Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Крым. 2 - 18 августа 2017. 156

О. непременно желает длить беседу. Художницы чувствуют нетрезвую свободу. Им надоела вольность в отношениях с лицами противоположного пола. Хотят вольности в рассуждениях. Здоровые мужики - один небритый, другой бородатый - складно «вяжут» слова. Похоже на мысль. Хочется быть не просто красивыми, но и умными. Стучат костяные шары. Бильярдная на открытом воздухе, под навесом. Девчонок «понесло»: «Выпил человек - начались легкие искажения реальности. Конфликты татар и греков, армян и русских. Страшно. Выпьешь - история противостояния переходит в плоскость академическую. Но и по-другому видится то же самое с похмелья. И как здесь говорить о свободе! Любой. О свободе художника?» - напустив важность, вещает юница в майке со словом «Kiss». – «Не хотите ли выпить под эти справедливые слова?» - подкупающе мурлычет братец. Собеседницы, дружно: «Не против, давайте». Я недоволен. Бухло покупал для О.. И половинка оставшегося яблока - тоже моя. Брат незаметно вытаскивает бутылку, плескает в подставленные стаканчики золотистый напиток. Граммов по пятьдесят. Художницы моментально опрокидывают коньяк в распахнутые напомаженные рты. Съедают остатки яблока. Одна, удовлетворенно: «Вот это дело! Хорошо!» Улыбочкой брат сопровождает свою часть речи: «Нет ничего абсолютного. В том числе и свободы. Одним кажется, что ее слишком много, а другим - наоборот. Растяжимо. А что значит «тягучая свобода»?» Парочка, с которой беседуем, подозрительно дружно выдыхает: «Значит, сказав «А», должен сказать и «Б», и «В». О. удовлетворен: «Куда придем, в конце концов, с пресловутой свободой?» Девушки: «В никуда». О.: «Верно. Ничто для человека - это смерть. И художник, если он мастер, а не халтурщик, - заложник идеи. И никогда его целью не будет так называемая свобода творчества. Халтурщик обманывает стеклянными бусами лохов, словно раскрашивает фотографии. Никас Софронов…». - «Ремесленник Шилов», - подхватываю я. Девушки, заинтересованно: «А коммунистическая идея - тоже путеводная звезда для художника?» О.: «А гитлеризм, национализм? Тот, кто готов действовать активно, примитивно тоталитарен. Цель - убить неверного. Исламские воины джихада. Жажда заработка. Просто так еще никто, если не болен, раньше времени не умирал. Фанатизм - крайнее выражение свободы, так же, как и смерть». - «Вот Целков, - заявляет одна из собеседниц, - воспевает ниггера. У него не лица людей, а цветные яйца». - Вот, вот, - подхватывает О. - Они, концептуалисты, авангардисты, считают, что человек недостоин своего облика. Лиц нет, одни кляксы. И природа - при полной свободе ограниченного существа - тоже обезличена. «Черный квадрат» Малевича - следствие механического совершенства пейзажей Щедрина и Шишкина».
Чувствую: разговор долгий. Хочется спать. Встаю, подытоживаю: «Желаю вам, девушки, полной несвободы, особенно при употреблении горячительных напитков. Не теряйте лиц, уважаемые. История, потерявшая человеческий лик, - деградация, движение вспять». Иду прочь. Оглянувшись, вижу, что О. плеснул интеллектуалкам еще по чуть-чуть. Встает. Прощается. Догоняет меня. Надо довести родного человека до дома, сдать на руки Л. в целости и сохранности. О. целует меня в щеку, взбирается, не без труда, по винтовой лестнице к дверям. Л. недовольна, ворчит: «Ну, наконец-то!» Брат следует на крышу, под ливанское дерево. Заявляет решительно: «С тобой спать не хочу. Лягу на крыше». Сидит в кресле, смотрит на ветки заморского растения, освещаемые светом из окна. Ножным насосом накачиваю резиновый матрас. Брат ложится, вздохнув, задремывает. Л. предлагает поужинать. Отказываюсь. Когда вхожу в свой двор, с балкона тихонько окликает бабушка внучка Пети. У нее - оладушки. Зовет ужинать. Ей отказать не могу. Сидим на веранде, пьем чай с лимоном. Л. говорит: «Вот мармелад. Ешь. Для тебя. Знаю, ты любишь». Становится хорошо и грустно. Слезы навертываются на глаза. С утра жена брата наготовила много каши. Но уже поужинал.
По телику банки соревнуются, приманивая потенциальных вкладчиков выгодными процентами. Мне все равно. Никогда не держал деньги на счету. Только наличные, хорошо припрятанные. Достаю их из тайника. Все купюры на месте. Несвобода от денег - жадность. Страшный зверь. Я умею его приласкать. Удовлетворенный, засыпаю.

Заметки на ходу (часть 493)

Я политический боец. Колыхнулось что-то в душе. Захотелось выйти перед французскими страдальцами за буддистов и сказать: «Fuck you». Чувства быстро угасли. Все мирно. Бескрайняя толпа с цветными флажками мирная. Участников подвозили в автобусах. Полицию подвозили в бронированных фургонах марки «Ситроен». Полиция несколькими цепями окружила толпу.
Collapse )

Крым. 2 - 18 августа 2017. 146

Первые этажи в домах, служивших дачей для Куинджи, - толстые, каменные. С одной стороны, рядом, на каменистой почве, из которой растут старые виноградные лозы (когда выходишь на деревянную веранду, спелый виноград висит перед окнами). С другой стороны низкий первый этаж уходит в землю полностью. То, что с одной стороны, обращенной к морю, можно обозначить, как веранду, с другой стороны превращается в полуподвал. Из-за мощных стен дневной жар, ночная духота в помещение не попадают. Нормальная температура. Комнаты, недавно покрашенные в светлое, обставлены просто: двухъярусные деревянные кровати, стол, стулья из семидесятых, на железных ножках, такие стояли во всех районных столовых Советского Союза. Хорошие стулья. Шкаф, при кроватях - тумбочки. В темном коридоре холодильник, столы с электроплитками. Мне нравится минимализм быта и модернизм художественных полотен. Модернизм - расслабленный стиль, превративший смерть в эстетическую категорию «Ар-нуво» со змеино-гибкими линиями - вдалбливал в сознание: рядом со смертью комфортно. Мунк в последнем полотне, «Между часами и диваном», это понял, ужаснулся. Прозрение пришло тогда, когда Геббельс, на юбилей норвежца-отшельника, прислал телеграмму. Провозгласил Мунка «лучшим художником третьего Рейха». Мунк потрудился в стиле «прирученного ужаса». Сфинкс - его автопортрет, где он изобразил себя полуживотным - кудрявая шевелюра, женская грудь. Сытая сволочь требовала провокации визуального плана - лишь бы не касалось моего капитала, а посмотреть можно. Игры в Средневековье (прерафаэлиты - Браун, Хьюз, Берн-Джонс) - создатели чепухи о короле Артуре, рыцарях круглого стола. Меч Экскалибур. Геббельс с другом Адольфом весьма увлекались драмами Генрика Ибсена. Были почитатели драматурга и в России. Неосредневековье разгуливает по художественным салонам, кинокартинам, театральным подмосткам еще и сегодня («Битва престолов»). Отрава модерна опьянила людей, бросившихся уничтожать друг друга в промышленных масштабах. Вот, что нужно было пресытившейся сволочи - от Мунка с женской грудью до абажуров из человеческой кожи. Мерзавцы, дававшие деньги на вскармливание невиданного чудовища, остались целы, невредимы, весьма удовлетворены экспериментом. По Гегелю - верно: модерну нужен противовес - грубый, беспощадный. Монументализм - художественная идея, показавшая истинную цену болтологии о добре и зле. Эмпайр Стейт Билдинг - четко, сурово. Абсолютная власть денег и кремовые завитушки гражданского общества. Здание Рейхсканцелярии в Берлине. Проект Дома Советов в Москве, в итоге воплотившийся в сталинских высотках. Моя легкая шизофрения происходит из почитания «Ар-нуво», но и полного приятия тоталитарных архитектурных монстров. От второго - простота в устройстве жилища. От первого - все стены жилища (терпеть не могу кресел а ля Людовик XYI) завешаны картинами. Жена страшно ругается. Убегаю от этого дискомфорта в руины (Чембало) и одиночество. В месте ночевки элементы руинизации очевидны - тощие подушки, матрасы в пятнах. По углам обломки станин, рам, скрученные рулоны, не до конца использованные грунты, краски. Откроешь шкаф - в кучу свалена грязная одежда, весьма модная, но не стиранная. Дорогущая кроссовка фирмы «Найк», где вторая - неизвестно. Дешевые резиновые шлепки. Ватман в рулонах. Вилки, заскорузлые блюдца в окурках, бутылки, ножи, ложки, облепленные старой гречневой крупой. Брат, ныне безработный, обнаружил склад не до конца использованных шампуней, кремов от загара и для загара, спреев от запаха в туалете, дорогого мыла - богатство для уважающих свое тело. «О! – воскликнул он, - показывая мне полную емкость пшикалки от запаха пота и жидкости после бритья. - «Джилет» - это же страшно дорого. Зачем бросили?» Рустем предупредил: студенты из предыдущей смены, уезжая, оставили. Берите. Все равно выкинем. Для себя взял лишь зубную пасту «Бленд-а-мед». Тщательно рассматриваю брошенные рисунки, холсты, фанерки (этюды писались на чем попало). Попадались хорошие работы. Заберу. Брошенное богатство можно считать обветшавшим модерном, который превратился в «постмодерн». Рухлядь упорно противостоит столу, шкафу, полосатым матрасам. Хозяин базы выдал чистое белье, по две наволочки (одной подушки не хватает). Брат сложил дезодоранты и мази в огромный мешок. Покинули поле малюсенького боя монументализма и модернизма.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 139

Живу на реке - не купаюсь. Крымчане так же редко выбираются загорать. Еще успею, думаю я вместе с жителями полуострова. Год за годом. Человеческое время двулико. Намек на его обилие («еще успею»), неизвестность его окончания («метафизические размышления»). Не учитывается физиология. Батарейки могут сесть на «ноль» в любой момент. И - его величество случай (судьба). В бескрайней Вселенной со временем напряженка - время не универсально и в абсолютном виде не присутствует. Хоть механическое устройство, хоть атомное, но по большому счету, оно не субстанционально. Бесконечное количество процессов, нам доступных, только руку протяни, относится в разряд «еще успею». Еду в автомобиле, слежу за облаками - авария, меня нет. Остальное (близкое, но не использованное) ломается, сплющивается, сгорает в мозгу, жизнь которого заканчивается. О чем подумаю перед смертью, как использую крохи сознания? Пушкин, умирая, просил ягодки-морошки - тут-то весь гений и высветился.
Рыночная лавочка, смешное объявление о вечных напитках и цены (весьма умеренные) за сто грамм: водочка, бухлишко, вискарик, раки. Выпить охота. Но, зарекся. Гадкие мысли наготове: откуда знаешь, что в бухлишко не плеснули чуток технического спирта? Средний брат рассказывал, как пили в армии одеколон «Тройной». Гимн алкогольным отбросам (и жидкостным, и человеческим) «пропел» пьянчуга Веничка Ерофеев. Сладко поеживался, проглотив поллитровку словесного денатурата. А вдруг мрачный наливальщик - половой извращенец (злыдень писюкастый)? Кончает оттого, что смачно плюет в стаканы с «вискариком»? Работал в Ленинграде на пивном заводе им. Степана Разина! Напишу, при случае, об этом повесть. Веничка Ерофеев отдыхать будет.
Пить! Попросился к одним в туалет. Женщины, притаившиеся за банками меда, пустили. Выходить из меня нечему: пересохло. Присосался к клювику крана, лопал холодную воду. От души благодарил за предоставленную возможность. Тетки смотрели на воодушевление болезного, размышляя: не анурез ли у мужика. А у меня совпали ответвления различных видов времени. Главное - рявкнула по-хозяйски физиологическая часосчиталка: «Пора! Скорее!» В периоды облегчения, заглатывая прозрачными «шарами»-глотками жидкость, блаженно отпускал временные разновидности в свободное плавание.
Купил гвоздику и, по традиции, дойдя до бюста художника Васильева, громко булькая животом, возложил цветы к подножию стелы. Скульптурный портрет великого пейзажиста удачен. Свернул к грузному, с толстыми колоннами зданию Горсовета. Из тяжелых дверей появился старик - летние брюки, огромные, как лыжи, белые кроссовки, такого же цвета бейсболка и ослепительная майка с голубой надписью: «Only you». Дед, будто дыша предсмертно, издавая горлом сипение, прохромал мимо. Мафиози на склоне лет. Не депутат ли?
По подземному переходу перебрался к витрине просторного магазина, выгодно отличавшегося сиянием галогеновых ламп от лабазов центральной улицы. Тут уже не асфальт, а плитка, выложенная затейливыми лесенками. В ряд - медные квадратики с отпечатками ладоней. Аллея Ялтинской Славы. На ближней к морю пластинке - отпечаток некоего Червоненко. Обошел весь ряд, не обнаружил ни одной знакомой фамилии. С моря тянет ветерком. Между памятником Ленину и Почтамтом бродят бедняги в плюшевых одеяниях лошадей, тигров, медведей в трусах, «цепляются» к прохожим, предлагая сфотографироваться за триста рублей. Я и так их запечатлеваю на «Lumix». Человек-конь поднял верхнюю часть морды. Сказал зло: «Чего снимаешь? Не снимай!» Я - тем же тоном: «Не шипи, конь! Пасись! Радуйся, что не козел. Может, денег надыбаешь».

Крым. 2 - 18 августа 2017. 135

Помню: прелесть всякой истории - в мелочах. Выкидывают троллейбусный билет. А ведь через пятьдесят лет - жемчужина краевой культуры и музея быта. Большие деяния сродни обжорству, съедаются тонны идейного крема, покрывающего толстым слоем крошки мелочей. Они сухонькие, невзрачные. Крем фраз растает. Пиршество «сладких пальцев» оборачивается пальчиками сальными, да и руки по локоть в тягучей крови. Похмелье случается быстро, и оказываются не сдутыми со стола истории билетики, марочки, открыточки, фасончики, швейные машинки да мраморные слоники на вышитых салфеточках. В мелочах можно найти оправдания не только оттого, что именно они служат благоразумному бездействию, трусливому брюзжанию. Не успел на баррикаду, где погибли товарищи: жена рожала. Не встал первым в атаку: так я же тыловик, если бы не мои труды героям, и жрать бы было нечего.
Мне наград не надо. Годами мараю листочки, пытаясь не забыть, какие на мне были ботинки зимой девяностого года. Стишки и вовсе свалка тухлятины. Не стоит презирать живущих отбросами. Сухарик грязного нищего ценнее засахаренного марципана. Я настроен жить и после смерти, с мешками и сумками ничего не значащего мусора. Лет через сто, следующих за смертью, мешок раскроют. Провозгласят: «Недурно». Так случилось с дневниками Пришвина. Десять томов накатал. Тогда - не ахали. Сегодня - ахают. Мелочь в искусстве - базовый элемент дизайна. Импрессионисты так жаждали мелочей, что придумывали их, презрели скучное почтение к академической линии. Люди жаждали мелочей, пустышек, рюшей, лайковых перчаток, калош, виньеток. Импрессионисты понаделали товара предостаточно, чем ввергли живопись в страшный упадок. Такого рода художество - символ покоя, легкомыслия, украшательства. Не совсем ясно, с какой целью появлялись титаны, равные Джотто, Данте, Сервантесу. Вставали на пути не пошлого, а гениально приспособившегося к убожеству искусства Ван-Гог и Сезанн. Сезанн, для освобождения дикой Океании, сделал больше всех научных трактатов и манифестов. И что? Возвращенная сакральность живописи, скульптуры, слова превратилась в очередное кремовое пирожное, съеденное с удовольствием. Я - певец мелочи, что обманчиво позволяет числить себя субъектом не мелочным. Обман. Человек также и мелочь. Мелочью вполне может быть какой-нибудь Бенвенуто Челлини. Или Перуджино. А вспомните-ка Фра Анжелико Менни с Караваджо. Великие же «идеалисты-смутьяны» отчего-то неизбежно впадают в оголтелую отсталость. Говорят: «Идейный, значит, суров и прост, словно средневековый рыцарь». Клоуны же часто прорываются вперед, показывая почтенной публике язык (Эйнштейн). Признаюсь в собственной декоративности. Буду описывать бомжей, глубокомысленно из мухи раздувать слона. Рисунки на тарелках, обрывки фраз, нелепые сны, цены на жетончики в метро. Занят - есть чем оправдаться перед сыновьями. Почему-то уверен: пригожусь. Не скоро. Сначала буду терпеть - не сахарный, не растаю. К тому же, история - свалка бесконечных мелочей и их взаимосвязей. После кончины не нужно будет и терпеть. Записки обретут самостоятельную жизнь, как усадьба в Михайловском.
Смотрю на далекие камни. Дядька в полосатых трусах, присев, выглядывает рыбку покрупнее. Целится трезубцем. Удар! Еще удар! Доносится досадливое: «Э-х-х!!!» Рыба, ввиду отсутствия публики, подплыла к самому берегу. Крепко поддатый «отдыхающий» орет: «Вася, плюнь! Пойдем! Вино совсем теплое, развезет». Сдуваю «Intex», скатываю, засовываю в брезентовый мешок. Шаркая тапками, поднимаюсь по ступеням парковых лесенок. Парк принимает меня. Как выдающегося деятеля. Стройные кипарисы вытянулись штыками роты почетного караула. Медленно вышагиваю в дворцовый двор. За невысокой стеной, там, где горбатая скала, за год вытянулось растение, похожее на гигантский побег укропа. Темнеет. На башне зажгли лампу, подсвечивающую циферблат. Стекло на круглом циферблате разбито. Лавочки заняты. По двору звонко разлетаются голоса. Закрывают магазинчик сувениров. Маленькая девочка в желтом платьице подбежала ко мне, читающему: «На», - кричит с неподдельной радостью. Протягивает засохший маленький цветок. - «Видишь? - говорю малышке. - Буду хранить твой подарок», - и зажимаю подарок проказницы между страниц.

Заметки на ходу (часть 487)

Присел на парапет рядом с рабочими. Человек пять заколачивали фанерными щитами изображение хищника. То ли ящер, то ли тигр. Он буквально «собран» на живую нитку сварочным аппаратом. Груда железных пластин и пластинок. Кто-то «приласкал» металл, выстроилось нечто страшное, сильное.
Collapse )

Крым. 2 - 18 августа 2017. 106

Домье - общественник. У него страдают массы людей: сражаются на баррикадах, одолевают горные перевалы. Портретов почти не писал. Чего желать одиноко бредущим? Страдания по отдельности - основа общественной беды. Что одолеваю я, бредущий по жаре и камням, мучимый жаждой? Зачем? Что за пружинка распрямилась в сердце, не дает ему опухнуть? Люди с «опухшими сердцами» приехали, выпили пивка, валяются на берегу. Как можно в Крыму только есть и дремать под шепот волн!
Далеко блеснуло зеркало озера, в ложбине, между холмами. Вокруг никакой растительности. Может, разгляжу заросли камыша, подойдя поближе? Солнечный диск вытянулся в узкую вертикальную линию, как сабельный клинок. Раскален добела. Если стоять на берегу водоема, можно увидеть, как кипит вода в месте проникновения острия в плоскую мышцу пресной влаги. Идя дальше, заметил еще несколько водоемов. К воде не тянет, что странно. Скрипит под подошвами каменная крошка. Кроссовки старые, намечаются дырки. Они удобные, широкие, не жмут. Вышел в старой обуви, понимаю, что «Башмаки художника Ван Гога» (а также «Автопортрет с отрезанным ухом») - начало пути постижения жизни отдельного страдальца. Никто не поможет, не понимает. Решение не найдено. С пустого холста, с листа индивид не «вырван». Бэкон (вслед за Пикассо) изображает накрученных уродов. У Пикассо лица - кубики. У Бэкона руки, ноги обнаженного (обнаженной) свиты в узлы неимоверного напряжения. До этого был Фрейд, потом Камю, Тейяр де Шарден. Но, не было бы Тейяра де Шардена с Кафкой, если бы изначально отсутствовал Маркс.
К размышлениям об одиночестве приспособлен парк с липами в Средней полосе. Там больше шансов остаться живым, нежели в крымской степи. По степям удобнее скакать Орде. Заклубится у дальних озер облако пыли, пойдет волной конница. Растопчут, не заметят. Ощутил на груди тяжелое копыто, чуть не задохнулся. Рыбой, выброшенной на берег, судорожно заглотнул воздух раз, другой. Опомнился. Примерно в километре параллельно вытянулась дорога, по которой изредка проезжали тяжелые грузовики. Гладкие петли дороги приводили к карьеру. Изрыли бок мощной горы. Великан шел, проголодался, откусил кусок зеленого пирога. Открылась свежая рана - розовая, не заживающая. Карьер километрах в трех. Работают экскаваторы, доносятся сочные удары, словно кто-то рубит кусок мяса. Урчат бульдозеры. Гора над карьером уходит ввысь, ранение не может занять главенствующее положение на местности. На вершине - жесткая щетка леса. - «Ищете чего?» - раздался за спиной скрежещущий голос. Вздрогнул. Вырывал свой облик при помощи Давида, Делакруа, Домье с каменной плиты предгорья. Вокруг же не было никого! Передо мной - старуха в таких же, как у меня, старых кроссовках, длинной юбке, выцветшей майке с надписью по-русски: «Владей». Чуть отшатнулся. Не дай бог овладеть остатками былой роскоши! - «Чего ищете, спрашиваю!» - упорствовала седовласая. - «Дорогу к Мраморным пещерам», - пролепетал испуганно я в ответ. Пожилая женщина задумалась: «Идите по столбам с электричеством. Видите - поднимаются в гору? Другой линии электропередач нет, а в пещерах - освещение. Значит, туда», - с оптимизмом посоветовала она. Осматриваясь, не заметил, куда подевалась старая: «Ведьма, ей-богу!» - промелькнуло в голове. Сезанн всю жизнь писал гору Сент-Виктуар. Гора со столбами была точной копией возвышенности в окрестностях Сезанновского дома - рыжая, лысая. На вершине столбы превращались в еле заметные черточки. У подножия расположилось небольшое село. Передо мной - развилка дорог: к селу и горе, и налево, огибающая возвышенность, скрывающаяся за ее боком. Выбрал дорогу в поселок. Оказался неправ.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 94

Лавочка с чаем расположилась на краю провала. Были на вершине хаоса, но теперь видна захватывающая дух глубина. Пока Л. делает покупки, стоим с Петром на краю пропасти. Мальчик потрясен, прекратил поток слов. Слышу разумное: «Дядя Игорь, ведь хаос, он всюду одинаков. Как же так! Неразбериха наверху, совсем другая - внизу. Хаос на высоте приятнее. Значит, есть один хаос и другой?» Надо отвечать. Вопрос непростой. Ответ помогает искать не математика с физикой (там хаос однороден). В культуре есть вещи выше хаоса, мощнее. Утробное хаотичное мычание зверя упорядочивает слова. Но есть гармония. На границе безобразного и прекрасного гнездится хаотичность, неразбериха. Разрушили труды Микеланджело, нашедшего гармонию античности и христианства. Дело трудное: греки эротичны, христиане стыдливы, гонят Эрос в дверь, а он пролезает в окно. Завершил разгром Делакруа. Энгр, воюя с ним, выполнял ту же миссию. Хаос. Себялюбец и циник Делакруа (всю прибыль - в свой карман, учеников не держал) в мутной воде буржуазного сознания отлично научился рыбку кормить. Но появился литограф, сотрудник журнала комиксов «Шаривари». Опора Домье. Рисовальщик-сатирик. Бальзак: «У этого парня под кожей мускулы Микеланджело». Художественный критик Добиньи, увидев роспись потолка Сикстинской капеллы, глубокомысленно заметил: «Это как Домье». Журнальный рисовальщик издевался над буржуями. Луи-Филиппа изобразил в виде безобразной груши. За это посажен в тюрьму. Давно известно: гражданский подвиг опаснее и труднее военного. Художник продекларировал бесполезность разговоров о гармонии, если общество расколото на богатых и бедных. Горе здесь безобразно, бедность ничтожна. Бедность - не порок, а достоинство. В хаотичном мире капитала восстановить Микеланджеловское равновесие труднее, чем во времена Ренессанса. Домье этого добился неимоверным талантом. Делакруа, Теофиль Готье, Гонкуры не афишировали своего отношения к революции 1848 года. А вот Виктор Гюго написал о павших героях. Домье был на баррикадах, где саблями рубили рабочих. Хаос революций XIX века подготовил неизбежную неразбериху века двадцатого. Преодолевать его труднее с каждым разом. Необходимы не только взгляды, но и действия. Не теоретизируй, возьми в руки булыжник, подставь под удар жизнь. Оноре Домье придал достоинство бедности и плечом к плечу бился с голытьбой на баррикадах. Есть сегодня «грушевидные» морды. У Луи-Филиппа Орлеанского скопился жир, вот задница и больше плеч. Художников таких не осталось. Не жаловали немцы французских «свершений» в области искусства. Их хаос «заковали», «законопатили». Бонапартизм - религия мещанина. Это Бисмарк, железом и кровью прекративший мешанину раздробленных германских княжеств, королевств, вольных городов. Даже Брехт возвещал: «Бодлер - певец страстей мелкой буржуазии». Исторический хаос столкновения немцев и французов. Наполеон III не желал усиления Германии за счет объединения. Втянул страну в неподготовленную бойню против пруссаков. Позорный проигрыш. Французские буржуи оказались настолько бессильными и трусливыми, что пригласили прусскую армию подавить восстание рабочих в Париже в 1871 году. Парижская Коммуна пала. Рейнская (угольная) область отошла к Германии. Хаос в обществе напоминает хаос в природе. Выше общественной неразберихи «дух народа» (Маркс). Парк - место, где сталкиваются сила природы и вожделение человека, желающего ее переделать. Из малюсенького немецкого княжества Зигмаринген в Алупку прибыл на место природных руин садовник Карл Август Кебах. Потрясение от полученного задания - упорядочить, очеловечить буйство скал. Вырвался молодой человек из Зигмарингена, словно из темного чулана (южных морей-то не видел). Лучшего паркового специалиста нельзя было и придумать. Всю жизнь посвятил Кебах битве с суровым камнем.
Петру сказал: «Важен не «верхний» или «нижний» хаос. И там, и там он будет всегда. Ты лучше подумай, есть ли у тебя силы одолеть его». Л.: «О чем разговариваете?» Я: «О Кебахе и скалах».

Крым. 2 - 18 августа 2017. 82

«Вы любите битых жизнью мужиков, а мне не нравятся молоденькие сикухи. Дуры - как на подбор. А вот такие, как вы, очень по нутру», - расслабился в ласковых волнах, потянуло на Марину. Спутница-русалка вынырнула рядом с моим плавсредством, подняла маску, отдышалась, растрепала волосы. Смеется. Снова уходит под воду и появляется так же рядом, но с другой стороны. Так и увивается возле. Меня волной перемещает за волнорез, к дикому берегу. - «Смотрите!» - кричит старуха-акробатка. Бабка, сменив ногу, тычет в небо другой конечностью. Собачка заткнулась. Странная дама застыла, вглядываясь в морскую даль. Плаваем. Ждем, когда непрошенная гостья с шавкой покинет наше обжитое местечко. Уходит. Мы подгребаем к мелководью, забираемся на волнорез. Пожилой мужик с внуками удит рыбу. Хохлы смеются, накатывают мягкой речью. Народ прибывает: «Ветер стих, вот и появились люди», - задумчиво произносит незнакомка. - «Словно призраки. Память россыпью демонстрирует вполне забытые персонажи. Они теснятся, будоражат душу. Чуть похолодало - нет никого, ни живых, ни мертвых», - подхватываю беседу. - «Зато зимой и осенью случаются пронзительные мысли и чувства, - это уже собеседница. - Когда темно, ветрено, специально оживляю в сознании фотографии, кадры из фильмов, картины». - «Которые человеку важнее, нежели образы знакомых. Надулся вымыслами, как шарик гелием - и полетел»,- снова мой кусочек пирожка, что выпекаем вместе со случайной подружкой. - «Что выдумываете? Ноги отчего-то поцарапаны», - интересуется. - «От любви к одиноким прогулкам. В зарослях, на горке. Пробирался к речке, а угодил на кладбище», - отвечаю. - «Что ж один-то?» - спрашивает. - «Бабы капризные. Напросятся, потом шумят, что устали», - снова я. - «Не буду ныть. Возьмете?» - вопрос. Прикидываю: близость? А на фига? Душа должна отдыхать. Лет двадцать назад - можно. Сейчас - не потяну. Дежурно интересуюсь: «Где проживаете?» Называет адрес. Тут же, впрочем, его забываю. Живу покоем, которого так долго желал. Тем, кто живет опасливыми мыслями, тяжело всегда. В переломные моменты. В девятнадцатом веке - революции 1830, 1848 годов. Да Наполеон. Да франко-прусская война. Воин Отто Бисмарк: «Бонапартизм - религия мещанина». Немцы склонны маскировать убийства философией, малопонятными сочинениями. Последствия отсутствия художественных достижений. Романтики, а великих художников нет. Какие из пруссаков художники! А композиторы! Это - к австрийцам. Вот французы - это да! Жерико, Делакруа, Энгр, Курбе, импрессионисты. С тяжеловесной философией - хуже. Маркс - еврей, уехавший в Англию. Мечтал в юности положить жизнь, как Христос за людей. Нетерпеливый, страстный. «Капитал» написал, определение классам, сословиям не дал. Примерно тогда же начинал Эжен Делакруа - холодный мастер, человек-машина, эгоист. Как Маркс, учеников не имел. Говаривал: «Картину нужно писать одним броском». Последователи соскребали с палитры засохшие краски, продавали менее удачливым собратьям по цеху святого Луки. Те рассматривали, чуть ли не пробовали на вкус. Плевать ему было на революции, хотя и написал «Свободу на баррикадах». Заказали - сделал. Только платите. Богат. Дюма старший - в друзьях. Монте-Кристо во плоти. Ни с кем не ссорился, его не критиковали - ни левые, ни правые. Называли фителем. С Энгром - серьезнейшая борьба. Тот шел от линии, от античной вазы. Делакруа - от медного литья (греки и это умели). Восторженные почитатели. Бодлер: Делакруа - жерло вулкана, задрапированное цветами. Пошло, но исключительно буржуазно. Делакруа - Чайльд Гарольд, Манфред (наши подражатели - Пушкин с Онегиным, Грибоедов с Чацким, Лермонтов с Печориным - сами на рожон лезли). Эжен Делакруа изображал не сюжеты. Он дух новой, скучной, Европы творил. Битва так битва. Я же мелковат, труслив, болтаюсь между революционерами духа и бунтарями дела. Старый, а выбрать не могу. Пожиратель эклектики. Истрепался. Бабы какие-то в подружки набиваются. К черту! Спрашиваю зачем-то: «Головокружение» Хичкока смотрели?»