Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Питер. 2 - 7 мая 2017. 56

Денек чудесный, да я нудный. Майский визит короток, нужно успеть посетить много мест. Хорошо сочетание времени и места. Не менее важна согласованность места и среды. Не нужно в солнечные дни посещать военные музеи. Суровые объекты вписываются в ветра и дождь со снегом. В фильмах про революцию в России показывают костры на перекрестках, дождь, мерзнущие патрули под фонарями. У Эйзенштейна в эпохальном кинополотне восставшие массы бегут к воротам зимнего сквозь темень и октябрьский-ноябрьский ветерок. Антонов-Овсеенко, в длинном пальто, широкополой шляпе, обмотан длинным шарфом. Спасает «внутренняя конструкция» эмоциональных предпочтений. Жадность к событиям и свежей информации. Нельзя тратить «золото» времени на бесцельные прогулки. Жадность к знанию перекрывает полное несоответствие залитого солнцем Александровского парка и музея страшной бойни. Все-таки, оглушенные пением птиц, торжественными стволами деревьев в наметившейся зеленой дымке листочков и блеском отполированных водоемов, замедляем ход. В парке лишь жалкие островки побуревших сугробов умирают в темени овражков и канав, по которым, от водоема к водоему, струится вода. Дорожки, в мелкой красной крошке, скрипят, как свежепорубленная капуста. Вот львы, вот замковая башня. Она белая, а земляная стена вокруг - ярко-зеленая. В конце широкой аллеи высится еще башня красного кирпича. Там - Оружейный музей. Сворачиваем направо, через калитку выбираемся на поле. Посередине - сказочный замок-городок с шестиугольной башней и крыльцом в псковско-новгородском стиле. Внешний декор скромен: окна бойницы, скупые наличники. Покрытие башни светло-зеленое. Зеленая и вся остальная крыша, напоминает остроконечную шапку звездочета. На самом кончике - позолоченный двуглавый орел. Архитектор Сидорук внял наставлениям Елены Андреевны Третьяковой. Территория города Пушкина, в древности, принадлежала к Новгородским землям. Официальная Россия готовилась праздновать двухсотлетие Царскосельского дворца. К этому событию Третьякова (жена Сергея Михайловича Третьякова, брата Павла Михайловича) подарила царю Николаю коллекцию картин, рисунков, гравюр о войнах, в которых принимала участие Россия. Да еще выделила триста тысяч рублей на строительство здания для размещения батального собрания. Строение должно было соответствовать Феодоровскому Государеву собору. Назвали Ратной палатой. В нее входили: Шестигранная башня, соединенная с главным корпусом лестничным переходом, трехэтажная башня, двухэтажный корпус с Третьяковской выставочной галереей. Эта галерея соединялась с еще одним зданием. Постройки ограничивали внутренний двор, в который вели тяжелые металлические ворота. Сидорук, статный господин с густыми усами (к фотопортретам относились серьезно), во время стремительной стройки поддерживал связь с князем Путятиным, весьма похожим на Владимира Ильича Ленина (лысина, огромный лоб, маленькие пронзительные глазки, бородка и ухоженные усы). Путятин «тянул» стройку из последних сил (разразилась Первая Мировая война). Писал государю, что второй этаж главного здания необходимо отдать под галерею портретов полных Георгиевских Кавалеров из рядового и младшего командного состава: «Увековечивание имен и подвигов наших героев, таким образом, могло бы иметь большое воспитательное значение как для воинских команд, так и для подрастающей молодежи». Хороший ход: в Эрмитаже - портреты Доу с изображениями генералов, отличившихся в Отечественную войну 1812 года, в Царском Селе - портреты героев-солдат. Хотели устроить в Ратной палате госпиталь для покалеченных. Комплекс не достроен, под лазарет никак не подходит. В Царское Село свозили образцы оружия, армейскую форму, модели боевой техники. Над галереей героев трудились неизвестные, но прекрасные мастера - Девяткин, Кирсанов, Поярков, Стреблов. Помогал Васнецов В.М. В 1917 году основные работы были окончены. Недоделанными остались только росписи стен. Великолепный комплекс достался Ленинградскому сельскохозяйственному институту.

Питер. 2- 7 мая 2017. 52

Ужинали плотно. Пили чай со сливками. Их мама берет на Сенном рынке. И «Киевский» был хорош. М. мрачен, хотя и выпил рюмку-другую коньяка: «И вот, - рассуждает М., - говорю студенту про грамотную прорисовку тазобедренного участка скелета. Уходит, полчаса копошится, приносит, а получается еще хуже. Четыре раза пришлось переделывать, а у меня их - десятки, и все рисуют поэтапно различные элементы. Потом мышцы. И сухожилия. Отчего-то на этом курсе с сухожилиями беда». В., попивая чаек, многозначительно изрекает: «Скелет изменяется медленно. Где что-нибудь медленное, обязательно говорят про фундаментальное. Если же события следуют мгновенно, то заявляют о модернизме. Но ведь должно быть соответствие в человеческом теле. Обезьяна училась ходить не сразу. Значит, и сам мозг, и нервная система приходили в соответствие, развивались без взрывов. Если не так - физиологическое противоречие, организм должен погибнуть. Трагическая у тебя работа». - «Почему же трагическая? - вступаюсь за брата. - «Хомо» еще долго будет коптить небо. Существо несовершенное. Но от того оно и барахтается какой-то промежуток времени. В некотором смысле процессы изменений в худшую, лучшую сторону идеальны. Они будут всегда. Страшное словечко «всегда», да что поделать! Все остальное относительно. Тоже ведь противоречие: абсолютно стабильно то, что безусловно меняется. Частный, но очень важный, вопрос: почему люди вырвались вперед из всех приматов, с точки зрения сообразительности. Понятно: нужен фундамент, нужны особые условия, вскрывшие фундаментальный потенциал. У обезьян - группы из нескольких семей. Основа - семья. Иерархия и насилие. Так у всех млекопитающих. Вожаки агрессивны и пугают самок, молодняк и детенышей. Сотни тысяч лет так продолжается. Но в некоторых «семьях» авторитаризма поменьше, иерархия не такая жесткая. Обезьяны перемещаются на четырех конечностях. Но вот появляется «революционер», поднимается, начинает передвигаться на задних лапах. Отец семейства мог бы пришибить «засранца», а он терпит неловкие ковыляния «новатора». А тот (и последователи) ковыляют шустрее, шустрее и находят суперэффективное применение передним конечностям. Гигантский «рывок» свободы. И медленные трансформации скелета, черепа, мозга. Начиналось с насилия в семье, в группе. Можно на крупных хищников лапу с камнем обтесанным поднимать. Можно предположить, что один из видов гоминидов, стал доминирующим. Проблемы переместились с внешних (выживание) во внутреннюю сферу. Социальный оттенок - попробуйте справедливо распределить тушу мамонта, оприходовать шкуру. Социальность (а ее портрет - наш большеглазый череп) дает разнообразие форм поведения и свободу. Разделение обязанностей, «вольные» художники. Принципиально: рисовать на стене пещеры мамонта предпочтительнее, нежели скребком отделывать шкуру. Легче, но не всем дано. Истоки возникновения «духа». Легче, но дано не всем. Противоположная «избранность» по отношению к главе семьи. Почему художник - обязательно самец? Самочка тоже может разрисовывать стены. Очевидно, здесь и закладываются основы матриархата». М. прервал: «В общем, если бы у меня в свободной конечности был камень, я бы как трахнул идиота по башке! Иногда так и хочется. Много дубья». - «Так ведь папа сказал: процесс абсолютен, эволюция продолжается, идут разные процессы и в разные стороны. Тупых все меньше. Камень, М., тебе не пригодится», - вступился за меня В.. - «А может, и пригодится. Каждый день с ними работаю и не заметил, что тупых становится меньше», - мрачно заключил М..

Питер. 2 - 7 мая 2017. 50

Солнце, на пути из Комарово, совсем обленилось - порыжело, не светит, а догорает. Ели под голубым небом темные, но можно разобрать, что ветви деревьев топорщатся иглами. А тут не ели, а темные пятна. Лишь у вершин сохнет рыжая холстина тяжелого свечения. Солнечный свет, два часа назад бывший легким, струившимся изо всех щелочек, стал плотным, почти твердым. Толщина груба, не позволяет спускаться до земли. Это, как иголка - маленькая, а всунуть в ушко стремятся корабельный канат. Странновато. Заросли дремучи и словно выталкивают одиноких путников к морю. По улице Озерной (теперь она бежит вниз) вырываемся с В. к бюсту ботаника Комарова. - «Что ж ты теперь лягушек не хватаешь?» - спрашиваю В.. – «Если хочешь, - обиженно отвечает В., - поймаю сразу две». Подходит к канаве, но квакушки затаились. Сын говорит: «Попрятались. Не видно, а то бы поймал тебе в подарок». Рыжий цвет грустен. «Электрическое» освещение заменили восковыми свечами. А тут еще кладбище. У Репина крест на могилке был полегче. Принюхиваюсь. В церквях часто бываю. Масляную желтизну освещения соединяю с запахом ладана. Если бы он летал над посеревшей водой залива, стало бы и вовсе плохо. Но воздух пахнет морем, а на горизонте солнце все еще сияет легко и празднично.
Стоим на остановке в ожидании автобуса №211. Приглядываюсь к водному простору, просвечивающему между сосен. Водитель и кондуктор (обычно мужики) - азиаты. Людей из Средней Азии в Ленинграде больше, чем в Первопрестольной. Пассажиров немного. Старик в засаленной куртке, с очками, болтающимися на задорно вздернутом носу, ведет громкую беседу сам с собой. Ненормальных (если они не опасны) нынче в больницах не держат. Дед сидит лицом ко мне, запрокидывает голову, закатывает глаза. Обильная шерсть прет из ноздрей. Передних зубов, как и у меня, нет. Голос глухой, надтреснутый. Шепелявит, активно жестикулируя. Заикается, и возможность вырваться из заторможенности случайна. Пыжится, хочет сказать, а мозг позволяет прорваться речи на междометия. Дед неожиданно выкрикивает с безумным блеском в глазах «и» или «а». Снова мучительное мычание. Азиат-кондуктор (билет стоит семьдесят пять рублей) безразлично наблюдает за сотрясающимся телом. Сальные потертости на куртке блестят в бликах догорающего дня. Стараюсь разуметь: «Если мозг срабатывает не на слове, а на паузе между ними, то заика мычит или молчит?»
Потянулись городские кварталы. Многоэтажки цветные, разноуровневые, по форме отличаются. Словно ударили городу в челюсть, раскрошились зубы - даже остались многоэтажные обломки. Торчат. - «В-о-о-о-т, - брызгая слюною, мычит дед, - за-а-а-чем это?» Верно - зачем? Домики-то, несмотря на раскраску, - хлипкие. Справа взметнулась ввысь почти законченная высотка «Газпрома». Производит впечатление шила с обломанным острием. Шар-солнце, как на картине Ван Гога с виноградниками, зацепилось за надломленный кончик. Стены - из стекла. Горят зверски, темно-желтым, почти красным. - «И-и-и эттто - уродст… уродст…, блядство - з-а-а-а-чем?»Потянулись девятиэтажки минималистской советской застройки. Тянутся беспрерывной лентой. Алый отблеск заката упорно «поджигает» оконные стекла верхних этажей. Вот-вот - и, кажется, пожар разгорится. - «А-а-а во-о-от эт-о-о хорош… хорош… замечательно. З-з-з-десь живу. Хо-хо-хорошо дома. Во-о-от сойду и - к-к-а-к рань-ше!» Двери с легким звоном распахиваются. Заика шустро выбегает наружу. В разрывах между советскими зданиями «ленинградской» серии весь жар умирающего солнца «принял на грудь» Центр по продаже автомобилей «Мерседес».

Питер. 2 - 7 мая 2017. 42

Суп из травы - специально, чтобы распугивать праздных едоков. Маяковский сидел за Репинско-Нордмановским столом. Сооружение состояло из двух блоков. Верхний круг поменьше - на нем тарелки с травяной похлебкой, картофелем, репой, свеклой, морковью. Крути пластину, выбирай еду. Нижний «блок» массивный, с выдвижными ящиками. Похлебал жидкости, грязную тарелку спрятал в ящик. Владимир Владимирович Маяковский - молодой голодный поэт - быстро отказался от «травяных» трапез. Чуковский вспоминает: приехали купчики, привезли картины, якобы писаные Репиным. В лицо живописца не знают. Встретились. Тощий старик в потрепанном пальтеце (Репин) увидел якобы свою картину (подделок «под Репина» ходило множество), швырнул на землю и в ярости топтал. Толстый купчина поднял полотно, отряхнул, сказал: «Чего вы вещь портите, дедушка? Репин же!»
Там, в финских песках, присутствует особая «легкость». Если бы местность имела «характер», сказал бы - «тяжкая» или «угрюмая» легкость. Такого нет на раскаленных берегах Пицунды или Сухуми. На берегах Волги «мрачной» воздушности нет вовсе. В Москве, в доме Островского, драматурга, «сытное» золото окладов на иконах, оплывающее серебро лампадок. Дом Репина - деревянный, сухой, игрушечный. Вагонка и сосновые бревна. Несерьезный штакетник забора, потешные «храмы Изиды». Во всем доме - ни единой надоевшей иконы. Нет и намека на сальный дух лампадок. За одно это глубоко благодарен Илье Ефимовичу. Достали субъекты с иконами! Во всем немаленьком доме только рисунки, великолепные полотна, скульптуры. Много примет вольного запорожского быта - кривые сабли, жбаны для воды, барабаны, пороховницы, табакерки, ремни, шаровары, красные сапоги с загнутыми носами. Репин мечтал изобразить гражданскую казнь кумира своего - революционера Чернышевского. «Крестный ход в Курской губернии» - потрясающий антиклерикальный документ. Страшен народ в духовных оковах. Иван Грозный сына своего, может, и не убивал острым посохом, но кровавая драма отца и сына - в темно-кровавых тонах, с мутно поблескивающими иконами. Стекленеющие глаза сына царя Ивана. Вот вам вся западная многомудрая экзистенция в глазах мертвого. Какие уж тут иконы! Это для слабых. А правда - ужас и страх во взгляде царя Ивана. Репин - атомная подводная лодка, где реактор - сердце. Одинок, словно «Наутилус». Множество раз выплывал из глубин, да никто до конца не понял - что это было? Должны пройти века, прежде чем люди научатся правильным подходам к мудрецу. Та же история, что и с Микеланджело или Иоганном Себастьяном Бахом. В Куоккале - грот, куда заходила, прячась, эта волшебная субмарина. «Угрюмая» легкость побережья становилась и вовсе воздушной. И крест на могиле великого труженика - деревянный, легкий, ненужный. У Льва Николаевича, в Ясной Поляне, и креста-то нет. Не «придавите» таких людей тяжкими крестовинами, не приколотите гвоздями. «Подзарядка» - рисовые и гороховые котлеты. Получат сигнал - уйдут в безбрежный океан Вселенной.
Выйдя за ворота усадьбы, невысоким холмом пробирался с В. к кромке прибоя. Мне будто бы пронзило сердце: сын, с рюкзачком, молчаливый, в черной курточке, один в один подходит к окружающему - сосны, песок, ставшее голубым, блистающее на солнце море. Холодный ветерок гонит волну на плоский песчаный берег. Стало страшно. Открылись «врата». Я - не войду. Но В. - стройный, печальный - шагнет, растворится, исчезнет в неведомых просторах. Сын мой, такой любимый, молчалив. Неизвестно, поделится ли, хоть раз, мыслями. Времени у меня немного. Могу не успеть.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 41

Бродим по дому Репина вчетвером я, сын, тяжелая поступью барышня в черном и грузный, почти старик, в дорогих вельветовых брюках. С воздуха, от почерневших остатков сугробов, от пронзительно зеленой хвои, агрессивной голубизны небес и нежного щебета редких весенних птиц попадаем в деревянный дом-избу: переходы, лесенки, неожиданные окна. Полы выкрашены коричневой масляной краской, в прихожей, то ли коврик, то ли домотканые половички. Медный гонг с колотушкой, зеленое знамя с надписью «Пенаты». Трудно сказать, кто дал греческое название деревянному строению. Очевидно, гражданская жена Ильи Ефимовича, экзальтированная Нордман-Северова. Она считала себя писательницей, и в гостиной, где стоял рояль фирмы «Беккер», притулился столик, под тяжелой скатертью, с керосиновой лампой.
Три дочери и сын художника, поняв, что это за дочь морского военачальника, из «Пенатов» быстренько ретировались. Дело было не только в сожительнице отца. Странноват и папа, и сын. Юрий - расслаблен, неуравновешен, Академию не закончил - хотел бы жить в покое. Но папа беспокоил. Нашил спальных мешков из заячьих шкурок, заставлял в них залезать, ложиться на деревянные лавки, под голову класть полено и спать на морозе, в не отапливаемой веранде. Каждую среду двери усадьбы были распахнуты для всякого. По дорожкам сада болтались малознакомые люди. Заходили в дом, где запрещалось оказывать какую-либо помощь близкому своему. Репина страшно раздражало, когда кто-нибудь стремился помочь снять пальто, положить на высокую полку шапку живописца. В доме, стены которого обиты белой вагонкой, тихо, лишь тикают часы, слышится каждые пятнадцать минут их медный голос. Нервный сын Юрий, пытавшийся рисовать совсем не так, как отец, чувствовал «натужность игрищ», устраиваемых сожительницей Нордман. Илья Ефимович с годами стал гневлив. Поругался с высокочтимым Стасовым - вдрызг. Невоздержанность в оценках посторонних людей напоминает вулканические выбросы из-под тяжеленной «плиты» под названием Нордман-Северова. Сожительство – это тайна, трагическое недоразумение. Пушкин из-за подобного погиб, а Репин внутренне перегорел.
Просто беседки (художник, кажется, называл их «киосками»), а дочь адмирала нарекла их цветасто, с привкусом пошлости. Сооружение на горе, у забора, - «Башня Шехерезады». Театральная площадка, под открытым небом, с эстрадой, наименованная «Храмом Изиды». Ровная лужайка с лавками по краям обозначалась Гомеровой. Было «Озеро свободы» и «Скала Прометея». Как не скрыться влюбчивому гению в обширном кабинете от затей Натальи Борисовны! В кабинете - солидный стол. Красивая табуреточка - резная, восьмиугольная, - которая была изображена в «Запорожцах». Бюст выдающегося адвоката Кони. Хозяин никого в кабинет не пускал. Лишь самых близких. Известно, что от беспрерывного рисования большой и указательный пальцы правой руки у живописца атрофировались. Так он вешал палитру на широкий пояс, а работал левой рукой. Запоем читал. Кумиры - Чернышевский, Некрасов. Из советских писателей не Горький, а Леонид Леонов. Обожал чтение вслух - «Евгений Онегин», «Дон-Кихот», «Гамлет». Увлекался Павловым, Бехтеревым, Менделеевым. Терпеть не мог Бакста, Бенуа, вообще, «мирискусников». В любую погоду отправлялся из Куоккалы в Питер, посетить публичную лекцию какого-нибудь известного естествоиспытателя. Хорошо известное вегетарианство - обедал профессор Академии художеств в вегетарианской копеечной столовке за Казанским собором. Обожал гороховые котлеты. Чрезвычайно прижимист - лучше пойдет пешком, нежели истратит гривенник на поездку в трамвае. Обедал вместе с извозчиками, студентами, рабочими, мелкими чиновниками. В силу чрезвычайной пунктуальности, производил впечатление стального механизма, укутанного в дешевое пальтишко и шерстяные варежки.
Проходя в мастерскую, услышал голос Шаляпина, записанный на граммофонную пластинку. Перед нами распахнулась низкая оттоманка с валиками, на которой возлежал русский бас. Репин создал его незабываемый портрет вместе с этой лежанкой.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 40

Поражает шоссе. Автобус большой, скользит ровно, мягко. В пятидесяти метрах от дороги, за песчаными невысокими дюнами, соснами, «застыла» гладь залива. С противоположной стороны вздыбливаются холмы серого грунта, засыпанного чернеющими сосновыми иглами. Деревья разлапистые, невысокие, как на знаменитом пейзаже Шишкина. Остановка «Пенаты». Тишина. Даже ветер не шумит в вершинах деревьев. Слева от остановки - автомобильная стоянка. Ни одного автомобиля. С тыльной стороны площадки размещен белый памятник живописцу. Изваяние кажется неудачным. В Москве, за мостиком, ведущим от Третьяковской галереи к Болотной площади, - мощный монумент: гранит, бронза. А здесь Репин тонконогий, вихрастый, приделан к белым конструкциям. Впечатление феерическое - не человек, а ангел, порхает, словно птица. Формально - противопоставление державности великого государства. Гимн одинокому творцу. Неправда: «Заседание Государственного Совета», «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», «Крестный ход в Курской губернии», «Бурлаки на Волге» - какая уж тут «птичья легкость»! Репин в живописи равен Толстому в литературе. Но в Толстом отсутствовала явная противоречивость: монументален в литературном творчестве, тяжел, конфликтен в жизни. Непростой субъект, «втискивающийся» неудобно и в искусство, и в публицистику, и в быт. Великий Репин подчеркивал иное: мол, стесняюсь и даже не понимаю величия созданного. Никакой позы, некоторая мелковатость, «подкаблучность» в быту. Всем уступал, старался не выделяться. Лишь бы не мешали работать. Сам процесс очаровывал - «пашу», а там будь что будет. «Медные трубы» громко «пели» Толстому в уши, что порочило натуру писателя, подстегивало на чудачества. Репина «медные трубы» не изменили. Тощий, легкий, длинные ноги симпатично кривоваты (Репину они нужны были для «упора» при работе над гигантскими полотнами, ему чрезвычайно подошли бы джинсы «Ливайс», кожаная приталенная курточка и бандана на голове - типичный «хипарь», первопроходец искусства, лидер-гитарист, похожий на Ричи Блэкмора). «Московская» монументальность изваяния неточна. Неверна и вызывающая легкость «порхающего» художника. Палитра, кисти, фрагмент известного полотна - живописец только что работал, но на секундочку отлучился - вот каким должен быть, по-моему, памятный знак.
Участок вокруг дома велик, огорожен невысоким деревянным штакетником. И ворота из штакетника, с красной птицей, раскинувшей крылья-палки. Дом в глубине, напоминающий Волошинское жилище в Коктебеле: лесенки, пристройки, башенки. Вначале - простая квадратная изба. Со временем, в силу хозяйского настроения, появляются дополнительные пристройки. Крымское сооружение завершается ровной площадкой-солярием, на котором загорал поэт. У Репина островерхие башенки, некоторые покрыты стеклами, и только сбоку крышу окаймляла узенькая балюстрада, на которую ведет хлипкая лесенка. По деревянным мосточкам можно прогуляться, и сооружение называется, то ли «Аэроплан», то ли «Аэростат». Художник и поэт обожали различные выпуклости. Никаких ровных стен. В Репинской усадьбе вперед выдавалась застекленная веранда. На ней расставлены скульптуры, бюсты. Подставка в несколько ступенек, на ней кресло. Есть фотография: актриса Андреева в нем, на возвышении, а рядом стоит щеголеватый Пешков (густые усы, прямые волосы на пробор). У Волошина стеклянная веранда выдается окнами к морю. Там - библиотека и бюст египетской богини Тиамат. От дома Репина идет центральная (Пушкинская) аллея. На двух гектарах Илья Ефимович самостоятельно вырыл пруды, пробил семидесятиметровую скважину. Качал по четыреста ведер в час. Пруды заполнены чистой родниковой водой. 4 мая - а они все еще подо льдом.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 30

Театр музыкальной комедии обосновался на Итальянской улице в 1938 году. Здание не очень большое, но эффектное. Хотел бы назвать постройку возведенной в стиле русского классицизма, но последующие архитектурные переделки запрятали «вглубь» первоначальную основу. Соколов, архитектор, завершил постройку к 1801 году, а сорок лет спустя Вендрамини придал ей сегодняшний облик. Дело «перелицовки» здания театра, превратившее его в уникальное явление осуществил зодчий Хренов, набивший руку на постройке вилл и дворцов буржуазных нуворишей, заполонивших Петербург в конце XIX-начале XX века. Поскольку помещение было куплено великим князем Николаем Николаевичем (младшим), заказавшим переделку фасада и интерьеров, то Хренов не мог полностью переделать, теперь уже небольшой, уютный дворец в стиле московских купцов Морозовых и Щукиных. Получилось нечто фантомное: сквозь лепнину украшений проглядывает непобедимый имперский стиль.
И в Москве, и в Ленинграде процветают мюзиклы, привезенные с Бродвея. На фронтоне Питерского театра висит плакат в черно-голубых тонах: молодой человек в черном плаще щерит острые клыки. «Бал вампиров» - гвоздь сезона, бродвейская постановка. Фасад выкрашен в совершенно неопределимый цвет - скорее, что-то болотное. Но внутри почти не остается налета арт-деко. Разве что витиеватые чугунные перила украшают разбегающуюся двумя пролетами лестницу из желтоватого искусственного мрамора. В фойе, где пол в черно-белую «шашечку», красная ковровая дорожка взлетает на широкую площадку. В нише - ваза серого гранита. Если обозревать вход с площадки, от стройной вазы, то роскошь убранства - тяжелая, пресыщенная - ошеломляет. Не просто пирожное, а пирожное пирожных. Сладость в квадрате, а красота огромной люстры - сладость в кубе. Белые скульптуры лукавых чаровниц. На верхней площадке - беломраморная скульптура лежащей полуобнаженной гречанки с классическим ровным носом и резвыми грудками. Нижняя часть тела прикрыта тяжелыми складками туники.
С лестницы попадаешь в анфиладу залов, производящих впечатление зрелой прекрасной женщины. Удержу не знал Хренов. Залы пронизаны невидимым эросом. Женщина, покровительница - призрак дворца - слишком перезрела. В каждом зале камины в стиле барокко. Белый камин, алый шелк стен, золотая лепнина, а в изощренно-кучерявой настенной «розетке», под потолком, - черный циферблат часов с желтыми стрелками. Мебель на гнутых ножках напоминает пузатых вельмож на тонких конечностях. До ручки двери дотронуться страшно: так она хороша, соблазнительна. Выломал бы створку, принес бы домой и любовался бы, а днем накрывал бы брезентом, чтобы позолота не облетела.
Вот зал с зеленоватыми стенами, а потолок желто-золотой. Люстра, в извивах, столь мудрена, что кажется связкой бананов, кончики которых - маленькие яркие лампочки. Зеркала узкие, высокие. Там бы хороши были двери, но отражающие поверхности увеличивают размеры помещения многократно. Потолок - четыре «паруса», смыкающиеся на художественной росписи, изображающей галантный мифологический сюжет. И на стенах картины - тяжеловесные пейзажи в стиле французского Салона. Тут же портреты артистов. Их много. В основном, люди молодые, не бывалые. Помещение с деревянными украшениями и пронзительно зелеными стенами. Камин тоже обработан деревом, а над ним овальное зеркало, тяжеловесное, витиеватое рококо. Темно-желтый паркет. Это пространство приглянулось больше всего.
Буфет сделан в стиле подводного грота (как сад в особняке Дервиза). И - зал - светлый, зеленовато-золотой, с бархатными креслами. Вокруг царской ложи парят крылатые музы с венками в руках.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 25

Оружие красиво. Так решили люди. Не корявая дубина, а ощерившаяся блестящими штырями булава. Стальная головка, дубовая резная рукоять, набалдашник с драгоценными камнями. Человек хищен. Кровожадность перехлестывает через край души, сознания. Жалко терять ценный «продукт» - и вот вам клинки из дамасской стали, испещренные замысловатыми узорами, золотые кисти на рукоятках, червленые гербы, перья и жемчуга. Поражающая красота орудий убийства толкает человека дальше: чтоб не только красиво, но и безопасно. Двойственность прелести: истоки в лютом человеческом нраве, а полное выражение в эффективности защиты. Красота на пересечении «крови» и безответственности за «кровь» превращается в ужас, вызывающий трепет и восторг.
Эрмитаж. Рыцарский зал. Всегда толпа посетителей. Мощные кони в броне, всадники в металлической чешуе. Кастеты, стилеты, кинжалы, щиты, копья, палаши. Мушкеты - тяжелы, но ведь революция в оружейном деле: «кровь» через дерево и металл, при помощи «смазки» функциональной красоты, соединяется с пламенем. Рассуждения о мирной силе искусства лукавы. Берешь в руки палаш, целишься в прицел - а в кого? И по чьей башке (пусть и виртуально) ты бы «рубанул»? Соблазн - возможность легко убить, а самому остаться безнаказанным, ведь у тебя был револьвер, а у врага его не оказалось. Ползет сладкая пена живописи, музыки, литературы с одной целью: чтобы люди друг друга не перебили. Но, тут же: красиво изображенный персонаж не соблазняет ли на убийство?
Маленьким, попав в Рыцарский зал с бабулей, онемел от ужаса. Показалось, что закованная в железо лошадь пойдет на меня, а всадник вонзит в грудь копье. Плакал. Успокаивали. Утерев слезы, напросился снова к страшному дяде на железной лошадке. И оттянули от грозных всадников с большим трудом. Печать на сердце глубочайшая до сих пор.
Над аркой Генерального штаба - квадрига скульптора Козловского. Боевая колесница. Бог войны в доспехах и с венком. На площадь выезжает прекрасно, для своего времени, экипированный воин. Убивать будет удобно, а догнать его колесницу будет невозможно. Напротив - ангел на столпе. В честь удачного массового убийства, в котором Родина (в этом понятии звон мечей) одержала верх, дошла до Парижа. И красивенький обладатель крылышек - приложение к крови, металлу, огню, жертве.
В музее есть галерея героев 1812 года (художник Доу). Пока реставрируют зал, где будут выставлены портреты вояк, прославившихся победами, на сегодняшний день, неполиткорректными - подавление Польши, Венгрии, Пруссии, Турции и прочей мелочи. Само здание Генерального штаба, если разглядывать его со стороны Певческого моста, врезается в Мойку, словно угловатый броненосец. Весь холодный торжественный облик дворцового комплекса, площади, Генштаба дышит смертью, победой, жертвой.
Стоим возле танка, а закат красный, словно кровь. Бедная Европа! Твои умельцы выстроили это великолепие для государства-монстра. Твои мудрецы клянчили денег, зарабатывали на пропитание в холодном краю. Империя милостиво подобрала лучшие библиотеки, а умники, написавшие тома, крутились возле ног наших властителей. Так что приземистые, длинноствольные Т-80 на Миллионной - к месту. Несовпадение по цвету - исправимо. В. говорит: «Смотри, пап, пулеметы на башнях управляются электроникой. Стрелку не надо лезть под пули. Когда я служил, таких штучек еще не было. На бэтээрах - тоже. И пушки появились».
Мимо атлантов, подпирающих эрмитажный балкон, крякая усилителем, проезжает бело-голубой полицейский «Мерседес». Возле самоходных гаубиц стоят патрули военной автоинспекции с красными повязками на рукавах. Небо постепенно закрывают тучи. Форма солдат, в темную крапинку, похожа на натовскую.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 24

Солнечно и холодно на Дворцовой площади. Звенит металл труб, из которых сооружается сборно-разборная трибуна для ветеранов. Скоро День Победы. Развеваются алые знамена. Блестит брусчатка. Жирный парень в неприлично сползших джинсах кормит лошадь морковью. Пара лошадей запряжена в карету. Катают за деньги, но никто не садится в раззолоченный экипаж. Толстяк задумчив, редкая бороденка обметала круглое лицо конюха. Куртка мала. Может лопнуть на спине, ощерившись белыми нитками. Лошадка мягкими губами осторожно обхватывает пухлую руку и «высасывает» из нее оранжевую морковку.
В., сунув руки в карманы, заявляет: «Солнце оранжевое, морковь тоже. Конюх отломил кончик луча - вот и морковка тебе для лошади. Работал на площади, собирал трибуны, сцены для ветеранов, начальства, танцоров, певцов. Для «Роллинг Стоунз». Отвечаю: «Ладошка у парня белая, пухлая, а между курткой и штанами виднеется голая кожа. Слой жира, как тесто из квашни, лезет за ремень. И в красных чирьях. У тебя солнце - морковь, у меня красное полотнище - чирей».
С облучка соскакивает верткая девица в сапожках, черных штанах. Ноги тонки, кривоваты. Штаны намеренно обтягивают фигурку. Подчеркивается не стройность, а чрезвычайная худоба. И - молния, от пупка, через промежность и задницу, до спины. Большие застежки. Вжикни по всей длине молнии - и штаны распадутся на две половинки, спадут вниз. Девица чем-то напомнила вихлястого актера в фильме Сокурова «Русский ковчег». Там он играет, то ли музейную тень, то ли поводыря, ведущего зрителя по залам. Лицедей – Сергей Дрейден, пропавший насквозь еще в маминском «Фонтане».
Манерный кинорежиссер раньше осуществлял небольшие кинозарисовки, соединяя искусство музейного дела и кинопроизводства. Делает же художник эскизы, готовясь писать эпохальное полотно. Сокуров снял одним кадром движущееся во времени «полотно» русского чуда. Даже Гергиев прилетел из Америки на один день, чтобы дирижировать оркестром на балу в Николаевском зале. Музыканты - люди планеты, не знающие границ. Гергиев с Сокуровым. Башмет с Сергеем Шнуровым.
Умильна история сервиза с камеями. Потемкин подарил Екатерине Второй ангорского кота. Владычица была в восхищении. В ответ заказала на Севрской фарфоровой мануфактуре (Франция) золотисто голубой сервиз «с камеями». У Людовика XY была коллекция этих вещиц, и на сервизных приборах были воспроизведены их точные копии: белые лики на коричневом фоне. В качестве ответного подарка за кота редчайшее собрание посуды Екатерина подарила верному слуге. Деньги выплачивались императрицей по частям. Во время Французской революции выплаты спасли уникальное производство от разорения. Александр Николаевич Сокуров знал об этом экспонате и хотел, чтобы в фильме посуда из Франции красовалась в столовой. Пиотровский воспротивился, но хранители выставили драгоценность, и она вошла в кинополотно. В фильме толпа действующих персонажей спускается по Иорданской лестнице в бушующие волны потока. Сокуров мрачен горестно. Я мрачен радостно. Хаживал по залам, видел: на Миллионной выстроилась бронетехника - зеленые, угловатые, приплюснутые коробки танков, самоходных орудий, боевых машин пехоты, артиллерийских тягачей.
Атлеты Эрмитажа суровы. Городницкий: «Стоят они навеки/ Уперши лбы в беду». Но и гранит исполинов никак не сочетается с бронированными зелеными черепахами. Это, если, как Городницкий и Сокуров, быть мрачно горестным. На самом деле Эрмитажные тени идут не в свинцовые воды, а к ногам тощей девицы в вызывающих штанах. Ее не видно, но «гудящая» дуга проскакивает: теплый воздух музея - толстяк - костлявая девица - водитель, чья голова высунулась из люка Т-34, с алым знаменем на башне.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 22

Если произведение искусства не может быть идеальным, то стоит ли им любоваться? Нужно ли стремиться дух свой сформировать в соответствии с нормами, заданными картинами, скульптурами, музыкальными сочинениями? Бога нет, то все можно? Иначе: все можно - и только тогда появляется «высокое» искусство. Слово, звук, изображение беднее реальной жизни. Говорят: «Чтобы сыграть «Ромео и Джульетту» или Раскольникова, нужно подняться до сложности этих образов». Верно и обратное: живому человеку необходимо «опуститься» до образа Чичикова, Астрова или Гамлета с их неизбежным схематизмом и бедностью. Человек, даже самый тупой, способен «влить» молодое вино в «старые меха». Жуковский Василий Андреевич соблазнил будущего императора Николая Первого и его жену творчеством мрачного немецкого романтика Каспара Давида Фридриха, и теперь его «Парусник» стал одним из символов музея. Когда художник в старости обнищал, Василий Андреевич уговорил императора приобрести собрание рисунков мастера. Непомерный труд нескольких сотен крепостных крестьян, овеществленный в сумме, направленной в Дрезден за работы Давида Фридриха, впечатляет.
Входим в залы с французской живописью. Отчего-то они не убраны роскошной лепниной, паркетом, мебелью. Темноватые стены, а на них работы Делакруа и «Дуэль после маскарада» Жерома. Его же дьявольски соблазнительный «Бассейн в гареме» был заказан Александром Третьим. Сладостная рафинад-картина выставлялась в Салоне в середине семидесятых.
В России отдают предпочтение импрессионистам, восставшим против салонного искусства. Бывшим банковским чиновникам и почтальонам, поддерживающим революционное направление, не хватало мастерства художников, выставлявшихся в Салоне. Император (будущий) Александр Третий разместил полотно Жерома в кабинете, в Аничковом дворце. Демократизм Ватто как бы струится с его полотен. Но есть во мне нехороший червячок. Слабенький я сладкоежка. Мне бы Семирадского да букеты Анри Фантена-Латура лицезреть беспрерывно (хотя Латур был близок к команде экспрессионистов). Но хрустальную рюмку с тюльпанами, яблоком и лимоном (из собрания Кребса) мастер изобразил отменно.
Принял участие в формировании эрмитажных коллекций последний русский самодержец. Чтобы загладить перед великим князем вину за кровавый инцидент, произошедший в японском городе Оцу, император Японии Мейдзи одарил наследника престола уникальными произведениями искусства. Все они хранятся в музее. Будучи уже императором, Николай Второй приобрел эротичную «Марию Магдалину в гроте». Лефевр, салонный мастер, изобразил не Магдалину, а шикарную чаровницу. Парижская пресса, отмечая итоги Салона 1876 года, метко уловила: не раскаяние здесь, а откровенный соблазн. Прямо из Салона вызывающее полотно приобрел Дюма-сын. Когда в 1895 году в Петербурге проходила Французская художественная выставка, русский царь купил картину.
Зря думают, что Александр Третий (мужчина здоровый) был груб, пил, а интересовался лишь военными вопросами. Если бы был дурак, не имел бы такой замечательной жены. Душа гиганта тянулась к изящным искусствам. Два музея создал (один - Русский). Александр Боголюбов, главный «морской» художник России, давал Александру Александровичу ценные советы относительно художников. Он же учил его жену, датскую принцессу Дагмару, рисованию. Благодаря Боголюбову царь приобрел для страны богатейшую парижскую коллекцию Базилевского, отставного русского дипломата. Третий Александр в Зимнем дворце не жил (предпочитал Аничков дворец на Фонтанке, рядом с конями Клодта). В Зимний дворец отправлял прикладное, восточное (рог из слоновой кости «Олифант»). Себя же тешил французской салонной живописью. Кабинетные художники (понятно отчего) сегодня вновь в моде, и картины царя Александра «Бассейн в гареме», «Дуэль» Жерома постепенно превращаются в «жемчужины» музейного собрания.