул «фортель», окончательно измучив своих женщин. Если просмотреть географию странствий, то мода на «интеллектуальное» бродяжничество, маршрут похождений Лескова и Горького совпадают. Выйдут из городка, сядут у костерка с биндюжниками, в книжечки записывают, словечки необычные выспрашивают. Алексей Максимович усвоил, по отношению к старшему собрату по литературному цеху, мудро-покровительственный тон: мы, мол, ценим, но здесь вот и здесь мастер был неправ. Но Николай Семенович - более крупный мастер слова, нежели Горький. У него нет дешевых «штучек-дрючек». «Человек - это звучит гордо» - талдычили нам в школе. Не акцентировали внимания на том, что знаменитую фразу произносит карточный шулер Сатин. При этом (так в ремарке) рукой Сатин выделывает двусмысленные волнообразные движения. А Актер-то, после «тирады о человеке», повесился. Чуткие гнильцу чувствовали. Ницшеанство «Макара Чудры» (первый рассказ и - мгновенный всероссийский триумф) приветствовали. Босяка-самородка привечали. Сам Милюков поднимал торжественные тосты за «новую писательскую надежду России». А скандал Пешкова с Парвусом? Приходил «Максим» домой к жене, говаривал: «Ну и сволочь же меня сегодня чествовала». Брели по Руси проводники, следом пошли ученики.
Обязательно нужно посмотреть, что у Фурмана, в модном заведении, сотворили с Лесковым. Постановщик больше работал на себя и уже привычно трусил или отдал дань великому мастеру слова? Такая досада! Даты перепутаны. Но прорываться необходимо.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 136

Что русский портрет? Прием - параболическое отражение действительности. Сначала, до Петра Первого, грубые гражданские лики. Бояре в тяжелых шубах, с остолбенелыми, плоскими ликами. Практически нет женщин. И что это за «прелестницы», если представлены на обозрение! Кокошники, щеки, натертые свеклой. Ни груди, ни талии. Но и за таких «мамок» бились смертью дядьки, скинув армяки, расшитые серебром, оставшись в холщевых рубахах. Подписи: «Неизвестный художник». Думаю - очень даже известный, как Барма и Постник. Боялись. Не иконы, чай, рисовали, а следовали боярскому заказу. Просить нарисовать себя, бородатого, в меховой шапке столбом, то же самое, что на людях голым ходить. Писали для закупоренных хором, для своих, для душных спален. У латинян - по-другому: надписи ставили на видных местах. Вседозволенность уже бушевала: заплати мазилке - он тебя в образе Иосифа Аримафейского изобразит. И все голышом. На севере, в Германии и Нидерландах, тела жилистые, пронизанные четкими, несимметричными линиями. Юг (Италия) - правильная перспектива, пропорции, хорошо изученная анатомия тела. И всюду великое слово «я», расцветшее философскими смыслами у Фихте (абсолютное «Я»). Объединяло европейцев многовековое строительство соборов (Кельнский строили восемьсот лет). Разница в воспроизведении перспективы, различные пропорциональные системы, иной климат разделяли и без того не холодную Европу.
Империя Каролингов как идеал. Оттон, Карл Y, Наполеон, Генрих Птицелов, де Голль, тот же Гитлер, старались поставить «старушку» под единое начало. Помешала колониальная политика и великие географические открытия. Устремились за Атлантику, в Африку, Индию. Восточные славяне поначалу ходили на Царьград. Потом затею оставили. Земли - вон сколько. Двинули на Север. Классических колоний не заводили.
Продвинутые евроспейцы не стеснялись (что дворяне, что мастера) знать вековую родословную, как в Пятикнижии. Ян Боссарт учился у Герарда Давида. Давид - у Мемлинга. Тот обучался у Рогира ван-дер-Вейдена. Этот - у Робера Компейна. Вейден воспитал Косме Тура, Мантеньи, творивших в эпоху Кватроченто. Только после Петра стали иногда метить портреты. Рожи все одно корявы. Сам Петр с плоской нижней челюстью, усиками, вдавленным ртом. Неизвестно откуда «вылетел» хромоногий. Шепнул: «Известные рисуют портреты известных. Репин по-хохлацки, хитро улыбается, как целовальник в чайной, а здесь, смотри - «нормальный мужик». Европейцы мучились с расчлененностью, всегда с тесным пространством. У нас все на своих местах. Бога нет, но есть мастеровитость, данная Зарянко и Лосенко. А еще академиком Басовым». Придурковатость с лиц сползла, и Репин рисовал разночинцев. Вот молодой человек, композитор Глазунов. Вот Ге рисует Салтыкова-Щедрина. А Крамской Христа пишет. Вполне приличные изображения товарищей. Моллер рисует Гоголя в распахнутой рубахе, толстолицего, красногубого. Психи - они такие, то мгновенно толстеют, то бродят худые, как скелеты. Моллер Николая Васильевича окончательно «залечил».
Нижняя часть параболы преодолена, пошла вверх, к русским академикам, держались прилично передвижниками (Ярошенко, Маковский, Савицкий, Шишкин, Смирнов). Хорошо раскупались (Каторбинский, Семирадский). Позже, как и положено по Гегелю, вернулись в исходное положение. Только на ином уровне - Дейнека, Самохвалов, Петров-Водкин, Кончаловский. Остроумовы - Лебедеву: бабушка, блин, неопрятна, в шапчонке, напоминающей беретку с перышком. Врачи, полководцы (Герасимов), журналисты, рабочие, крестьяне, военные, летчики. Все грубо, броско, забористо, будто бы торопливо. Мало солнца. Деловые осенние дни. Суровые героические снега. Люди боятся академизма, света. Если солнце, то вкупе со значимым событием (День великой Победы). Красивую девушку изобразить, подобно Фрине Семирадского, - нельзя. А ведь мастера-то великие, ведь могли. Скрытая идея «просвечивала» с каждого полотна: искусство, коли нет сверхъестественного идеала, само в себе несло смысл. В нем, как в раковине, упакованы кругами линии художественного развития. В дальних залах, уже на фотопортретах, раскручивалась спираль – беспалый Ельцин вот-вот прихватит Горбачева культей за горло. Тарковский, Солженицын, Высоцкий, Сережа Курехин.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 135

У Бальзака художник Франхофер рисует «прекрасную Нузезе» («Невидимый шедевр»). До импрессионистов-авангардистов еще долго, а Бальзак собрал их «манифесты» и в лице Франхофера дает «выжимку» того, что ждет искусство в ближайшие 50-70 лет. Задача глобальна: не Бога дополнять, а превращать художественное творчество в инструмент создания особой реальности, независимой от повседневности. Это - раз. Созданная творцами реальность должна быть «подвижна», а не стыть в привычных рамках академизма. Это - два. Итог - выдуманная реальность должна быть божественно хороша и за счет этого менять убогое прозябание обыденности. Три. План, как план. Таких бизнес-проектов в Интернете найдешь множество. Погублено конкретикой (хорошо было на бумаге, да забыли про овраги) и суетливостью «строителей» новой жизни. Говорили: «Искусство - царство истинной свободы, художественность мешает, требует трудовых усилий». Не учились серьезно (как Трубецкой), а творили «на кончиках пальцев». Реальность оказывалась сильнее, гоняла «творцов» по углам. Свобода превращалась в своеволие. Говорили: разночинцы-народники. А обратная сторона явления? Бунт, экстремизм, всеядность, террор. После 1861 года народилось поколение непосед, которые (пусть только в духовных исканиях) болтались из страны в страну (Волошин, Трубецкой, Муратов), из края в край (Горький, Лесков).
Нетерпение. Десятки миллионов появились на свет, сидели на заднем месте, не двигаясь десятилетиями. Незаконнорожденный Герцен - все по Европам шастал. Ставка на гениальность и быстрый успех. Появились «звезды» в современном понимании. Комедианты, циркачи. И - бабы какие-то (Сабашникова, Панаева, Тенишева, Гиппиус с любовницей Давыдовой, и дальше: Бутберг, Одоевцева, артистки Андреева и Книппер). Нет бы Трубецкому собак да лошадей лепить, безыдейно, как-то не предательски. Но, он же сиднем не сидел. Он медведем-шатуном в «художественно-бальзаковском идеальном мире» обитал. Взял - и слепил грузную фигуру Александра III. Лошадь - владимирский тяжеловоз. Странники перехожие - они ведь скоморохи. Издевался над конной статуей Петра Фальконе. Там - Гром-камень. Неудержимо, чуть ли не хозяином неба, несется державный всадник. Паоло (так на эскизе) в качестве основы берет тот же Гром-камень. Но, если Фальконе работал в манере Микеланджело (всадник рвался на волю из массы гранита), скульптор «перекати-поле» берет гранитную глыбу, да еще сверху давит тупой, неподъемной массой меди. Человек (и лошадь!) остановились в задумчивости: «А не «вплавиться» ли вновь в гранит, не двигаться, заплыть камнем навсегда?» Комиссия в ужасе от увиденного («Зачарованный всадник», «Комод на комоде», «Народ-раб»), гранитный пьедестал распорядилась убрать, скульптора на открытие характерной фигуры не пригласила, но сделала хуже. Камень наполнен неповоротливой, но «мыслью». Взяли тупой, гладко обтесанный прямоугольник гранита и засунули на него «символ», «формулу» русской империи. Трубецкой не видел, что не памятник сотворили, а манифест, страстно зовущий сковырнуть неподъемную тушу. Но он-то - частушечник. Позже приехал, сделал фото-сессию на фоне собственного творения. Стоит изящный европеец, в белом воротничке, с тросточкой, в котелке, с медным всадником, видимо, не понимает: уел Россию-бабу, так уел. К великой русской революции подошел не со стороны ленинской публицистики, организаторских талантов Троцкого, решительного Сталина, а совсем с другого бока - со стороны ерничанья и издевательской насмешки. Сделал для ее приближения не меньше, чем Бакунин с Лавровым. Так воплощаются итоги мечтаний бальзаковского живописца Франхофера. В развернутом виде европейский манифест «Неведомого шедевра» развернулся в соседних залах. Солидная выставка «Лица России» «вылепила» из множества портретов людей, населявших Россию в течение трехсот лет. Лик (в основном, мужской). Люди с портретов наблюдали, как за счет их изображений разворачивалась схема «манеры».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 134

Леонардо отказался от Возрождения как восстания. Было сложно. Работал на намеках, тайных знаках, хитрил, увертывался. И открыл «ворота» дворцового лизоблюдства. Микеланджело наблюдал, как гаснет великий костер, который провоцировал. Великое дело - работа вместе и рядом с творцом. Как же много Богом не завершено, и надо много и тяжело работать, чтобы хоть что-то завершить из задуманного Создателем! Сквозь «щели» незавершенного в жизнь просачивается Ад. Антихрист есть упущенное Богом. Бог дал и ему жизнь. Великий скульптор уразумел страшное: на Творца не надейся. Что сделал, то сделал, и больше на маленькой земле ничего не будет. Вера - попытка «законопатить» оставленные Творцом «дыры». Вера - главный вопрос Возрожденцев. Решали вопрос комплексно (Пико делла Мирандола - девятьсот тезисов, Данте, Мор, Эразм Роттердамский). Микеланджело сотворил прекрасного Давида - символ прекрасного человека, в котором отсутствует дьявольское. Горечь от несовершенства общества проявилась в гробнице Медичи. Скульптуры «Весны», «Зимы», «Лета», «Осени» не бунтуют. Мощные тетки дремлют. Тут бы и соскочить в «красивость». Но последняя работа - как «Реквием» Моцарта. Называется «Победа» (дряхлого старца коленом придавил к земле молодой здоровяк). Итог: после Микеланджело Рим наполнялся игривым изяществом. Красивые (до несерьезности) Челлини, Бондинелли. А во Флоренции Амманати (фонтан «Нептун»), Джамболонья. Колонны Бернини – изощренное барокко. Разве могли появиться Бронзино, Джампетрино, пышнотелый Рубенс без порочной улыбочки Джоконды! А странный Иоанн Креститель того же да Винчи! Скатывание от веры к телу. Великие работали над божьими недоделками. Последователи-декоративщики обратились к телу и его изъянам. Коротконожки и карлики Бронзино. Страдающие от ожирения, сытые, перекормленные персонажи Рубенса. Донателло и Буонаротти освобождали плоть из камня, бронзы, дерева. Эти же (Челлини) занимались готовой человеческой плотью, преувеличивая ее безобразие или великолепие. Как бы хорош ни был Огюст Роден, но и он пальцами «выскребал», запечатлевал в глине из плоти тела, одежды, саму страсть. Тут - не вера, а тяжелая мысль, рвущаяся сквозь сплетение мышц. Оставим в стороне академизм Козловского и Растрелли, Гудона и Щедрина. Живое «колотилось» в скульптурах Бурделя, Родена, Мухиной, Голубкиной. Небольшие фигурки. Немного мрамора. В муниципалитете города Кале долго решали вопрос о многофигурном монументе Родена. А яростные нападки на изваяние Бальзака! Лохматый, пухленький безумец - Бальзак? С ума сошли! Скульптура делалась «на кончиках» пальцев для Пантеона.
Ребятам (как Ван Гогу) не требовалась учеба, система, размеренность. Они - бешеные. Из этой команды странных изобразителей происходил и Трубецкой (линия Леонардо). Систематического художественного образования не имел, а изящную скульптуру «лепил» из воздуха. Возрождение - разделение на поборников цельного и духовного против индивидуального и телесного. Второе взяло верх. Но и оно раздваивалось. В Третьем Рейхе стремились возродить новую линию. Либеральное, левое, индивидуалистическое подобные попытки отрицало. Великая революция назревала в России. Готовился новый краткий конспект Возрождения. Странно - художественный переворот подготавливался такими мастерами, как Трубецкой. Эксперименты творца противоречивы. Скульптор Домогацкий о Трубецком: «Работы Трубецкого - удар по нашему передвижническому прозябанию». Быстро - уже и передвижники прозябали. На смену шли «мирискусники». Среди них отношение к полурусскому-полуамериканцу двояко. Кто-то сказал: работы его вызывают восторг и отрицание. И еще кто-то добавил: идет война (Первая Мировая), бойня, сотни тысяч загибаются, а он, безобразник, лепит дамочек и балерин.
В первом зале полубюст Мещерского. Сухой, надменный старец, в лентах и орденах, с огромными руками и выдающимися бакенбардами. Думал: «Что это?» Осенило: «Спичка, ее пламя, когда она только загорелась». В разные стороны, всплесками, всполохами, мечутся разгорающиеся язычки. Лишь мгновение - пламя закончится, приобретет овальную форму. Идейный разброд: «передвижнический извозчик» замерз, сани и несчастная понурая лошаденка. И - Лев Толстой - бюсты, а также конный портрет. Писатель хорош, огонек мощный. Однако, лошадь - блестящая, породистая - получилась лучше. Покровительница и почитательница Тенишева и девчушка из бедных. Чей он, Трубецкой – певец бедняков или изнеженной интеллигентной публики? Действительно - балерины, танцовщицы. Вот огоньки, которые не погаснут. Дамы в роскошных нарядах. С.Ю. Витте с любимым сеттером и дети двоюродного брата, философа Трубецкого. Толстой писал: «Все позировал Репиным и Трубецким, фотографам и кинематографистам».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 133

Мороз «драит» до оранжевого воспаления дворцовые стены. Красивое здание, набитое призраками, должно быть живым: страдать от холода, мучиться от жары. Хорошо ли ему от октябрьских дождей и апрельских туманов? Скажи, что подобные фантазии - глупость, тут же возразят: «А отчего строения рушатся?» Не было бы воздействий, столетиями красовались бы, как новенькие. Умирают храмы и дворцы долго. Бездельники, наподобие меня, обожают шастать средь развалин. Мусор, грязь, но вот остался маленький кусочек изразцовой плитки. В душе - острый интерес. Через лохматый беспорядок фаянс светится ясным глазом. Единицы любят мусор, совсем немногие откапывают кусочки сгинувшего великолепия.
В конце семидесятых прошлого века в Царском Селе обилие архитектурных «лохмотьев». Мелькнула голубая, как небо, плиточка покрытия бывшей печки. Ломал березовые веточки, веничком отчищал находку. Обломком железной трубы долго отбивал один целый квадратик, очищал от древнего цемента. Заказал в багетной мастерской рамку и вставил в нее забытое сокровище. Почти сорок лет чудо, запечатлевшее воспоминания, висит дома. И это маленький кусок умирающего строения! А остатки деревянных панелей, лепнины, десятки тысяч плотного кирпича с клеймом производителя? На всем - оживляющая печать. Творение человеческих рук живет, дышит, манит к себе, как умный собеседник.
Микеланджело ощущал одухотворенность мрамора, язычески поклонялся камню, хранящему прекрасные черты. Умывался мастер мраморной крошкой. Драил морщинистое лицо с переломанным носом до воспаления. Хитер: пробирался к тайнам мраморной глыбы, мелко измельчив кусок белого камня. Художник имитирует объем. Скульптор «мыслит» объемами, создает живые объемные поверхности. Тем же занимались Донателло и Бернини.
Буонаротти - главная фигура Возрождения. Знал: безудержное стремление к гуманизму и справедливости требует борьбы, воли. Но, бьющийся за эти ценности будет «раздавлен» в этой борьбе. Воля, целеустремленность - дитя самолюбия, порождение эгоизма. Хороший мужик, справедливый. Жизнь - несправедлива. Попытка гуманизма принесет успех лишь в коллективе. Отсюда команда: «Делай, как я!» Но тем, слабым, совсем не хочется подчиняться. Что лучше - последствия, весьма неприятные, волевых усилий или хитрый уход от борьбы? Изначально выбор несопротивления? Леонардо выбрал другое: начинал, не заканчивал, занимался разным, беспрерывно оказывался в новых местах, избегал соприкосновения с людьми не менее гениальными, чем он сам. Бунтари частенько превращаются в покорных консерваторов. Умудрялись прожить основные этапы Возрождения, покидали Флоренцию, Рим, оказывались «под крылом» нового просвещенного монарха (Франция, Фонтенбло, король Франциск I). И лишь Микеланджело избегал «корпоративности». Искусство для него - средство, помогающее сделать личность свободной. Он - не сдался, жил в бунтарях, сопротивляясь, умер.
Раздевалка заполнена зрителями. Скульптору Паоло Трубецкому сто пятьдесят лет (1866 - 1932). Печальный долговязый господин - таким он предстает в карандашном портрете Валентина Серова. Но Микеланджело. Манера творчества, взятая у Леонардо. Не избежал корпоративности. Витиеватая история появления на свет (незаконнорожденный), сложный процесс обучения. Вернее, вовсе никакого систематического обучения. Талант, с детства лишенный системы, - явление опасное.
Сумасшествие, творившееся прошлой зимой с выставкой Валентина Серова, повторяется с его духовным «братом», полурусским, полуамериканцем Паоло. Города: Рим, Флоренция, Питер, Москва, Нью-Йорк. Работы из мрамора отсутствуют (камень для него мертв). Тонкими пальчиками, глиной, какими-то немыслимыми кусочками, мазками, внутренним наитием рождает фантастические образы. На поверхности - сама суть явлений. Покровительница богачка Тенишева. Ее лепил много. А еще - лошади. Трубецкой боготворит этих прекрасных животных, и даже Лансере так не одушевляет лошадок, как это удается Паоло.

Заметки на ходу (часть 398)

Петрова сказала, что зимой уйдет из дворницкой, а пока мне с Иркой нужно перекантоваться. Жить с Петровой не желал. Слишком шумно у нее, нужна тишина, Семенова и возможность заниматься.
На помощь подоспел Женя Кузнецов. Он посоветовал написать заявление на его имя, что, в связи с обстоятельствами, мне необходимо, в свободное от учебы время, работать. Заявление было написано. Collapse )

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 131

Империи хранят не только картины, скульптуры, ювелирные изделия, монеты. Войны беспрерывны, материальные свидетельства сохраняются тщательно, даже лучше, чем артефакты искусства. Первая Мировая интересует все больше. Родственница Павла Третьякова (жена брата, если не ошибаюсь) упорно припасала все, что связывало Россию с войной. Упрашивала царя разместить хранящиеся свидетельства всемирной бойни в специальном комплексе зданий. В тысяча девятьсот одиннадцатом Ратную палату начали возводить, в одна тысяча девятьсот тринадцатом закончили. Третьякова подала идею: создать галерею портретов русских героев, прославивших Севастополь, русско-турецкую войну, Порт-Артур. Когда вспыхнула Первая Мировая, в музей начали поступать экспонаты новой войны.
Дверь, ведущая в палату, из кованого железа с деревом, крылечко сказочное, будто с рисунков Билибина. Перед зданием раскинулась площадь с несколькими легковушками. Вокруг - озера в оврагах, укрытых льдом, черные деревья.
Заскочил внутрь. Отреставрированные стены со сводчатыми потолками, маленькими окошками, забранными толстыми прутьями решеток. По правую руку массивный деревянный прилавок из коричневой древесины. Книги по истории первой великой войны. Подарочные издания с историями царских воинских подразделений: кавалерия, гвардия, авиация, бронетехника, артиллерия, пехота. Труды по истории Академии Генерального штаба России. Отдельные исследования жизни полководцев: Эверт, Щербаков, Легицкий, Сахаров, Каледин, Танненберг, Брусилов, Алесеев. Много изданий о царе Николае и его роли в войне. Русский флот. Дипломатия. Книги замечательные, дорогие. Набор оловянных солдатиков ручной работы. Фигурки стоят больших денег. Карты.
Сидят два мужика с усами, в сдвинутых на затылок папахах, в шароварах с лампасами, коротких хромовых сапогах. У одного на мундире газыри. С улицы входит краснощекий парень, который в электричке вызвал у старухи истерику. Казак, что без газырей, приветствует вошедшего: «Серега! Задержался! С Васей решили, что не придешь, придется дежурить за тебя ночью. Принимай пост!» Нам казаки говорят: «Опоздали. Через пять минут закрываемся, завтра приходите». Уже не приду. Придется ждать весенней поездки. Говорю: «Жаль. Хотел про Брусиловский прорыв что-нибудь новенькое увидеть. Он спровоцировал революцию. Был бы успех - задержался бы переворот!» Одетые в казаков молодчики вскинулись, машинально схватились за короткие рукоятки нагаек. Появился Серега в галифе, высоких сапогах, фуражке с низкой тульей: «Сергей Иванович, - бросились к нему ряженые, - эти говорят, что революция из-за брусиловского сражения началась. Да, мы спасали наших друзей - итальянцев от австрийцев, французов от англичан на Сомме и под Верденом». - «Те, что нас эти «друзья», сейчас «коллеги», обзывают дикой сволочью, врут, что медведи на улицах Москвы бродят», - с вызовом бросил В., уже, когда мы ретировались за дверь. - «Зачем нервничаешь? - спрашиваю сына. - Видишь же, что шваркнутые. Какие сегодня казаки в Питере! Мусор в головах - царь-батюшка, скоты-большевики, единая и неделимая».
Хрустит под ногами снег. Минуем царские конюшни, теплицы. В парковой ограде отыскиваем калитку. Парк спит. Голубой лунный свет, сны, растворенные в нем. Если у людей они внутри, то свет, вобравший видения, выплескивается наружу, разгоняя тьму. Далеко, в конце широкой аллеи, высится краснокирпичная башня средневекового замка-игрушки. С маленьким В. облазили развалины, исследуя подвалы и уголки неповоротливого здания. А теперь в окнах огоньки. Башню отреставрировали. Внутри - чучела лошадей, покрытых латами. На них восседают рыцари, закованные в железо, с причудливыми шлемами на головах. Витрины, заполненные шпагами, саблями, мечами, кинжалами. Старинные ружья с прикладами, украшенными резьбой, перламутровыми вставками, слоновой костью.
Пожилая женщина в форменном халате простуженным голосом сообщает, что Арсенал закрыт, но можно посмотреть экспозицию (она - постоянная) завтра, с десяти часов утра.
В., по дороге к Екатерининскому дворцу, спрашивает: «Папа, а знаешь, на войне погибших от шока больше, чем от ран. Видимо, душа есть, если от ее ранений народу гибнет больше, чем от телесных увечий».
Вышли к катку, устроенному между Екатерининским и Александровским парками. Громкие звуки старых песен: «Неси меня, олень, в свою страну оленью, где сосны рвутся в небо, где быль живет и небыль, неси меня туда, лесной олень». Площадка ярко освещена гирляндами, а в мороз никто не катается. По дороге обратно В. вылезает в Купчино. Будет ночевать у Тарасовых.
Дома снова натягиваю шубу. Смотрю фильм с Мэрил Стрип и Фэй Хатэуэй, «Дьявол носит Прадо». Уже засыпая, урывками, пытаюсь досмотреть до конца «Последнего героя Америки» с Берджесом. Не справляюсь, отключаюсь, как тяжело раненный.