Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Крым. 2 - 18 августа 2017. 106

Домье - общественник. У него страдают массы людей: сражаются на баррикадах, одолевают горные перевалы. Портретов почти не писал. Чего желать одиноко бредущим? Страдания по отдельности - основа общественной беды. Что одолеваю я, бредущий по жаре и камням, мучимый жаждой? Зачем? Что за пружинка распрямилась в сердце, не дает ему опухнуть? Люди с «опухшими сердцами» приехали, выпили пивка, валяются на берегу. Как можно в Крыму только есть и дремать под шепот волн!
Далеко блеснуло зеркало озера, в ложбине, между холмами. Вокруг никакой растительности. Может, разгляжу заросли камыша, подойдя поближе? Солнечный диск вытянулся в узкую вертикальную линию, как сабельный клинок. Раскален добела. Если стоять на берегу водоема, можно увидеть, как кипит вода в месте проникновения острия в плоскую мышцу пресной влаги. Идя дальше, заметил еще несколько водоемов. К воде не тянет, что странно. Скрипит под подошвами каменная крошка. Кроссовки старые, намечаются дырки. Они удобные, широкие, не жмут. Вышел в старой обуви, понимаю, что «Башмаки художника Ван Гога» (а также «Автопортрет с отрезанным ухом») - начало пути постижения жизни отдельного страдальца. Никто не поможет, не понимает. Решение не найдено. С пустого холста, с листа индивид не «вырван». Бэкон (вслед за Пикассо) изображает накрученных уродов. У Пикассо лица - кубики. У Бэкона руки, ноги обнаженного (обнаженной) свиты в узлы неимоверного напряжения. До этого был Фрейд, потом Камю, Тейяр де Шарден. Но, не было бы Тейяра де Шардена с Кафкой, если бы изначально отсутствовал Маркс.
К размышлениям об одиночестве приспособлен парк с липами в Средней полосе. Там больше шансов остаться живым, нежели в крымской степи. По степям удобнее скакать Орде. Заклубится у дальних озер облако пыли, пойдет волной конница. Растопчут, не заметят. Ощутил на груди тяжелое копыто, чуть не задохнулся. Рыбой, выброшенной на берег, судорожно заглотнул воздух раз, другой. Опомнился. Примерно в километре параллельно вытянулась дорога, по которой изредка проезжали тяжелые грузовики. Гладкие петли дороги приводили к карьеру. Изрыли бок мощной горы. Великан шел, проголодался, откусил кусок зеленого пирога. Открылась свежая рана - розовая, не заживающая. Карьер километрах в трех. Работают экскаваторы, доносятся сочные удары, словно кто-то рубит кусок мяса. Урчат бульдозеры. Гора над карьером уходит ввысь, ранение не может занять главенствующее положение на местности. На вершине - жесткая щетка леса. - «Ищете чего?» - раздался за спиной скрежещущий голос. Вздрогнул. Вырывал свой облик при помощи Давида, Делакруа, Домье с каменной плиты предгорья. Вокруг же не было никого! Передо мной - старуха в таких же, как у меня, старых кроссовках, длинной юбке, выцветшей майке с надписью по-русски: «Владей». Чуть отшатнулся. Не дай бог овладеть остатками былой роскоши! - «Чего ищете, спрашиваю!» - упорствовала седовласая. - «Дорогу к Мраморным пещерам», - пролепетал испуганно я в ответ. Пожилая женщина задумалась: «Идите по столбам с электричеством. Видите - поднимаются в гору? Другой линии электропередач нет, а в пещерах - освещение. Значит, туда», - с оптимизмом посоветовала она. Осматриваясь, не заметил, куда подевалась старая: «Ведьма, ей-богу!» - промелькнуло в голове. Сезанн всю жизнь писал гору Сент-Виктуар. Гора со столбами была точной копией возвышенности в окрестностях Сезанновского дома - рыжая, лысая. На вершине столбы превращались в еле заметные черточки. У подножия расположилось небольшое село. Передо мной - развилка дорог: к селу и горе, и налево, огибающая возвышенность, скрывающаяся за ее боком. Выбрал дорогу в поселок. Оказался неправ.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 94

Лавочка с чаем расположилась на краю провала. Были на вершине хаоса, но теперь видна захватывающая дух глубина. Пока Л. делает покупки, стоим с Петром на краю пропасти. Мальчик потрясен, прекратил поток слов. Слышу разумное: «Дядя Игорь, ведь хаос, он всюду одинаков. Как же так! Неразбериха наверху, совсем другая - внизу. Хаос на высоте приятнее. Значит, есть один хаос и другой?» Надо отвечать. Вопрос непростой. Ответ помогает искать не математика с физикой (там хаос однороден). В культуре есть вещи выше хаоса, мощнее. Утробное хаотичное мычание зверя упорядочивает слова. Но есть гармония. На границе безобразного и прекрасного гнездится хаотичность, неразбериха. Разрушили труды Микеланджело, нашедшего гармонию античности и христианства. Дело трудное: греки эротичны, христиане стыдливы, гонят Эрос в дверь, а он пролезает в окно. Завершил разгром Делакруа. Энгр, воюя с ним, выполнял ту же миссию. Хаос. Себялюбец и циник Делакруа (всю прибыль - в свой карман, учеников не держал) в мутной воде буржуазного сознания отлично научился рыбку кормить. Но появился литограф, сотрудник журнала комиксов «Шаривари». Опора Домье. Рисовальщик-сатирик. Бальзак: «У этого парня под кожей мускулы Микеланджело». Художественный критик Добиньи, увидев роспись потолка Сикстинской капеллы, глубокомысленно заметил: «Это как Домье». Журнальный рисовальщик издевался над буржуями. Луи-Филиппа изобразил в виде безобразной груши. За это посажен в тюрьму. Давно известно: гражданский подвиг опаснее и труднее военного. Художник продекларировал бесполезность разговоров о гармонии, если общество расколото на богатых и бедных. Горе здесь безобразно, бедность ничтожна. Бедность - не порок, а достоинство. В хаотичном мире капитала восстановить Микеланджеловское равновесие труднее, чем во времена Ренессанса. Домье этого добился неимоверным талантом. Делакруа, Теофиль Готье, Гонкуры не афишировали своего отношения к революции 1848 года. А вот Виктор Гюго написал о павших героях. Домье был на баррикадах, где саблями рубили рабочих. Хаос революций XIX века подготовил неизбежную неразбериху века двадцатого. Преодолевать его труднее с каждым разом. Необходимы не только взгляды, но и действия. Не теоретизируй, возьми в руки булыжник, подставь под удар жизнь. Оноре Домье придал достоинство бедности и плечом к плечу бился с голытьбой на баррикадах. Есть сегодня «грушевидные» морды. У Луи-Филиппа Орлеанского скопился жир, вот задница и больше плеч. Художников таких не осталось. Не жаловали немцы французских «свершений» в области искусства. Их хаос «заковали», «законопатили». Бонапартизм - религия мещанина. Это Бисмарк, железом и кровью прекративший мешанину раздробленных германских княжеств, королевств, вольных городов. Даже Брехт возвещал: «Бодлер - певец страстей мелкой буржуазии». Исторический хаос столкновения немцев и французов. Наполеон III не желал усиления Германии за счет объединения. Втянул страну в неподготовленную бойню против пруссаков. Позорный проигрыш. Французские буржуи оказались настолько бессильными и трусливыми, что пригласили прусскую армию подавить восстание рабочих в Париже в 1871 году. Парижская Коммуна пала. Рейнская (угольная) область отошла к Германии. Хаос в обществе напоминает хаос в природе. Выше общественной неразберихи «дух народа» (Маркс). Парк - место, где сталкиваются сила природы и вожделение человека, желающего ее переделать. Из малюсенького немецкого княжества Зигмаринген в Алупку прибыл на место природных руин садовник Карл Август Кебах. Потрясение от полученного задания - упорядочить, очеловечить буйство скал. Вырвался молодой человек из Зигмарингена, словно из темного чулана (южных морей-то не видел). Лучшего паркового специалиста нельзя было и придумать. Всю жизнь посвятил Кебах битве с суровым камнем.
Петру сказал: «Важен не «верхний» или «нижний» хаос. И там, и там он будет всегда. Ты лучше подумай, есть ли у тебя силы одолеть его». Л.: «О чем разговариваете?» Я: «О Кебахе и скалах».

Крым. 2 - 18 августа 2017. 82

«Вы любите битых жизнью мужиков, а мне не нравятся молоденькие сикухи. Дуры - как на подбор. А вот такие, как вы, очень по нутру», - расслабился в ласковых волнах, потянуло на Марину. Спутница-русалка вынырнула рядом с моим плавсредством, подняла маску, отдышалась, растрепала волосы. Смеется. Снова уходит под воду и появляется так же рядом, но с другой стороны. Так и увивается возле. Меня волной перемещает за волнорез, к дикому берегу. - «Смотрите!» - кричит старуха-акробатка. Бабка, сменив ногу, тычет в небо другой конечностью. Собачка заткнулась. Странная дама застыла, вглядываясь в морскую даль. Плаваем. Ждем, когда непрошенная гостья с шавкой покинет наше обжитое местечко. Уходит. Мы подгребаем к мелководью, забираемся на волнорез. Пожилой мужик с внуками удит рыбу. Хохлы смеются, накатывают мягкой речью. Народ прибывает: «Ветер стих, вот и появились люди», - задумчиво произносит незнакомка. - «Словно призраки. Память россыпью демонстрирует вполне забытые персонажи. Они теснятся, будоражат душу. Чуть похолодало - нет никого, ни живых, ни мертвых», - подхватываю беседу. - «Зато зимой и осенью случаются пронзительные мысли и чувства, - это уже собеседница. - Когда темно, ветрено, специально оживляю в сознании фотографии, кадры из фильмов, картины». - «Которые человеку важнее, нежели образы знакомых. Надулся вымыслами, как шарик гелием - и полетел»,- снова мой кусочек пирожка, что выпекаем вместе со случайной подружкой. - «Что выдумываете? Ноги отчего-то поцарапаны», - интересуется. - «От любви к одиноким прогулкам. В зарослях, на горке. Пробирался к речке, а угодил на кладбище», - отвечаю. - «Что ж один-то?» - спрашивает. - «Бабы капризные. Напросятся, потом шумят, что устали», - снова я. - «Не буду ныть. Возьмете?» - вопрос. Прикидываю: близость? А на фига? Душа должна отдыхать. Лет двадцать назад - можно. Сейчас - не потяну. Дежурно интересуюсь: «Где проживаете?» Называет адрес. Тут же, впрочем, его забываю. Живу покоем, которого так долго желал. Тем, кто живет опасливыми мыслями, тяжело всегда. В переломные моменты. В девятнадцатом веке - революции 1830, 1848 годов. Да Наполеон. Да франко-прусская война. Воин Отто Бисмарк: «Бонапартизм - религия мещанина». Немцы склонны маскировать убийства философией, малопонятными сочинениями. Последствия отсутствия художественных достижений. Романтики, а великих художников нет. Какие из пруссаков художники! А композиторы! Это - к австрийцам. Вот французы - это да! Жерико, Делакруа, Энгр, Курбе, импрессионисты. С тяжеловесной философией - хуже. Маркс - еврей, уехавший в Англию. Мечтал в юности положить жизнь, как Христос за людей. Нетерпеливый, страстный. «Капитал» написал, определение классам, сословиям не дал. Примерно тогда же начинал Эжен Делакруа - холодный мастер, человек-машина, эгоист. Как Маркс, учеников не имел. Говаривал: «Картину нужно писать одним броском». Последователи соскребали с палитры засохшие краски, продавали менее удачливым собратьям по цеху святого Луки. Те рассматривали, чуть ли не пробовали на вкус. Плевать ему было на революции, хотя и написал «Свободу на баррикадах». Заказали - сделал. Только платите. Богат. Дюма старший - в друзьях. Монте-Кристо во плоти. Ни с кем не ссорился, его не критиковали - ни левые, ни правые. Называли фителем. С Энгром - серьезнейшая борьба. Тот шел от линии, от античной вазы. Делакруа - от медного литья (греки и это умели). Восторженные почитатели. Бодлер: Делакруа - жерло вулкана, задрапированное цветами. Пошло, но исключительно буржуазно. Делакруа - Чайльд Гарольд, Манфред (наши подражатели - Пушкин с Онегиным, Грибоедов с Чацким, Лермонтов с Печориным - сами на рожон лезли). Эжен Делакруа изображал не сюжеты. Он дух новой, скучной, Европы творил. Битва так битва. Я же мелковат, труслив, болтаюсь между революционерами духа и бунтарями дела. Старый, а выбрать не могу. Пожиратель эклектики. Истрепался. Бабы какие-то в подружки набиваются. К черту! Спрашиваю зачем-то: «Головокружение» Хичкока смотрели?»

Заметки на ходу (часть 476)

Денег заработали на крепких ужасах. Деньги, их кругооборот - безумие. Грубое безумие служит ограничением для безумия индивидуального.
Противно. Сон – страх. Ускользающие и неожиданные кошмары. Если верить тетрадке из сновидения – несколько десятков людей скосило. Но не тебя. Ты жив. Платить за это должен? Должен. С другими людьми связан. Получи ночные кошмары!
Collapse )

Мелочь, но приятно

Из Дрездена привезли большое количество картин уникальных художников-романтиков. Зародился романтизм и у нас, в подражание немецкому. И эти известные, и ранее неизвестные полотна из постоянных экспозиций Эрмитажа, Русского музея и Третьяковки соединили с немцами. В новой Третьяковке, на Крымском валу открылась уникальная выставка романтиков под названием «Мечты о свободе».

Заметки на ходу (часть 470)

Просыпался короб, и посыпались персонажи - Пушкин Кипренского, Толстой на пашне с репинского портрета, жена Карамзина – пышная и в греческой тунике, Брюллов с автопортрета со своей изнеженной ручкой на переднем плане и множество дядек Крамского. Вереница тянулась в шишкинский лес с мишками.
Collapse )

Крым. 2 - 18 августа 2017. 33

Как бы плотно ни обкладывали деревья дорожку густой тенью, впереди возникало светло-серое пятно. По мере приближения, свет становился ярче, а пятно шире. Противоречие разных степеней освещения поражает. Что бы ни изображали живописцы, свет на полотнах - главное. Леонардо, сфумато. Караваджо, подпустивший огоньку в любое изображение, даже в абсолютную темень (нечего удивляться «Черному квадрату» Малевича. Художники, устав от забав со светотенью, рухнули со всеми изысками в черноту, спрятались в ночном болотце шутника Казимира, шелестят, перебирают холсты, листочки бумаги). Не стоит удивляться противостоянию белого и черного, когда хаос противоречивей человеческой сущности, порождает борьбу цивилизации и культуры. Цивилизация - как колесо для белки. Оно крутится все быстрее, человек глупеет. Неизбежное возвращение к мерзостям: сильный бьет слабого, наглый унижает скромного. Одна и та же песня: хорошо быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Что противопоставляет железной логике цивилизации культура? Лозунг: мы нищие, но не опустившиеся. Фраза обернута различными видами искусства - музыка, литература, живопись. Силы растворяются. Отдельные творцы разделяют безысходность цивилизации (Энди Уорхол), фиглярничают (Ионеско), безумствуют (Френсис Бэкон), пускают все на самотек (Бэнкси), структурируют бессмыслицу (Родченко с Лисицким). Но тень наползает все плотнее. Нужны титанические усилия, чтобы, вытягивая хоть что-то светлое от искусства, не сойти с ума. Европа сходит с ума в противостоянии: индивидуализм и самокопание убивают ее дух. Последний автопортрет Рембрандта, убогого старика с подвязанной щекой. После «Саскии на коленях» живописец «смеялся» все реже. Нищета, забвение. Избитые жизнью старцы. И - горький, предсмертный смех. Макс Фридлендер записал, что тени на полотнах Рембрандта есть средство избежать яркости света. В кинофильмах Триера последних лет все смазано, нечетко, небуквально. Мандельштам: «Как светотени мученик Рембрандт, я глубоко ушел в немеющее время». А разве Федор Михайлович Достоевский конкретен? Тягучие образы автора стекают под склон. Россия, в противостоянии цивилизации и культуры, неоригинальна. Куинджи, богатый землеторговец, человек сухой цифры, пишет гимн конкретности света - «Ночь на Днепре». Николай Николаевич Ге - русский князь колеблющегося, бесовского мрака: «Тайная вечеря». Рубенс, талантище, умелец, как черт от ладана, бежал от таинственных теней, погубивших автора «Блудного сына». Тетки, мужики - голые и пышные - являют жизнерадостную ясность («Союз земли и воды»). Господам нравилось. Хорошо платили. Рембрандт же, вслед за Брейгелем мужицким, христианских персонажей, мифологических героев «растворял» в толпе простонародья. Голая Даная у него - пышная, простоватая фламандская крестьянка. Видел копию Ильи Ефимовича Репина, сделанную с портрета Рембрандтовской старухи, что висит в Эрмитаже. Один в один. И только. Не пошел Репин дорогой великого европейца, соблазнился Рубенсом. А вот Ярошенко («Кочегар») встал на эту дорогу, ведущую к шизофрении. Гете, Шекспир, Бах и Рембрандт (не брызжущий красками Рубенс) - вот вершины европейской культуры, противопоставленные в битве с цивилизационной мертвечиной. Я - с ними (Ницше начитался). В Крыму, на пронзительном солнечном сиянии, душа моя остается темной, голова - мутной. Человек не правило, а уходит от правила, переходящий в неизвестность. Вдруг светлое пятно распахнулось. Деревья отошли за спину. Стена. Отвесно падающая скала, нависшая над небольшой площадкой, на которой столпился народ. Серый свет идет от камня с промытой посередине ложбиной. В ней струится дохлый ручеек, стекает тихо, без брызг, в небольшое озерко у основания циклопической преграды. Сзади говорят: «Давно дождя не было. Водопад заснул. Но, какая же красотища! Во всей Европе такого нет. Почти сто двадцать метров высотой. Мощь!»

Крым. 2 - 18 августа 2017. 30

А дорога беспощадна: вверх, вверх. С набитым животом. Метров через пятьсот присел на камень отдохнуть. Силы оставили. Ослабла жадность. Ослабевший человек жаден до одного - отлежаться. Красота, но, сколько терпеть дикую прелесть заповедного леса? Когда же конец? Неведение убивает хуже усталости. У Брейгеля слепой ведет слепых. Но ведет же других. А если слепец ведет сам себя? Деревья все выше, гуще. Машин почти нет. Урчание мотора. Из-за поворота выползает белый фургон фирмы «Фольксваген». Жестом прошу остановиться. Автомобиль притормозил. Плюхнулся на удобное сиденье. Водитель, мужчина средних лет, в потной рубашке нараспашку, бросает небрежно: «Куда?» Отвечаю: «Суук-Су. Сотни хватит?» Шофер: «С избытком. Вообще не хочется брать. Несколько дней в году подбираю «голосующих» бесплатно. Лучше, чем в церкви, помогает, - после некоторого колебания окончательно решается, - уберите, иначе весь день насмарку. Зачем тогда с предыдущих не брал? В душе неприятно». - «Как хотите, передумаете - дам без вопросов». - «Ехать-то еще долго. По прямой было бы быстрее. Серпантин дорожный удлиняет путь раз в пять», - бросает, давя на газ, мой спаситель. Включает радио. Негромко напевает: «Из Борисполя в Париж. А там и Прованс недалеко». На автомобиле ощущение сжимаемой пружины. Завитки дороги урчанием мотора, тяжестью сжимаются в гармошку. Лес становится угрюмым. Солнце сквозь ветви пробивается редкими пятнами. Говорю: «Больше всего черных и белых автомобилей. Понятно, черный цвет - грязи не видно. Сколько же надо мыть «беляночку»? У деда белый «Москвич» был. Его бабуля ласково называла «беляночкой»». Вступая в разговор, мужчина заметил: «Черный - не только от грязи. Благородно. А белый - торжественно. У меня характер радостный. Хоть торжественно, а мрачно. Картинки пишу с солнцем. Не люблю, когда пасмурно». - «А вы рисуете?» - спрашиваю. Отвечает: «Раньше пил. Бросил, хоть и не сразу. Чем занять себя? Купил коробку акварели для детей. На листе, белом, провел голубую линию - словно грудь распахнулась. Дешево. Раньше, чтобы такого состояния достигнуть, почти пол-литра водки было необходимо. Вонища. Голова раскалывается. Здесь недорого. Одно - рука нежная, легкая должна быть. А у меня? Видите - здоровые. Сяду за свой белый автобусик - рукам легче. Черным управлять сложнее».
Зачем затеял разговор? Болтовню не люблю. Как бы соревнование. Не подумаю, глупость скажу, попаду в зависимость. Разговаривать с людьми не может, попрошайка, своей машины нет, корыстный, сотню сует, а не нужно. Вот и «облом»!
Кое-где стволы сосен золотит высокое солнце. Поворот, еще поворот, вдруг золотой ствол как стрельнет! Мол, давай, не сдавайся. Сильный же еще. Вздохнув, тяну беседу: «Брат у меня художник. Примитивная, нет, простая вещь (простое - не примитивное) не требует ухищрений. Сказали: голубое на белом. Просто. А задумаешься - пропасть. Простота в книжках раньше появилась. Рабле там. Боккаччо. Простой люд описывали. Через эту простоту формировались национальные языки. Боккаччо - похабные истории. Все говорят - классика. Читать могут научиться все. Оттого, что алфавит да крепкий ремень за нерадивость. И вот: дурак дураком, а читает. Настоящим художником может не всякий стать. Как и музыкантом. Алфавитов нет. Эмоций много требуется. Ян ван Эйк, Леонардо не хотели, а королями ходили. Люди злились, унижали, за деньги скупали портреты. У великих художников Возрождения простолюдинов не было. Святые да богачи. Но появились предатели…». - «Кто это?» - нехотя процедил попутчик (мои речи не понравились). Я же начинал злиться: «Слышали о Брейгеле мужицком? Вот он». - «Нет, не слышал, - отозвался водитель. - Малюю, оттого что физически легче становится. В теории не лезу. Наношу завершающий «удар»». - «Брейгеля посмотрите в Интернете. У него Христос - обыкновенный простолюдин. В толпе не заметишь. Он идею проталкивал: низкое без высокого не может. Если это понимаешь, то ты добрый».

Крым. 2 - 18 августа 2017. 8

«Рисуют на картоне», - подметил подсобность материала, на который наносились краски. Основа грубая, бедная. Даже не холст и бумага. Рядом рынок, оторвали от тары картонки, уселись, механически «набивают руку». Бедные ребята. Темно-коричневая шершавая основа не поможет хорошо отобразить натуру. Картон хорош для бедного Севера. Видно, на нем попросил Чехов написать друга Левитана для кабинета в Ялтинском доме. Картинку за полчаса пейзажист (как учили Саврасов, Поленов) на продолговатом куске картона (был ли в их времена картон?) нарисовал требуемый мрачный денек, темную траву, стога. Антон Павлович разместил пейзаж так, чтобы тот всегда был перед глазами. Противоречие буйного южного солнца и северного сумрака делало печаль творческим инструментом. Парни вряд ли чувствуют подобное. Пьют вино из дешевых пакетов - вот и все «творческое» возбуждение. Стимулировать на юге пейзажиста лучше всего шелком, как основой, на которую наносится изображение. Он нежный, словно прикосновение ночного ветерка, ласковое поглаживание волны. Студент, разместившийся поближе ко мне, откинул голову, внимательно всматривается в нарисованное. Удовлетворен, воспроизводит странные звуки: «шурум-бурум», «брыля-мырля», чмокает, как после вкусненького. Другой, лохматенький, усмехается, восклицает: «Вот какие мы революционеры!» Тот, что ближе ко мне, перестает мяукать, удивленно спрашивает: «А при чем здесь…» - «А при том, - это уже лохматенький. - Пейзаж «широк», «прогрессивен». Он и в живописи, и в графике. Как и ты - один день гуляешь с рыжей и тощей. Глядь - а у тебя толстенькая брюнетка. Рыжую советую изображать акварелью, толстенькая достойна масла. Знаешь же: пейзаж - самое молодое направление в нашем деле. Скульптурные портреты появились в третьем тысячелетии до рождества Христова. Живописный портрет - две тысячи лет. Первые пейзажи - в шестом веке после рождества Христова, на Востоке, в Китае. В Европе пейзажисты производят как картинки для продажи лишь с шестнадцатого века. А мы, наследники передвижников - Шишкин, Саврасов. Левитана больно ударил импрессионизм. Много теней. Снег то синий, то даже фиолетовый. Ты же рисовал рыжую, а она у тебя, как с солнцем на голове». Умолкли. Уставились сосредоточенно в картоночки, орудуют кисточками, как иголки втыкают. Удары по поверхности колкие, меткие.
Идет под пальмой женщина в сари. Толста, и золотые рыбки на голубой ткани превращаются, на грудях, заднице, в бледно-желтые. Ко мне: «Вы кто? Что делаете?» Отвечаю: «Прохожий. Посижу в тенечке, пойду дальше. Хотел посмотреть живое рисование. Художников не всякий день увидишь». Рыбоносица: «Ребята и не художники. Учиться и учиться. А вы идите, нечего на чужой территории». Встаю. Моцарта в голове заменил «Peep Purple». В мозг бьет песня «Higway Star». Трясу голыми ногами: отсидел. «Рыбной» тетушке сообщаю: «Территория русской культуры чужой быть не может. Здесь русский дух, тут Русью пахнет. Пацаны пейзажи пишут. С этюдником сюда возвращался мастер эпатажного пейзажа Архип Куинджи». Тетка не слушает, бурчит: «Иди, иди».
Оказавшись на улице, отмечаю про себя: перед отъездом домой зайду на базу. Студенты начинают рисовать пейзажи, портреты и - бросают. Казалось бы - мусор. Покопавшись, много хорошего можно найти. Остается только взять набросок в хорошую раму, и недоделка зазвучит, заиграет. Сегодняшние пейзажисты забросят свои этюды, а я, словно старьевщик, подберу.
Кончилась тень, заиграло блестками неблизкое море. Длинная стена некрасива. Несколько лет назад была украшена изображениями Воронцовского дворца, Ай-Петри, горы Кошки. Конкретная, под Рокуэла Кента, роспись облупилась. Краска на сером бетоне свернулась в трубочку. Напротив - торговля овощами, фруктами. Красный крымский лук в вязанках. Все дорого. В голову долбит жестокий ритм. Рисование природы - революционно. Но рисовали ее тогда, когда не было отдельно человека, отдельно - окружающего мира. Набирались храбрости. Революционер Чернышевский идеями вдохновил Шишкина Ивана Ивановича. Любой пейзажик - заявка на величие человека. Картинка утверждает человеческую мощь. Но на полотне с сюжетными пастухами и пьяными крестьянами - высокомерный взгляд извне.

Между прочим

Посещение Тихвинской женской обители. Обстоятельная беседа с матушкой-настоятельницей. Основной храм прекрасно отреставрирован, нужна роспись по стенам. Привлечение бригады живописцев - мероприятие дорогостоящее. Решаем, что делать. Постараюсь помочь.