?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: искусство

Незаметно съел полтазика мандаринов. Хорошо «идут» под праздник вина в Лидо. Вот только надменная герцогиня разорвала мандариново-итальянскую нить. Во рту вкус лимонов, что кое-где я рвал в Риме. Почти засыпал, но, уходя, М. переключил канал. Попал на французский фильм «Три мушкетера" шестидесятых годов. В Новочебоксарске штурмовали кинотеатр «Заря», чтобы еще и еще посмотреть на «прекрасную» Францию. Мадам Бонасье - хороша, но меня возбуждала порочная Миледи. Когда Атос оголял ее плечо, клейменое лилией, приходил в сильное возбуждение. Ведь негодяйка, а красива безмерно. Добро побеждает, конечно. Сцена гибели Рошфора на скале, среди березок (откуда они во Франции?), возвращала в школьно-девственное состояние. Радуется симпатяга Д'Артаньян с товарищами (грешник по мелочи). Но! Слово (образ) вбит в мозг навсегда: зло универсально, от безобразного - до красивого, манящего, возбуждающего. Оно гнездится, естественно, в женщине. Она есть начало эталонного зла - человек, поскольку представить себе что-либо более противоречивое, несовершенное, конечное, чем человек, трудно. Засыпая, отдал последние всполохи контролируемой мысли Роману Поланскому. «Ребенок Розмари» - Миледи: нет противоречия. Одно и то же, по сути. А уж «Отвращение» с Катрин Денев - попадание в одну и ту же цель: Денев - Миледи. Коротышка Поланский, чтобы выплеснуть невыносимую мерзость ада, которая «выбрала» почему-то мелкого конторского служащего («Жилец»), лепит из мужика подобие женщины. Мерзость явится через специально оформленный «вход» в этот мир.
Во сне грохотал лайнер, приземляясь в аэропорту имени Шарля де Голля. В Париже, в Гранд-Опера, - премьера, то ли балета, то ли оперы. Деньги есть, и в столицу Франции беру с собой Ю.. Страха нет, но какая-то муть растеклась до каждой клеточки. Французы опять сдали свой главный город. Уже мне, одинокому, и с Ю.. Позорище с немцами. Якобы, открытый город. Фрицы топчут мостовые, бьют в огромные барабаны. Лувр. Оставили какие-то средневековые статуи. Остальное рассовали по щелям, недалеко от города. Пустые рамы. Большая галерея, как проспект. Никого. Я и Ю.. Гулко отдаются шаги среди рам, разбросанных по полу. Идет немецкий офицер. Говорит: «Я - смелый".
Во мне - лихость. Громко кричу: «А я русский офицер. Артиллерист. Русских пушек не слыхали, не пробовали?» Немец из тощего превращается в толстого. Усы, борода - все появляется неожиданно. Тоже кричит по-русски: «Какие пушки? Мы с вами воевать не собираемся. Если что, я Наполеона позову. Он ваши пушки знает, пусть расскажет». Ждем Наполеона. Ю. поднимает с поля пустые картинные рамы, прислоняет к стене. Говорит: «Ни одной картины. Что здесь немец ищет?. В других местах копать нужно. Чтобы до нас успеть. Скоро казаки в город войдут». Все исчезает. Мы - у Гранд-Опера. Француженки смуглые, маленькие. Красивых нет. Идем к кассам. Отдаю деньги, получаю билеты: «Партер, пятый ряд», - сообщаю Ю.. Толпа гражданочек, что, молча, напирала на нас, исходит воплем. С одинаковым, корявым, акцентом, словно слаженный хор, заголосили: «У вас есть лишний билетик? Третий день стоим в очереди. Простым людям и в театр попасть не удается. Все богатенькие разобрали. Нам - ничего. До каких пор?» - и все плотнее к нам. Кричу: «В кассах билеты - свободно. Подходите. Всем хватит». - «Он врет, вешает лапшу на уши!» - неистовствует толпа. Ю. надоело, громко: «Чего орете? Город бы свой так от фашистов защищали!» На этих словах появились крепкие парни в черном, в мотоциклетных шлемах, с дубинками. Общий вопль: «Они оскорбили наш народ! Говорят, что мы хуже немцев, сдались фашистам без боя. А-а-а-а!». Успели выбежать в узкий проход между людьми: «Бежим к Сене, там лодка с мотором», - весело подбадриваю Ю.. Теперь на нас сандалии с крылышками. Пробковые шлемы тоже снабжены крыльями. Не бежим, а летим в полуметре над поверхностью мостовой: «Понимаешь, Ю., в чем особенность? Когда опасность становится сильной, нам даны крылышки. Скорость, но высоко в небо подняться не сможем. Крылышки маленькие». Сквозь ветер, Ю. спрашивает: «Нам это от Меркурия или от Гермеса? Мы - греки или римляне?» - «Мы не то и не другое. Мы - русские. Оттого и хитрые приспособления нам даны на время. Наверное, от Гермеса крылышки. Париж - итальянского происхождения. Его ведь римляне основали. Гермес римлянам достался от греков. Только у них он Меркурий». Тут показалась река. Крылышки пропали. Грохнулись в каком-то сквере на траву. Сандалии тоже исчезли. Босиком добираемся до набережной, прыгаем в лодочку с мотором. Завожу. Отходим на середину зеленой, быстрой Сены. Хоть и против течения, но быстро, плывем к Нотр-Дам: «А как же спектакль?» - спрашивает Ю. - «Завтра пойдем, - отвечаю. - Билеты - свободно. Только орать могут. Зря, что ли, деньги тратили?»

Tags:

Бюст, контурно отображающий облик Антона Павловича, помещенного в середине буфета, беден. Бетон, будто бы валявшийся на берегу моря, покрылся белым налетом. Представьте - серо-белый Чехов. Драматургу вместо пенсне приделали тонкую проволочку. Строительный материал с хлипкой железякой олицетворяет авторский театр. Мол, слепили писателя из бетона (Эрзя любил и этот подсобный материал). Из сочинений классика слепим, чего душа пожелает.
Фотографирую возле бюстика В. Он говорит: «Чехов удивлялся: пишет комедии, а все плачут. Кто-то решил на небесах выбрать не ту фигуру для изложения истины. Человек, писавший юморески, неожиданно заговорил «голосами». Пророки впадают в транс, хорошо излагают, очнутся, ничего не помнят». Дополняю: «Может, гордыня. Говорил Антон Павлович, что обыкновенное счастье - пошло. Скрытый бунтовщик - все насмехался. Юмореску превращал в манифест невиданной силы. Знал - и позерствовал». По стенам, на картоночках, без рамок, - фотографии артистов. Их много. Словно не бывший драмтеатр Ленинградской области, а академическое заведение. Просто богадельня актерская. Портреты - в ряд, но собраны в гармошку. Длинный черный «крокодил» растянулся на стенке. Опять же, в районе буфета мастер с небритым лицом страдальца. Прямо под ним, углом, выпирают изображения героев сериалов - Лиза Боярская, Даниил Козловский. Даниил на фотографии вышел неудачно. На экране - молодой ковбой, похожий на Клинта Иствуда пятидесятилетней давности. Здесь же - целовальник из дорогого трактира. Личико круглое, сытое. Возьмите Вайнону Райдер, чуть подсушите на огоньке экстаза - вот вам Лиза Боярская.
Удобно: дверь в туалет открывается в ту и в другую сторону. Зайдешь в заведение, а дверь еще долго, как маятник, болтается туда-сюда. Белая, захватанна руками, серая в центре. Все равно – «прикольно».
Театрик - храм одного спектакля и прилепившегося к абрамовской книжке преподавателя режиссуры. Напротив работников театра съемки репетиций легендарного коллектива. Свидетельства мучительного труда неугомонного Льва. Записи, что были сделаны в ходе давних репетиций, не просто приклеены на картонках - взяты в рамочки, под стекло. Благодарственная речь Додина в честь Абрамова. Добрые пожелания Федора Александровича Льву Абрамовичу.
Зал черный, тесный. Балкон навис безобразной челюстью. Задник сцены не прикрыт. Неудобно, как в хирургическом отделении при операции по удалению чего-нибудь ниже пояса. Кресла поставлены в невыносимой близости для людей с больными коленными суставами. Упрется старец ногами в переднее сиденье и взвоет от боли. Ближе к сцене, где цены наиболее высоки, сиденья хитро выдвигаются, и филейная часть резко отъезжает назад. С трудом, но можно разместиться. В проходе (а он всего один) выставлены легкие стульчики с изогнутыми спинками. Седалище - тонкая фанера. Ножки стульчиков худенькие, кривенькие. Сел ради интереса - скрип пошел по залу. Хозяева помещения уверовали в святую силу искусства - увлекутся пьесой, очаруют актеры, они и забудут, что расселись на хламе. Если пожар - погибнут многие, если не все. Впрочем, Додин разумно циничен. Нет, с любой властью (с красными, с белогвардейцами) воевать не собирается. Поставил «Чайку», и где-то во Флоренции сказали: ничего более пессимистического не видели. Вся советская литература - битва Чивилихиных с Радзинскими. Додин же разрушает устои и антисоветчика Искандера, и почвенника Залыгина. Черные крестьяне, получившие образование, нанесли удар по Советской власти сильнее, чем либералы и окололитературные дамочки. Они - кто? Прослойка. А крестьянин - ведущий класс, за счет которого страну отстроили, войну выиграли. «Сам народ виноват», - вещал Абрамов. Да не сказал, перед кем. Нового на селе ничего не придумали. Все тот же кулак (про него по телику, в конце 80-х, орал Черниченко). А он, вот он - спелый огурец - Геха-Маз, наживающийся на угасании родного села. Одна бабка Соха (не Сытин!) у него в привычках и осталась.

Tags:

Оттуда, где река Урал, степь, поднимались, как стрелы, те опоры, на которых мокла, а потом сушилась, трепыхалась, как рваное в бою знамя, на ветру страсти, моя любовь. Жуткая, человеческая, живая любовь.
Read more...Collapse )
«Коррозия» - против «Паразитов». Паразит активен. Коррозия - апофеоз медленного распада. Паразит живуч, но не вечен. Коррозия сожрет его. Она мощнее любого зла. Не добро, не зло, а всемогуща. Художник коррозии позиционируется монструозно. Почти весь зал под композицией «Таран». Грубое бревно на цепях, в метре над поверхностью пола. Вокруг, на лесках - истребители из серебряной бумаги. Рукой качнул обрубок дерева - зашевелились самолетики. Один крылатик попер против комля, врезался острым носом-клювом, отскочил. Снова потревожил бревно - самолетик вновь бьется. Самолетиков много. Так и кружатся.
Коррозия - материя или дух. Аэроплан - символ агрессивной среды. Таран (пусть легкий, ничтожный) породит распад. В «Коррозии» мазилки - придумщики идей-инсталляций. Никаких «сентиментальных путешествий». Гимн сочетаниям. Любое сочетание предметов, созданных руками, машинами, природой, можно расценивать как удачную или неудачную композицию. То же самое с эмоциями. Коктейль переживаний (чаще - разнонаправленных). Живописцы скиндер-жуков дают смешения духовно-чувственного: «Небо деревьев» (насыщенная зеленая листва почти скрыла небо. Оно - голубое - пробивается сквозь плотную растительность).
«Коррозийцы» трудятся над высмеиванием Малевича: «Осторожно, Малевич!» А похоронщик авангардиста по фамилии Козин «разлагает» «Черный квадрат» на составляющие, дает элементы в строгой последовательности: деревянная рамка, деревянный квадрат белого цвета, деревянный крест - основа. Пустая фанерка. Фанерка, выкрашенная в черное.
Затейники. Их много. В честь юбилея выставлены работы, приобретенные галереей для себя. Работа Комара-Меламеда до американского периода: белый холст, черное двоящееся лицо Христа на фоне тринадцатой главы Евангелия от Иоанна. Трудно сказать, что хотел донести зрителю комар, севший на мармелад. Христос и Учитель, и Господь. Но, он же, моет ноги Петру. Вроде бы провозглашает себя человеком, но трепетно являет человеческим своим будущую божественность. «Мармелад под комаром» циничен, стремится к славе и деньгам. Предполагаю худшее - воспевают гордыню самого Христа. Мол, я, несущий сверхъестественное начало, учил вас, учил, а вы? Не пропоет петух и трех раз, как трижды продадите и предадите. Святое писание? Собрание грубо «сколоченных» противоречий.
Есть и Косолапов, прославившийся издевательствами в плакатном жанре: бутылка, бензин, занимающаяся огнем тряпка. На бутылке выдавлена надпись «Coca-Cola» («Коктейль Молотова»). Не марксизм-ленинизм, а «Mc’donalds» - «Mc'ленинизм». И все красочно, сочно, в духе пятидесятых прошлого века (там мужики отказываются от водки, а женщины непорочны, облачены в стильные рабочие штаны на лямках).
Вразвалку бредет в дальний конец потертый дядька в модной дубленке семидесятых, опять же прошлого века. На тощих ляжках - мятый коричневый вельвет и ковбойские сапоги на скошенных каблуках. В углу открывает дверку. Тесная комнатенка, торцами прут поставленные на полки картины. За стеной зажигается настольная лампа (откровенно желтый свет вторгается в зальчик, залитый долговечными неоновыми трубками). Дядьки не видно. Швырнул на диванчик дубленку. Разговор по мобильнику: «Да… Только что оттуда. Ничего хорошего. Сходил зря. Расстроился…».
Стою перед приличной картиной Вельрама «Рыба на блюде» (это вам не Комар с Меламедом). Голос человека из комнаты-склада: «Валера, послушай… Что? Кто? Этот козел однорогий. Никогда. Да какое, к черту, самочувствие! Сдохнешь скоро с вами. Есть. Только на выпивку. Пойду, пропью».

Tags:

Кожа, волосы и – глаза. Кому не симпатична была Наталья Варлей в «Кавказской пленнице». За игрой актера должно вставать «нечто» - «нечто» веселое или ужасное. Такова была Мария Каллас. Когда слушаешь ее, понимаешь: дело не только в голосе или в мелодии (пусть и прекрасной). Они лишь прокладывают путь к великому, что человек чует, но что понять не сможет.
Read more...Collapse )

Мелочь, но приятно

Здание администрации. Выставка картин самодеятельных художников к городскому юбилею. Думал, что мультипликационные вставки в фильме Гайдая «Двенадцать стульев» - злая насмешка над враньем Бендера о Нью-Васюках (самолеты, воздушные шары, летающие тарелки, инопланетяне). Ан нет! Живы еще чебоксарские мечтатели, искреннее унаследовавшие его завиральные фантазии.

Между прочим

Вопрос к администрации: «Не слишком для Чебоксар – Жемчужины Поволжья?»



И тут же (опосредованно) – ответ от начальства: «Двести тысяч – это много. Жители города – хитрые зайцы, бешеные волки, тупые бегемоты. А все вместе – полный цирк».

Цветков не рисует, а сорит красками. Короли и, примкнувшие к царственным особам, королевы. Благородные сеньоры. Взбалмошные, тонкорукие маркизы. Хоть бы одна пастушка или пастушок! Но, если у Филонова, великого пролетарского авангардиста, в «Пире королей», за замусоренным столом восседали не люди, а сизые чудовища (вокруг брошенных костей суетились зубастые псы), то Цветков изображал иллюстрации к детским книжкам. Бьет «стекло» красочного слоя на мелкие осколки и, помешав, швыряет со звоном мельчайшие кусочки на холст. Получается невообразимое до бессмысленности месиво. Из этого мусора выплывают царственные особы, материализованные из праздничной мишуры. Множество цветов неопределенного цвета и рода. Зачем этот кропотливый труд бородатому мужику в бандане? Сознательно впадает в бессмыслицу, притворяется детским художником? Для новогодней елки с нетрезвыми красавицами подойдет, но жизнь - не праздник. Когда останется мусор, серый снег, мокрые дороги, туман, сгустившийся до водной пыли, что делать с этими картинками-игрушками? Девушка Подгаевская и дядька Цветков к месту для кофейно-коньячных запахов.
Русская живопись не столько мастерство, сколько отображенная идея. Нестеров - это же художественный Тихомиров. Ге - живописный Аполлон Григорьев. Серов пытался вырваться из круга идеологического, да впал в модернистскую архаику (не Иду ли Рубинштейн похитил быковатый Зевс?). Суриков - русофил до мозга костей. Репин - мастеровитый политприспособленец. Верещагин - эмигрант, но не на Запад, а на Восток. Семирадский, Кодтарбинский – переселенцы в обратную сторону. Кажется, единственная картина, как чисто художественное явление, - «Последний день Помпеи» Брюллова. Остальное, у него же, - на продажу.
В России живописец «прикован» к идее. Репин обучил приспосабливаться к политике ученика Бродского. Бродского рисовал другой гигант сталинского соцреализма - Герасимов. Возникла плеяда антиидейщиков, отвергающих любую идеологию столь страстно, как раньше кормились на социалистическом натурализме. Любой отечественный гигант живописи мечтал достичь высот Брюллова. Каждый, мучаясь, разочаровывался.
В музыкальном заведении представлять хлипкие, бессмысленные затеи чокнутых - в самый раз. Искусство побежденных. Есть нечто общее с оперой, которая будет исполнена. Россини - труженик. Открылось музыкальное поле. Он и пахал. Семьдесят пять опер! Товар качественный. Каждое произведение можно исполнять без стыда. «Дочь полка» исполнили впервые в тысяча восемьсот сороковом году, в Париже. Либретто сочиняли два француза. История полусказочная-полубытовая. Минули времена противостояния двух оперных стилей: классического и барокко. Кто-то говорит, что направления совпадали. Некоторые считают: барокко предшествовало классицизму. Опера-серия (считается, что сюжет произведения серьезный), опера-буфф (иными словами, простенькая комедия, пышно оформленная декораторами сказка). Смешение музыки, пения, декламации, танца. Похоже на Голливуд семнадцатого века - огромные холсты задников, совершенные, по тем временам, осветительные приборы, сногсшибательные костюмы. Любуйтесь изощренными механизмами, заполнившими первые венецианские театры. Сцена вращалась. Люки открывались-закрывались. Грохотал гром. Гремели выстрелы. Сдвигались-раздвигались горы. Затмение. По небу летали не только черти с ангелами, а целые корабли. Вышагивали лошади, запряженные в повозки. Я сам, в семидесятые годы, видел в Большом театре СССР (опера «Князь Игорь») живую лошадь.
Разгоряченная напитками, толпа валила в многоярусное сооружение. Кардинал Мазарини, итальянец по происхождению, приглашал в Париж итальянских летунов, ратовал за возведение театрального здания-дворца. Опера представляла космополитическое явление, порождающее реакцию отторжения. Например, во Франции «держали оборону» против итальянщины Глюк и Жан Филипп Рамо. У них опера приобретала окончательный вид - полный оркестр, увертюра, хор, состоявший из женской и мужской половин, балет. А труженики какие! Рамо, кажется, «выдал на гора» сто семь опер. Не Бородин. Тот все «Князя Игоря» сочинял. Так до конца и не сочинил.

Tags:

Будоражащий запах кофе проник в тело - от пяток до макушки. В аромате молотых зерен шевелилась капризная очередь. Дамы предпенсионого возраста с остатками былой привлекательности, интеллектуально исстрадавшиеся мужики в демократичных поролоновых куртках. Дети (их немного), привязчивые, как августовские мухи. Кафе «Север». Невский проспект. Торт «Киевский», по сравнению с маем, подорожал на сорок рублей. В метро проехаться - пожалуйста, сорок рублей жетончик. Билет в автобус чуть дешевле. В. прохаживается по улице, а я застрял в строю капризных дамочек. Нет бы, тетке сразу взять намеченные куски. Нет: дайте кусочек яблочного пирога. Некоторое раздумье, новое пожелание: «Нет, лучше венский штрудель». Тарелка с австрийской сладостью получена, но тут же возвращается обратно с новым пожеланием: взвесить частичку торта «Наполеон». И в кулечек - марципана. И в мешочек курабье. Кофе - несомненно. Черный, без сахара.
Во мне закипает рабоче-крестьянская ненависть к капризникам: пр….ли страну, марципану им подавай! А свинцовой коврижки не хотите? Тогда уж, черти привередливые, не вякайте на противную Россию и невостребованный потенциал. Дать бы дуре по башке. Продавец в накрахмаленном чепце мило воркует с каждой вредной кочерыжкой из бывших литературных критикесс. Со сладко-ядовитой улыбочкой выполняет капризы, и, когда очередь доходит до меня, ноги мои, старенькие, совсем разваливаются после многокилометрового забега мимо страшилищ Яна Фабра, испанцев и затихарившихся японцев. Последние силы уходили сквозь подошвы ботинок в узорчатые паркеты, когда подходил к шедевру Ханса Мемлинга, из парижского музея Жакмар Андре, «Аллегория невинности».
Мемлинг, выдающийся фламандский художник (немец по происхождению), продолжатель позднеготических традиций, первым среди мастеров Северного Возрождения изображал обычных горожан на фоне природных видов. В работе, выставленной в Эрмитаже, некая девица (из жителей Брюгге, вероятнее всего) до пояса спрятана неприступной скалой. Из камней струится чистый ручей (аллегория непорочности), а у подножия скалы беснуются два льва, прикрытые золотыми щитами. Изображенная дщерь, стыдливо опустившая глазки, красотой не блещет. К чему каменная защита, страшные хищники? На такую не позарятся, может хранить невинность, хоть до ста лет.
Рассказ вел седой старичок-экскурсовод. Пытался что-то втолковать шумным узкоглазым (то ли китайцам, то ли японцам). Старца сбить с привычного рассказа невозможно. К бесцеремонному гвалту привык. Мемлинг, по словам рассказчика, окружен легендами. Будто бы приехал из Мюнхена, стал солдатом в войне с Францией, был покалечен, лечился в госпитале. Чуть оправился и, в благодарность, расписал стены госпиталя удивительными фресками.
На самом деле ничего этого не было - ни участия в сражениях, ни ранения. Благополучный ремесленник, ученик Ван Эйка и Рогира ван дер Вейка. Продавал картины во Францию, Англию, Германию. Пожертвовав значительную сумму, откупился от службы. Ходил в близких знакомых короля Карла Смелого, от которого получал заказы. Едкий старикан эффектно завершил рассказ о великом: «Художник и деньги. Связь опосредованная, но весьма существенная. Хочется красиво рисовать, но и красиво пожить. Маяковский и автомобили. Чего уж там! Хрипуну Высоцкому позволяли разъезжать по Москве на голубенькой иномарке. Это в конце восьмидесятых! Первый свой шедевр - триптих «Страшный суд» - нарисовал по заказу управляющего филиалом банка Медичи в Брюгге».
Ветхий дядя говорил долго. Нам же нужно было спешить в Концертный зал Мариинского театра на оперу Доницетти «Дочь полка». А перед этим купить к ужину торт в кафе «Северное».

Tags:

Царя Павла убили не за придурь. У нас за ненормальность делают хозяевами страны. И не надо болтовни про Мальтийский орден. В 1796 году Павел I издал Указ: барщина не должна превышать трех дней. Раньше пахали и до семи дней (что нравилось жадным крепостникам), а тут, сверхэксплуатация крепостных была уменьшена. Дикость некоторых держателей душ человеческих превышала разумные пределы. Измывательства над народом длились столетиями. Народ никак не привыкал к костоломству. Вызверился. Смерть не страшна стала. Варварство, и со стороны бедных, и со стороны богатых, достигло предела.
И сейчас берут за одно и то же налоги по нескольку раз. Вымудривают с правилом: «земля является источником дохода». Сдирают арендную плату с древних стариков за несколько соток. Собираются хапать налог за пользование дорогами, проезд по городам, выезд к теплому морю. За то, что люди греются на солнышке. Берут деньги за восхождение на Аю-Даг. Но это сегодня! А свободолюбивый Павел объявился в конце 18 века. Вот и «грохнули». А император Японии реформировал земельные отношения, производство, армию, остался в живых.
Сакура - красива. Явил удивительное «облако» из белых цветочков Малый Эрмитаж. Япония счастливо проскочила время «катаклизмов», в том числе и за счет оружейников, превратившихся в ювелиров. Цокольный этаж. Вокруг внушительного зала - анфилада с белыми перилами. И там тоже - упоительная красота. Комоды. Дверцы и крышки ящиков испещрены нежнейшими изображениями соцветий. Никаких красок. Перламутр, эмаль. Шкафчики, столики, ширмы, которыми разделяли помещения. Разработка материала (дерева, которого всегда мало, ткани, металла) «вглубь». В Европе часто «швырялись» краской по холсту. Там (особенно в России) - места много. На Дальневосточных островах места нет. Сто двадцать миллионов жителей. Кусочек почвы - плантация риса, а средь рисовых стеблей еще и рыбу разводят. Потребляют водоросли, морепродукты, все, что можно раздобыть в прибрежных водах. «Пятачки» земли - чистота, а на смешной проплешинке поверхности - сад с миниатюрными сосенками, цветными камушками, озерцами. Скученность. Некрасивые женщины, низкорослые кривоногие мужчины. Дурнушку не разденут, а оденут в шелка, научат играть на арфе, читать хоку, петь, танцевать. Приятными голосами «журчат» японочки, услаждают мужского карлика приятными беседами. Перед «процессом» - массажи, растирания, благовония, и только потом - демонстрация корявеньких тел (да и то не всегда). Мужчины с глазками-щелочками украшали-устрашали себя плотными доспехами. Не шлемы, а маски - ужасные кровавые рты, вывернутые наружу глаза-пробоины. Конские хвосты. Перья. Цветная нить. Может, елочная игрушка? Эмаль «вдавливали» не только в металл, дерево, но и в небогатые от природы тела. Плоть часто служила материалом для цветных татуировок. А большинство в изображениях позаимствовали в Китае. Только сделали все тоньше, будто «высушили».
Изысканные вазы. На балюстраде деревянные доски с райскими длиннохвостыми птицами, водяными крысами, черепахами. Веера. Потрясающие по тонкости вышивки по шелку. И - чуть-чуть - красочная роспись по ткани. Вслед за кувшинами - чайные приборы со стеблями лотоса, камышами, распустившейся вишни, видами единственного вулкана - Фудзиямы. У мастеров Мэйдзи не было возможности заниматься экспериментаторством с железом, бронзой, деревом, тканями. Материалы попробовали в сочетаниях, проникали «внутрь» фактуры. Движение «вглубь». Что ж, что появилась фотография и даже кино. Сюжеты умельцев остались прежними. Дано природой - изобрази. Человеческое же в беспрерывном углублении - меньшими средствами достичь наибольших результатов.

Tags:

Latest Month

September 2019
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner