Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Питер. 2 - 7 мая 2017. 100

Посетив Русский музей, остался наедине с собой. Новгородцы со своим амвоном и военный живописец сделали дело - привели каждый атом существа в движение. Любая вещь подвергается попытке анализа. Картина (как и слово) может быть сведена к трем моментам. Это, прежде всего, картина (некое изображение). Тут все - и академизм, и примитивизм, и абстракционизм, внешняя форма. Событие, данное в изображении, - внутреннее содержание, иногда упрощающееся до формы, пусть и внутренней. А вот и последний элемент - содержание, которое ни к какой форме («мостик» к простоте) сведено не может быть. Внешне эта «троица» (внешнее, внутреннее, содержание) атакует те же три «элемента» человека: он человек, он - «Моляков», он способен чувствовать, а также мыслить. Углубился в пустопорожний анализ, пересек площадь Искусств и побрел вдоль здания Филармонии. Солнце (а был уже вечер) вытворяло немыслимое, присоединив к желтым и малиновым оттенкам город, как вспомогательный материал. С утра больше возможностей прочувствовать, как небесное светило «растворяется» в улицах, домах, крышах. Но только Ленинград (и, прежде всего, вечером) давит на глаз полным «отстранением» от человеческого. Даже желтое здание Филармонии или кофейного цвета помещение гостиницы «Европейская», расположенной на противоположной стороне дороги, оставляют впечатление «громоздкой» темени. Тяжкое солнце, не освещающее улицы и дворцы, в «высасывающее» из них все цветовые соки: «Движение» внешней формы к внутреннему содержанию», - усмехнулся про себя. Это истечение вбирает в себя все, и только слабая разрешающая способность зрения оберегает от безумия.
Женщины потрепанного вида у входа в Филармонию раздавали рекламки. Не Сивиллы, но о чем-то пророчествуют. Тоже попадают в «нерв» текучего городского существования. На одном черном кусочке - реклама Симфонического оркестра университета. Собрались выступать в здании питерского Политеха. Вот - дирижер, молоденький Тошиуки Шимада, японец, Нью-Хейвен, США. Другая карточка извещала: «Санкт-Петербург Опера. Тридцатый театральный сезон. Репертуар на июнь 2018 года». Премьера: 27 и 28 мая 2018 года артисты будут давать «Фауста» Шарля Гуно. Голый, страшный гомункулус злобного вида «скукожился» до размеров клубочка. Огромные ноги и длинные пальцы рук оплетали хилое тельце с чудовищно выделяющимися на спине ребрами. Жуть неземного, непонятного, начинающего гнить. Схватил «черные метки» музыкального Ленинграда, спрятал в рюкзаке. Город в устье Невы трудно слепить в клубок, не поломав углы и шпили. Много тяжелого гранита. «Жевать» тяжело.
Андрей Белый дал хороший «внутренний образ» столицы с областной судьбой (Даниил Гранин) - кубы, шары, конусы и сенатор Аблеухов, как человеческое «внутреннее» содержание Петровского творения. Декорация Запада - нелепая настолько, что превосходит «подлинник» по стройности, красоте, противостоянии силам природы. Верещагин (как и Чайковский) - сказочные чудо молодцы (купались в живой и мертвой воде). Один - из провинциального городка металлургов, другой - опять же из заштатного Череповца, который только собирался превратиться в центр русской металлургии. Живая вода провинции, но лучшие ее люди стремились «окунуться» в «мертвую воду» декораций европейскости (не зря мелькает знаменитое «домино» на страницах романа Андрея Белого). Омывшись в «мертвой воде», текущей вдоль гранитных берегов, провинциальные ребята превращались в бессмертных, способных взять в полон весь мир. Разве не в «плену» мыслящее человечество у «Лебединого озера»? Разве не Нью-Йоркское жулье устраивало между собой «баталии», чтобы «отхватить» как можно больше полотен живописца, после которого рисовать по-старому было уже нельзя?

Питер. 2 - 7 мая 2017. 99

Художественное воображение подобно «облачку», но некоторые фантазируют стремительно. Их «игры разума» четки, быстры, как пули. Свободное пространство, иссеченное пулями-линиями, влекло несостоявшегося морского офицера. Ощущал полет снаряда. Видавший несущийся сгусток воздуха, растянувшийся вслед боевой части снаряда, не забудет зрелища никогда. Привидения - тени? Чушь! Сжатый воздух, оставляемый несущимся снарядом, - вот образ привидения. На стрельбах фельдфебель Верещагин видел эти стремительные тени. Таков и его рисунок - скупой, четкий, быстрый. Так, полагаю, Василий Васильевич расширял границы пространства. Он опасался масляных красок. Казалось, масло подернуто слюной, искажающей чистоту, сожрет пространство. О полете уголька, карандаша придется забыть. Проблема. Душевные потрясения подтолкнули к тюбикам, палитре. Надо же изобразить запекшуюся кровь, синеву трупных пятен, бледные конечности, отрубленные саблями. Просто так - не получалось. Бородатый, крепкий человек внутренне должен почувствовать конкретность смерти. Мог бы валяться почерневшим, исклеванным воронами жмуриком, но пронесло! Карточная игра. Необъяснимая удача приходит, и сыплются деньги. Или - не сыплются. У художника случайность выживания проявилась не золотыми червонцами. У этого игрока - краски. Раз обретя их, живописец не мог их потерять. И, хотя скорость трансформации воображения замедлилась, зато стала тяжелее. Василий Васильевич столкнулся со степью, пустынями, когда, в одиночку, на маленькой кибитке вознамерился добраться от Оренбурга до Ташкента (в камышах, по берегам Сырдарьи, водились тигры). За Оренбургом, тем более за Уральском, хозяйничали банды кочевников, наследники хроменького Тамерлана. Генерал Кауфман, главнокомандующий русским Среднеазиатским корпусом, пригласил в поход художников Академии, передвижников. Никто, даже Илья Ефимович Репин, Василий Суриков, не пожелали. А Верещагин, словно Пушкин на Кавказе, согласился немедленно. В течение двух туркестанских походов, делал дневниковые записи. Духаны, заросшие грязью, курильни. Подневольные женщины, привязанные к лошадям мужей веревками. Дервиши, требовавшие джихада против православия. Земледельцы, банды, мелкие феодалы, изощренная жестокость. Давно забытые в России болезни (Верещагин был и лекарем). Цивилизационная миссия империи. Верещагин семь суток, с полковником Назаровым и капитаном Михневичем, командовал ограниченным русским гарнизоном. Вскочив на стену, бравый моряк увидел тысяч двадцать бухарцев против гарнизона смельчаков в триста человек: «Как же это, однако, перегнусь туда, ведь убьют! Думал-думал - все эти думы в такие минуты быстро пробегают в голове, в одну-две секунды, да и выпрямился во весь рост! Передо мной… открылась страшная масса народа… Все это подняло головы и в первую минуту точно замерло от удивления, что и спасло меня. Когда уже опомнились и заревели: «Мана! Мана!», т.е. «Вот! Вот!», - я уже успел спрятаться. Десятки пуль влепились в стену под этим местом, аж пыль пошла!» Василий Васильевич ранен в левую ногу, но повел солдат врукопашную. Защитники крепости потеряли убитыми сто пятьдесят человек. Во время атаки художнику пулей пробило фуражку, исковеркало ствол ружья. Если учитывать раненых, в строю осталось сто пятьдесят бойцов. Атаку за атакой отбивали. Солдаты не могли собирать трупы: их рвало от одного вида отрубленных ног, рук. Верещагин, вместе с офицерами, вдыхая смрад, собирали тела павших в кибитки. Таких схваток было не одна и не две. Художник видел бегущего, смертельно раненого, солдата. Генерал Кауфман снял со своей груди Георгиевский крест и приколол его к кителю Василия Васильевича. Живописец-хроникер видел и брошенных русских воинов.
Когда его обжигающие полотна выставили в Петербурге, супруга Александра II, Мария Александровна, увидела трупы с отрубленными головами, вздрогнув, чуть не упала в обморок. Александр II приобрел два полотна: «После удачи» и «После неудачи». Заплатил щедро, и Василий Васильевич, почти на три года, уезжает в Мюнхен. Тогда появилась странная порода людей: сегодня он чуть не убит в бою, а назавтра ест в Вене знаменитый штрудель. Смерть настигла упорного путешественника и боевика много позже. Японцы взорвали флагманский крейсер «Петропавловск». Шла русско-японская война. Погиб вместе с командующим Тихоокеанским флотом Сергеем Осиповичем Макаровым.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 97

Много по свету поездил отставной моряк. «Механизм» художественного зарубежья отлично понял. Финансовая сторона осталась плохо доступной (крупно обжульничали мужика в США). Но мелкую сошку обманывать не стали бы. Акулы-америкосы обглодали крупную рыбу. Чуть беда не случилась. Серия картин на тему Отечественной войны 1812 года чуть было не осталась в Штатах. После Европы (много занимался у прекрасных педагогов в Мюнхене) были Индия, Япония, Филиппины. Пейзажи четкие, выверенные, как снаряжение боевого корабля. Могу вызвать критику, но Рерих - от Верещагина. И Рокуэл Кент, и прекрасный живописец, ученик Куинджи, Рылов («В голубом просторе»). Внимание к деталям столь же щепетильное, как у Ивана Шишкина (также выученика германцев). У Шишкина присутствует виртуозная работа с тенью, Верещагину не хватает времени, занимала работа с линией. Неизбежно возвращался на Родину. Когда обманули в США, денег на возвращение не было. Неожиданно помощь пришла от государя. Министр царского двора Фредерикс, перекрывая заманчивые аукционные предложения, вдвое переплатил за знаменитую серию картин Верещагина. Трудно представить знаковое полотно «Наполеон ожидает делегатов из Москвы», помещенным в музее Метрополитена. Преклоняюсь перед реалистами-передвижниками. Отнюдь не считаю застоем великолепные картины живописцев академического направления. Наслаждаюсь мастерством Бруни, вольными фантазиями, обреченными и дальше, веками, на службу крепкой живописной грамоте. Но должен быть основной «стержень», который стремились «переломить» передвижники и делали неподъемным академисты. И стержень - Верещагин. С этих позиций сделаны были серьезные открытия в культуре. Верещагин «окунулся» в бескрайние степи, выжженные пустыни Оренбургских, казахских, бухарских и самаркандских степей. Купил Василий Васильевич бричку, нагрузил всем необходимым. Тронулся в путь на юго-восток. Жара, пыль, засуха, пески. Трудно. Но молодого моряка не сломить. Чем степь, изъеденная солончаком, отличается от соленого моря? Были горячие ветра, пыльные бураны. Но были и десятки метких зарисовок, этюдов чрезвычайной, беспощадной четкости, которые чуть позже помогли в создании серии полотен на Туркестанскую тему.
Вхожу в пронизанный гением мастера зал. Налево - две потрескавшиеся створки дверей, которые послужили моделью для картины «Двери Тамерлана», заставляющей содрогаться от удовольствия. И еще работа - «У дверей мечети» - не обошлась без подлинника Среднеазиатской культуры. Движение - ужасное - уже скончавшегося солдата, которому пуля раздробила ребра, - совершенно новый прием в живописи. Это и не академизм, и не передвижничество. Выше. Экзистенция небывалой сложности. Таких «порогов» в искусстве немного. После легендарного фильма Стэнли Кубрика «Космическая одиссея» кинематограф не мог оставаться прежним. В нем самостоятельным «героем» становится музыка. В «Механическом апельсине» автор позволил по-иному, жутко, «интерпретировать» творчество Бетховена. У него австрийский гений обретает черты демона. Но и после Верещагина мировая живопись также не могла оставаться прежней. Временно «сжималось» противоречие импрессионизма и академизма. В «Цельнометаллической оболочке» живет тень Василия Васильевича. Кубрик не знал об этом. Художник шел дальше ужаса безразличия к смерти («После удачи (победители)», «После неудачи (побежденные)»). Мертвая голова русского пехотинца в руках варвара, равнодушно раскуривающий трубку солдатик рядом со штабелями приконченных башибузуков. Их просто расстреляли.

Питер. 2 - 7 мая 2017 года. 96

Исследователь пустынных «морей» Азии Пржевальский (монумент которому, со знаменитым верблюдом у основания, расположен в Александровском сквере, напротив Адмиралтейства) может гордиться упорным мичманом. Поступил-таки в Академию художеств. Но казенный дух классицизма новообретенному студенту не понравился. Новое противоречие рождалось в душе гардемарина. Желая стать живописцем, он не собирался становиться академистом. Благосклонно о нем отзывались мастера академической живописи - академик И.А.Гох, профессор Моллер, оставивший лучший портрет Гоголя. Егор Антонович и сам был офицером-гвардейцем в элитном Семеновском полку. Присматривался к Василию и рисовальщик Львов (человек независимый и резкий). В 1860 году Василий Васильевич ступил на порог Академии. Мечта сбылась, но есть-то надо. Хотел устроиться чертежником в организацию, проектировавшую мосты. Строгий Львов, статс-секретарь Академии, выхлопотал для бывшего моряка небольшую стипендию. Верещагин чувствовал, что в заведении многое напоминает казенный дух Морского корпуса. Законы конторы одинаковы во флоте, в пехоте, в живописи - в какой угодно сфере. С первым учителем, Марковым, не повезло. Этот человек воплощал затхлый дух некогда великой школы. Петербургское заведение многое сделало для становления академической школы (Бруни, Брюллов, Иванов - отец автора «Явление Христа народу»). И этот Центр творчества был затянут в «казенный мундир». С одной стороны - хорошо. Ценности не грех консервировать. До сих пор, в двадцать первом веке, слабый «дух академизма» все еще веет в коридорах Института им. Репина. Верещагин не собирался защищать древности. Признавая великолепие Левицкого, Боровиковского, Зарянко, стремился к иному. Запад в борьбе с академизмом Буше, породил (через барбизонцев) импрессионизм, крайне эгоистичный, личностный, заносчивый. Нарисовал и говорит: «Я так чувствую и вижу». Академист Буше говорил: «Я вижу, как того требуют правила». Сюжеты исторические, мифология. Башня из «слоновой кости». В России система воспитания художника направлена на отдаление от реальности. Схоластическая эстетика замшелого идеализма. Живопись дворцов и богатых кабинетов. Что картина, что мейсенский чайный сервиз. Во Франции популярен батальный стиль - Антуан-Жан Гро и Орас Верне (картины видел недавно в Москве), академист Эрнест Мессонье не удовлетворяли. От Маркова Верещагин переходит к Александру Егоровичу Байдеману. В это же время кругозор его расширяется. Сходится с живописцем Жемчужниковым, хорошо знавшим Чернышевского. Огромную роль в жизни и творчестве Василия Васильевича сыграл познакомившийся с ним демократ и реалист Владимир Васильевич Стасов. Верещагин потянулся к этим людям, резко отличавшимся от академических деятелей, типа соперника по мастерству Карла Брюллова, создателя знаменитого «Медного змия» Федора Антоновича Бруни. И Василий Васильевич чувствует: течение, возглавляемое Стасовым, - ближе всего. Помог случай. Байдеман получил заказ на роспись русского православного храма в Париже. Александр Егорович, заставлявший ученика беспрерывно упорно совершенствовать рисунок, копируя античные статуи, добился разрешения взять с собой во Францию ученика. Учитель и его помощник, ради экономии средств, ехали за рубеж в вагоне третьего класса.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 95

Православие у Верещагина. Хмурое осеннее поле. Священник проводит панихиду. Трупы убитых наполовину ушли в землю, наполовину «заметаны» тленом. Где военные, там и географические открытия. Исследователи Сибири, Ледовитого океана, азиатских гор и пустынь, Дальнего Востока – люди служивые. Невельской, Римский-Корсаков (родственник композитора), Семенов-Тяншанский. Композитор Римский-Корсаков - морской офицер, совершивший кругосветное плавание. Отец череповецкого мальчика Верещагина мечтал для сына о казенной службе (семья большая, небогатая). Отдали сына в обучение морскому делу. Царское Село, а потом сообразительного гардемарина принимают в Санкт-Петербургский морской корпус. Учился будущий офицер прекрасно - и морскому делу, и рисованию. К завершению учебы принял окончательное решение: после окончания корпуса тут же уйти в отставку и начать занятия в Академии художеств. Директор корпуса, Сергей Степанович Нахимов (младший брат героя Севастопольской обороны) думал, что имеет дело с недюжинной энергией и способностями юного фельдфебеля. Заниматься основными дисциплинами тяжко. Множество точных наук, сведений из морского дела. Василий умудрился выкраивать время для рисования. Верещагина делают командиром роты, разрешают во время увольнительных посещать школу рисования на Бирже. Для художественных занятий выдающегося ученика выделяют небольшое помещение. В казарме не порисуешь. Видели в юноше задатки крепкого моряка, военачальника. Страна строила новый, броненосный, флот. Нужны офицеры. А здесь надежный в будущем кадр желает заняться «зыбким», порой безнадежным, промыслом. Таков русско-татарский характер. Заметно: каждый талантливый человек в Империи умудрялся прожить не одну, а две жизни. XIX век - время высоких исторических скоростей. Он - и морской офицер, и блестящий художник. Пехотинец - и снова выдающийся художник (Федотов). Моряк Корсаков становится одним из ведущих мировых композиторов. Кто может сегодня представить музыкальную культуру без изумительной «Шехерезады»? Военный путеец Львов. Тот самый, что вместе с Бортнянским положил предел господству на русской сцене итальянского «засилья» и сочинил гимн Российского государства на стихи Жуковского. А ведь на хлеб зарабатывал сооружением невиданных по конструкции мостов в имении Бенкендорфа под Ревелем. А Достоевский - не выпускник военно-инженерного заведения? А Лермонтов? А Цезарь Кюи! В XIX веке людей талантливых сжимало, корежило. Были и те, кто «ломался». Но земля наша богата теми, кто, сжав зубы, идет до конца. Верещагин дошел до края земли, но с мольбертом и кисточками. Был в Индии, на Филиппинах, в Японии, в Соединенных Штатах (дважды). В Штатах Василий Васильевич, после Франции, успел изрядно поработать. Юноша уперся: корпус окончу (того отец желает). Потом - уйду, даже если придется по закону, после учебного заведения, послужить Отчизне. Флотом, в шестидесятые годы XIX столетия руководил генерал-адмирал, великий князь, Константин Николаевич. Его помощник Краббе курировал военно-морские учебные заведения. Узнав о намерении фельдфебеля, имел с ним беседу. Уговаривал остаться. О беседе доложил начальству, и с ним пожелал встретиться сам Великий князь. Верещагин с Краббе прибыл в огромный дворец, расположенный на Дворцовой набережной, напротив Летнего сада. Константин Николаевич был недоволен, попрекал неразумностью, настаивал на продолжении службы, но и в кабинете князя Василий Верещагин не отказался от своей мечты стать живописцем.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 94

Из левого зала корпуса - в правый. Там великий художник Василий Васильевич Верещагин. Душа трепещет от предвкушения двух, обычно разъединенных, начал: красоты правды и красоты живописи. Красоты правды - больше. Ничего сопливого у Верещагина нет, как и у Льва Николаевича Толстого в «Хаджи-Мурате».
Стасов (было это в 1880-ом году) желал устроить встречу в Петербурге двух выдающихся мастеров. Верещагин с радостью согласился (солидностью творцы походили друг на друга). Пришел в назначенный час в библиотеку, домой к Стасову. Ждал два часа, но не дождался. Как человек, знающий себе цену, в письме упрекнул Льва Николаевича в невежливости. Толстой ответил, искренне извинился за бестактность. Не встретились. А ведь творчество Василия Васильевича «ложилось» на описание обороны Севастополя, где во время войны служил артиллерийский офицер Толстой, на кавказские сюжеты, один в один. Читая «Севастопольские рассказы», «Войну и мир», не раз ловил себя на мысли, что серия Верещагинских картин о Средней Азии, или о Бородине и московском пожаре - неповторимые Верещагинские иллюстрации к художественным произведениям писателя. Вот на картине, в пороховом дыму, в даль Бородинского поля вглядывается французский полководец. А полотно «Не замай, дай подойти»?
Ребенком, в Третьяковке, запомнил полотна, состоящие из фотографически зафиксированных деталей. Ханские ворота - чудовищное мастерство и терпение в прорисовке каждой резной завитушки узора. Грязные дервиши, вылавливающие вшей из обтрепанных полосатых халатов. Как так! Красота неимоверная и - нищие бродяги, примостившиеся подле. Или - желтое поле, голубое небо и - гора белых человеческих черепов. Мама воспитала: черепа, кости, ужасы реальности, демонстрируемые на публике, приличны, как «причинные» места человека.
Показывая работы Василия Васильевича, мама оправдывала возможность показа общепризнанностью автора и тем, что картины его висели в других музеях мира. Черепа, вывернутые на зрителя ужасными глазницами, волновали, как обнаженные женщины. Знал, что в Париже художник брал уроки у живописцев типа Делароша и Жерома.
У дверей сидели мужики в черном. Горели зеленые лампочки турникетов. Встал перед ними, глотнул воздуха, словно собираясь нырнуть поглубже в тяжелую «воду» Верещагинского излучения. Война! Вот она, в русском варианте. Большинство картин известны. «Механическое» лицо Наполеона. Гибнущий солдат, совершающий предсмертную пробежку, использован множеством художников. Петров-Водкин изображал смертельно раненного царского офицера. После революции - умирающего комиссара в кожаной тужурке. Любимый Дейнека «насыщен» Верещагинским: бег по краю смертельной пропасти. Движущаяся кончина. Немцы «прут» на севастопольцев. Но один (а солнце-то палит, и веселое голубое море) уже лежит мертвый, и из головы его - темная лужа крови. Нашего матроса сносит, искорежив попавшим выстрелом. Зато другой, полуголый, развернулся торсом, швыряя в наступающий темно-зеленый строй фрицев гранату. А «Сбитый ас» того же Дейнеки? Верещагинское же, жестокое, страшнее. Как в жизни. Спортивные юноши и девушки бегут и едут на велосипедах, ныряют в воду не просто так. Все они готовятся к столкновению с врагом. Смысл - страшный, великий. Борьба беспрерывная. Верещагин вскрыл три древних причины: борьба с природой, с хищниками, с самым коварным хищником - человеком. У Империи - необозримые, вплоть до Аляски, пространства. И на противостояние с ними был «заточен» гений Василия Васильевича. Пространства не были чужды ему. Корни-то Верещагинские - татарские. Как у многих творцов, прижившиеся (или всегда проживавших) в глубинах наших «степных» океанов.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 91

Получить корявой палкой по морде и тащиться в Русский музей! Примиряет с намерением неизбежное знакомство с Верещагиным-баталистом, русским реалистом войн и потрясений.
Двенадцать выпускников Академии, взбунтовавшись против лакированного классицизма и прохладного канона, покинули стены учебного заведения. Прямо Рембрандты - тот искал свет не с неба, а из грязных закоулков Амстердама и человеческих душ. Прозывались передвижниками, исповедовали реализм.
Реалистические поиски Васей Верещагиным быстро и легко переходили к натуралистическим изображениям. Гора трупов, поля мертвых, горы черепов. И - уже к веку двадцатому - пограничное, экзистенциальное (не слабее Сартровской «Тошноты» и уродцев Фрэнсиса Бэкона) состояние человека в ужасном промежутке между жизнью и смертью (картина «Смертельно раненый»). Бежит, издыхая, пехотинец, зажал руками рану в левом боку. Винтовка брошена. Солнце Средней Азии, ужас во взгляде. Куда бежит? Зачем? А смерть - вот она, невидима, но физически ощущаема.
Художники, отвергшие классицизм, вскрыли «ящик Пандоры». Что русского у реалистов-славян? Закончен спор европейских снобов: что лучше - красота правды или красота образа? Или - иначе: образность красоты сильнее или слабее той же правды? Верещагин - за правду. Она ужасна. Мне, покарябанному, это хорошо чувствуется. Как у Вуди Аллена: то ли плакать, то ли смеяться. Что, приехав, расскажу жене о красном следе от удара. Бабка ударила тросточкой? Да она рассмеется мне в лицо.
Иду вдоль Фонтанки. Спуск к воде. На гранитной ступеньке брошены две банки из-под пива и, в середине, целлофановая, наполовину пустая, бутылочка «Кока-колы». Остро пахнет мочой. Намереваюсь склониться к воде, ополоснуть ноющий рубец. Собираю хлам, выхожу на тротуар, сбрасываю его в урну. В ней беру полуторалитровую пустую бутылочку, спускаюсь по ступеням к зассанной площадочке. Наливаю воду в бутылку, потом снова, снова. Ополаскиваю гранит, чтобы заглушить запах испражнений. Сверху несколько людей смотрят за уборкой. Полностью вонь не устранить, но она ослабла. Обращаюсь к зевакам. Прошу выбросить сосуд в мусорку. Находится гражданин, взявший бутылку за горлышко и выбросивший ее. Приседаю на корточки, вижу, как бежит вода. Хорошо видны камни, песок, длинная железка. Черпаю ладонями воду, умываю лицо, стараясь попасть на болячку. Вода с Ладоги ледяная, холоднее, чем в Финском заливе. В этот «лед» полез бы, предварительно хорошо подумав. Боль утихла. Добираюсь к памятнику Пушкину. Становится тепло.
В декабре, когда авиарейсы на Неаполь, Рим, Париж идут полупустые, есть, где разгуляться нищему студенту. Денег наскрести удается, и очереди в Эрмитаж и Русский наполовину состоят из европейцев. Скрашивая жестокую случайность жизни, решаю посетить экспозицию «Искусство Великого Новгорода эпохи святителя Макария» в корпусе Бенуа. Хорош музей русского искусства. Да только помещения гардероба малы. В последнее время женщины, работающие гардеробщицами, как-то откровенно недружелюбны - к посетителям, друг к другу. Хочешь сдать одежду, есть свободные номера, но слышишь: «Пройдите в соседний отдел. Там одежды почти нет». Говорить, что и здесь есть куда повесить куртку. - бесполезно. Черный лак прилавка отражает такое ужасное недовольство и отвращение к тебе, убогому, что никакой Верещагинский умирающий солдат не составит конкуренции агрессивной пожилой работнице.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 88

Любой род деятельности надоедает. Даже любимый. Неправда, что тот, кто занимается любимым делом, никогда по-настоящему не работал и не уставал. Некоторых людей в старости «тошнит» от всего. Сердца их каменеют, хотя в молодости они сменили множество профессий. Фотография Генри Миллера в старости: высохший человек, стол, стул, за окном сад. Глаза литературного хулигана пусты. Или предсмертные - страшные - снимки Ингмара Бергмана. Ушел от всех и всего. Один. Дом. Плоский остров. Северное море. Изображение уходящего от нас гения - Ульянова-Ленина. Кого-то судьба щадит: впадают в детство, в лучезарный маразм. Хорошо, если без нудных физиологических последствий. Старость - осень. Но не ласковый сентябрь, а слякотный ноябрь. Все обрыдло - хорошее и плохое: все одно и все равно. Рано начал уставать от жизни. Показали, что там, за гранью, нет ничего - пустота абсолютная, даже не черная. Развлекаюсь сменой впечатлений, которых требуется все больше. Хорошо замереть перед великим - навсегда. Сдохнуть, уснув в Эрмитаже перед Моной Лизой! Грохнуться на витрину с камеей Гонзаго, уснуть навечно под золоченой рамой «Блудного сына»! В Музее архитектурных моделей окончить дни неплохо. Египтяне выписывали «Книгу мертвых» на папирусных свитках. Испещренная иероглифами полоса тянулась на несколько десятков метров. В помещении, занятом сложными конструкциями, на которых возводились крыши соборов, вдоль стены - застекленная витрина. Под ней - узкая полоса толстой пожелтевшей бумаги. Каллиграфически четкое изображение Невского проспекта, от Адмиралтейства до Московского вокзала. Сначала ряд зданий одинаковой высоты, слева. На другом свитке, расположенном ниже, - здания «бегут» (включая упомянутый собор Петра и Павла, Армянскую церковь) - дома правой стороны. Прогресс, однако!. В одном свитке люди с собачьими и птичьими головами, в другом - Гостиный двор с лавками. Двойная разница: городок на Волге, с вчерашними крестьянами, имперская столица на реке Неве, забитая бесценным хламом. Эти контрасты позволяют «шевелиться».
У входа в Академию дядька, в пестрой кепке и растрескавшемся дерматиновом пиджаке, раздает рекламки: «Свой город. Конкурс художников имени Виктора Коровина. Подробности - в социальных сетях». Рекламка снабжена репродукцией с изображением Невского проспекта. Лето, но пасмурно. Троллейбусы, немногочисленные легковушки (изображение сделано в середине шестидесятых), бледная листва сада Аничкова дворца. Дома бледные, небо почти черное. Подозреваю, что серыми будут работы, представленные на конкурс некоего Виктора. Хотя необязательная приблизительность изображения подкупает. Если Бог творит, а человек чуть-чуть ему подобен, то вот вам человечье творение, столь же приблизительное, как и сам человек.
Перебегаем от Академии к сфинксам. Мелькает мысль: любая деятельность надоедает, и нет более случайного занятия, чем жизнь, уж она точно должна надоесть. Садимся на гранитные ступени у самой воды. Выставка «Весь Бакст. 29.04 - 20.08. 2017. Из собраний Санкт-Петербургского Государственного Музея театрального и музыкального искусства». В Шереметьевском дворце». - Говорю: «В саду трава щекочет. В ней муравьи. Наслаждаешься, а муравей лезет не в ту дырку. Как укусит, зараза! Дом-музей Ф.И. Шаляпина распахнул двери для посетителей экспозиции «Флора и фауна русского театра. 6 - 31 мая 2017 года». - «Может, пойдем в Дом-музей?» - неохотно спрашивает М.. Отказываемся. Между тем, приближается ежегодная «Ночь музеев». Представляю, как недовольны грузные смотрительницы Музея социальной истории, когда всю ночь приходится наблюдать за одиночными странными личностями: вдруг сорвет красное знамя Петроградского Совета или схватится за шашку атамана одной из повстанческих армий?
Поднимаемся, идем на остановку девятого троллейбуса.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 85

Революция не только своих зачинателей пожирает. Чужих тоже. Одни видят разруху, другие - новое и странное. Всполохи дикой энергии. Красный конник в исполнении Шакурова в Михалковском фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих». Русские революции начала двадцатого столетия пылали нездоровым огнем. Горела Русь дворянская, напитанная «бензином» французской вольности для немногих. Пушкин-то, Пушкин, но с товарищем Пущиным - крепостники. Кто дровишки подкидывал, огоньку подносил? Дворяне Ульянов и Плеханов. Страшный цирк. Фейерверк чудовищной температуры. Розанов чувствовал, Чехов, а уж Андрей Бугаев (Белый) крутился непосредственно в зловещем балагане. Бетонная плита. Несмотря на «хлопушки», грохотавшие на весь мир, плиту расколоть не удалось. Из православия царь Петр вылепил обюрокраченную махину, да народец попрятался в скитах, по лесам. Новую веру принять отказался. Ты - трехпалубный красавец «Ингерманланд» с усатыми гвардейцами, мы тебе - огненную боярыню Морозову да крещение огнем. Трещина наметилась несколько столетий назад. А развернулась в виде жуткой крестьянской войны. Академия пестовала художников «правильных», «округлых». «Вымачивала» наиболее талантливых в итальянских (Иванов, Щедрин, Брюллов), немецких (Шишкин).
Разверзлась бездна. Ленинский зиккурат от мастера, строившего в новгородско-псковском стиле, Щусева, картины братьев Васнецовых, графика Билибина. В темной воде художественной бессмыслицы «плавали» авангардисты. Особые. Не было настолько больных ребят на Западе. Татлин, Малевич, Гончарова, особо ценимый разрушителями устоев ремесленник Родченко. Безобразный Ларионов, художник-кирпич Кончаловский, малахольный Лабас, Марк Шагал. Болотные видении, налившиеся соком на ядовитых газах, валивших из жерла русского вулкана. Кандинский пытался утянуть в западную сторону причудливое «облачко». Петров-Водкин ринулся вниз, в жерло. В нездоровой атмосфере возникали завиральные идеи - построить за счет веселящего газа новый мир. Хватило ненадолго, лет на десять. Осталось подполье андерграунда. Зверев да Оскар Рабин. Нищета, водяра, ржавая селедка, горбушка ржаного хлеба. Апофеоз кончины кислотных экспериментов - романы «Двенадцать стульев», «Золотой теленок». Смех на кладбище. В кинематографе Дзига Вертов - Григорий Полока. Переработали западные идеи быстро, а дальше неизбежно надвинулась сырая овчина старообрядчества. Обманываться не нужно: Дейнека, Герасимов, Бродский и Корин с Нисским - вот она, родимая, в новом обличье. И пусть Сталин с Ворошиловым в красноармейских шинелях, а мощная основательная древность - вот она! Бродский недалеко ушел от учителя своего, Репина, а Коржев от Ярошенко. Революционная реакция, прорыв в прошлое. Глупцы рассуждают о тоталитаризме, пришедшем на смену свободе. Нет! Просто - иная свобода. Неважно, что она не нравилась некоторым поклонникам Ротко и Уорхолла. «Каменная» настенная живопись Диего Риверы, Пикассо отнюдь не противоречила творениям Гелия Коржева. И тем более, Зураба Церетели, Эрнста Неизвестного. Псевдоконсерватор Илья Глазунов «подмазывался» к Нестерову. Неплохо пожил. В конце восьмидесятых позорно продались Варвара Степанова, Сергей Шутов, Илья Кабанов, мерзейшие Комар и Меламид. Хорошо, что Академия осталась в стороне от гнойного потока.
Работа М.. Несколько пейзажей. Есть изображения угловатых фигур чувашского художника. Остальное - мусор: девочки, садики, яблочки, клоунада, кошечки. Словно Ялта, заполнена уличными живописцами с морями и фрегатами. Академия ушла в «лес» графики, укрылась жесткой холстиной анатомического рисунка. Консервированные припасы на случай очередной войны.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 84

Третий этаж - в дереве. Реставрация. Большой проем, сквозь который видны скульптуры львов и колонны второго этажа, перекрыт балками. Идем по широкому настилу, наши шаги гулко отзываются под потолком. Хорошо слышен топот и внизу, у входа в Зал заседаний Ученого Совета. На билетах черным опечатано изображение самой Академии. Музей огромен, в основном, расположен на самом высоком этаже, в цилиндрическом корпусе, соединенном проходами с внешним четырехугольным зданием. Начинается музей со слепков античных скульптур. Вся коллекция закуплена в XYIII веке в Риме. Предмет зависти москвичей. Вероятно, коллекция послужила толчком к созданию музея слепков в Москве, который позже превратился в Музей изобразительных искусств имени Пушкина. Далее - «Академический музеум», где собраны дипломные работы, выполненные на «отлично» великими русскими мастерами. Подход разумный: начинающие художники и скульпторы учились в классах у Репина и Сурикова, Брюллова и Иванова. Основа же обучения у мастера - копирование произведений, которые создавались преподавателями тут же, в Академических классах. На каждой работе, помещенной в «музеуме», - восковая или сургучная печать, удостоверяющая «золотомедальный» статус картины или рисунка. Рассматриваю работы рисовальщика Чистякова. У меня интересная внутренняя механика: как бы велико ни было живописное полотно, но графический рисунок мне ближе. «Дуализм» восприятия: цвет-линия мною неизменно решается в пользу линии. Она (линия) не должна быть игривой, витиеватой. Недопустимо, чтобы она «пузырилась», подобно цветовому пятну. Красочное полотно должно быть насыщено четкостью. Если бы был искусствоведом, написал исследование на тему: «Четкость цвета». Конечно, я против злоупотреблений, отдающих пошлостью («Черный квадрат» Малевича). Но цвет, «закованный» в линию, завораживает в работах Верещагина, Семирадского. Те, кто много путешествует, рисуя, бережно относится к линии. А еще художники-баталисты. Рубо не создал бы знаменитых панорам, будучи импрессионистом. Линия как ощущение, естественный вариант, жизнь. Противостоит хаосу и смерти. Известно, что мальчиков, взятых в академический пансион, прежде всего, учили начертанию линии без линейки. Некоторые воспитанники достигали такого совершенства в этой художественной «прописи», что углем, карандашом, чертили идеально ровно и быстро. Правильно: учить надо простому, не очень трудному. Пропись на бумаге есть краткое изображение жизненной прописи. И я, человек линии, с трудом справлялся с точными науками. Постижение их безусловных приемов доставляло чрезвычайное наслаждение. В университете, на первом курсе, «сила линии» сильна. Изучали краткий курс формальной линии в применении к высшей математике. Стало чудесно получаться. Весь курс просил меня решать задачи, и я милостиво помогал несчастным. В любом чувстве, размышлении необходима линия. Особенно важна она в любви и дружбе.
Я, М. и В. движемся к музею (единственному в мире), в котором не был. В XYIII-XIX веках, при сооружении «статусных» строений, сначала создавали их модели. Пустой зал. Посередине копия одного из петербургских соборов. Позолота, а по стенам развешаны элементы декора, также покрытые сусальным золотом. Перед тем как попасть в Белый зал, разглядывали резные каменные украшения древних русских церквей. И вот - чудо: помещение полностью занято копией Смольного монастыря. Захватывает дух от грандиозности замысла Растрелли. И в нынешнем виде грандиозный комплекс производит неизгладимое впечатление. А если бы все сделали, как задумали? Ни одно строение мира, даже египетские пирамиды, не сравнить с торжественным гимном стиля барокко.