Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Крым. 2 - 18 августа 2017. 33

Как бы плотно ни обкладывали деревья дорожку густой тенью, впереди возникало светло-серое пятно. По мере приближения, свет становился ярче, а пятно шире. Противоречие разных степеней освещения поражает. Что бы ни изображали живописцы, свет на полотнах - главное. Леонардо, сфумато. Караваджо, подпустивший огоньку в любое изображение, даже в абсолютную темень (нечего удивляться «Черному квадрату» Малевича. Художники, устав от забав со светотенью, рухнули со всеми изысками в черноту, спрятались в ночном болотце шутника Казимира, шелестят, перебирают холсты, листочки бумаги). Не стоит удивляться противостоянию белого и черного, когда хаос противоречивей человеческой сущности, порождает борьбу цивилизации и культуры. Цивилизация - как колесо для белки. Оно крутится все быстрее, человек глупеет. Неизбежное возвращение к мерзостям: сильный бьет слабого, наглый унижает скромного. Одна и та же песня: хорошо быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Что противопоставляет железной логике цивилизации культура? Лозунг: мы нищие, но не опустившиеся. Фраза обернута различными видами искусства - музыка, литература, живопись. Силы растворяются. Отдельные творцы разделяют безысходность цивилизации (Энди Уорхол), фиглярничают (Ионеско), безумствуют (Френсис Бэкон), пускают все на самотек (Бэнкси), структурируют бессмыслицу (Родченко с Лисицким). Но тень наползает все плотнее. Нужны титанические усилия, чтобы, вытягивая хоть что-то светлое от искусства, не сойти с ума. Европа сходит с ума в противостоянии: индивидуализм и самокопание убивают ее дух. Последний автопортрет Рембрандта, убогого старика с подвязанной щекой. После «Саскии на коленях» живописец «смеялся» все реже. Нищета, забвение. Избитые жизнью старцы. И - горький, предсмертный смех. Макс Фридлендер записал, что тени на полотнах Рембрандта есть средство избежать яркости света. В кинофильмах Триера последних лет все смазано, нечетко, небуквально. Мандельштам: «Как светотени мученик Рембрандт, я глубоко ушел в немеющее время». А разве Федор Михайлович Достоевский конкретен? Тягучие образы автора стекают под склон. Россия, в противостоянии цивилизации и культуры, неоригинальна. Куинджи, богатый землеторговец, человек сухой цифры, пишет гимн конкретности света - «Ночь на Днепре». Николай Николаевич Ге - русский князь колеблющегося, бесовского мрака: «Тайная вечеря». Рубенс, талантище, умелец, как черт от ладана, бежал от таинственных теней, погубивших автора «Блудного сына». Тетки, мужики - голые и пышные - являют жизнерадостную ясность («Союз земли и воды»). Господам нравилось. Хорошо платили. Рембрандт же, вслед за Брейгелем мужицким, христианских персонажей, мифологических героев «растворял» в толпе простонародья. Голая Даная у него - пышная, простоватая фламандская крестьянка. Видел копию Ильи Ефимовича Репина, сделанную с портрета Рембрандтовской старухи, что висит в Эрмитаже. Один в один. И только. Не пошел Репин дорогой великого европейца, соблазнился Рубенсом. А вот Ярошенко («Кочегар») встал на эту дорогу, ведущую к шизофрении. Гете, Шекспир, Бах и Рембрандт (не брызжущий красками Рубенс) - вот вершины европейской культуры, противопоставленные в битве с цивилизационной мертвечиной. Я - с ними (Ницше начитался). В Крыму, на пронзительном солнечном сиянии, душа моя остается темной, голова - мутной. Человек не правило, а уходит от правила, переходящий в неизвестность. Вдруг светлое пятно распахнулось. Деревья отошли за спину. Стена. Отвесно падающая скала, нависшая над небольшой площадкой, на которой столпился народ. Серый свет идет от камня с промытой посередине ложбиной. В ней струится дохлый ручеек, стекает тихо, без брызг, в небольшое озерко у основания циклопической преграды. Сзади говорят: «Давно дождя не было. Водопад заснул. Но, какая же красотища! Во всей Европе такого нет. Почти сто двадцать метров высотой. Мощь!»

Крым. 2 - 18 августа 2017. 30

А дорога беспощадна: вверх, вверх. С набитым животом. Метров через пятьсот присел на камень отдохнуть. Силы оставили. Ослабла жадность. Ослабевший человек жаден до одного - отлежаться. Красота, но, сколько терпеть дикую прелесть заповедного леса? Когда же конец? Неведение убивает хуже усталости. У Брейгеля слепой ведет слепых. Но ведет же других. А если слепец ведет сам себя? Деревья все выше, гуще. Машин почти нет. Урчание мотора. Из-за поворота выползает белый фургон фирмы «Фольксваген». Жестом прошу остановиться. Автомобиль притормозил. Плюхнулся на удобное сиденье. Водитель, мужчина средних лет, в потной рубашке нараспашку, бросает небрежно: «Куда?» Отвечаю: «Суук-Су. Сотни хватит?» Шофер: «С избытком. Вообще не хочется брать. Несколько дней в году подбираю «голосующих» бесплатно. Лучше, чем в церкви, помогает, - после некоторого колебания окончательно решается, - уберите, иначе весь день насмарку. Зачем тогда с предыдущих не брал? В душе неприятно». - «Как хотите, передумаете - дам без вопросов». - «Ехать-то еще долго. По прямой было бы быстрее. Серпантин дорожный удлиняет путь раз в пять», - бросает, давя на газ, мой спаситель. Включает радио. Негромко напевает: «Из Борисполя в Париж. А там и Прованс недалеко». На автомобиле ощущение сжимаемой пружины. Завитки дороги урчанием мотора, тяжестью сжимаются в гармошку. Лес становится угрюмым. Солнце сквозь ветви пробивается редкими пятнами. Говорю: «Больше всего черных и белых автомобилей. Понятно, черный цвет - грязи не видно. Сколько же надо мыть «беляночку»? У деда белый «Москвич» был. Его бабуля ласково называла «беляночкой»». Вступая в разговор, мужчина заметил: «Черный - не только от грязи. Благородно. А белый - торжественно. У меня характер радостный. Хоть торжественно, а мрачно. Картинки пишу с солнцем. Не люблю, когда пасмурно». - «А вы рисуете?» - спрашиваю. Отвечает: «Раньше пил. Бросил, хоть и не сразу. Чем занять себя? Купил коробку акварели для детей. На листе, белом, провел голубую линию - словно грудь распахнулась. Дешево. Раньше, чтобы такого состояния достигнуть, почти пол-литра водки было необходимо. Вонища. Голова раскалывается. Здесь недорого. Одно - рука нежная, легкая должна быть. А у меня? Видите - здоровые. Сяду за свой белый автобусик - рукам легче. Черным управлять сложнее».
Зачем затеял разговор? Болтовню не люблю. Как бы соревнование. Не подумаю, глупость скажу, попаду в зависимость. Разговаривать с людьми не может, попрошайка, своей машины нет, корыстный, сотню сует, а не нужно. Вот и «облом»!
Кое-где стволы сосен золотит высокое солнце. Поворот, еще поворот, вдруг золотой ствол как стрельнет! Мол, давай, не сдавайся. Сильный же еще. Вздохнув, тяну беседу: «Брат у меня художник. Примитивная, нет, простая вещь (простое - не примитивное) не требует ухищрений. Сказали: голубое на белом. Просто. А задумаешься - пропасть. Простота в книжках раньше появилась. Рабле там. Боккаччо. Простой люд описывали. Через эту простоту формировались национальные языки. Боккаччо - похабные истории. Все говорят - классика. Читать могут научиться все. Оттого, что алфавит да крепкий ремень за нерадивость. И вот: дурак дураком, а читает. Настоящим художником может не всякий стать. Как и музыкантом. Алфавитов нет. Эмоций много требуется. Ян ван Эйк, Леонардо не хотели, а королями ходили. Люди злились, унижали, за деньги скупали портреты. У великих художников Возрождения простолюдинов не было. Святые да богачи. Но появились предатели…». - «Кто это?» - нехотя процедил попутчик (мои речи не понравились). Я же начинал злиться: «Слышали о Брейгеле мужицком? Вот он». - «Нет, не слышал, - отозвался водитель. - Малюю, оттого что физически легче становится. В теории не лезу. Наношу завершающий «удар»». - «Брейгеля посмотрите в Интернете. У него Христос - обыкновенный простолюдин. В толпе не заметишь. Он идею проталкивал: низкое без высокого не может. Если это понимаешь, то ты добрый».

Крым. 2 - 18 августа 2017. 8

«Рисуют на картоне», - подметил подсобность материала, на который наносились краски. Основа грубая, бедная. Даже не холст и бумага. Рядом рынок, оторвали от тары картонки, уселись, механически «набивают руку». Бедные ребята. Темно-коричневая шершавая основа не поможет хорошо отобразить натуру. Картон хорош для бедного Севера. Видно, на нем попросил Чехов написать друга Левитана для кабинета в Ялтинском доме. Картинку за полчаса пейзажист (как учили Саврасов, Поленов) на продолговатом куске картона (был ли в их времена картон?) нарисовал требуемый мрачный денек, темную траву, стога. Антон Павлович разместил пейзаж так, чтобы тот всегда был перед глазами. Противоречие буйного южного солнца и северного сумрака делало печаль творческим инструментом. Парни вряд ли чувствуют подобное. Пьют вино из дешевых пакетов - вот и все «творческое» возбуждение. Стимулировать на юге пейзажиста лучше всего шелком, как основой, на которую наносится изображение. Он нежный, словно прикосновение ночного ветерка, ласковое поглаживание волны. Студент, разместившийся поближе ко мне, откинул голову, внимательно всматривается в нарисованное. Удовлетворен, воспроизводит странные звуки: «шурум-бурум», «брыля-мырля», чмокает, как после вкусненького. Другой, лохматенький, усмехается, восклицает: «Вот какие мы революционеры!» Тот, что ближе ко мне, перестает мяукать, удивленно спрашивает: «А при чем здесь…» - «А при том, - это уже лохматенький. - Пейзаж «широк», «прогрессивен». Он и в живописи, и в графике. Как и ты - один день гуляешь с рыжей и тощей. Глядь - а у тебя толстенькая брюнетка. Рыжую советую изображать акварелью, толстенькая достойна масла. Знаешь же: пейзаж - самое молодое направление в нашем деле. Скульптурные портреты появились в третьем тысячелетии до рождества Христова. Живописный портрет - две тысячи лет. Первые пейзажи - в шестом веке после рождества Христова, на Востоке, в Китае. В Европе пейзажисты производят как картинки для продажи лишь с шестнадцатого века. А мы, наследники передвижников - Шишкин, Саврасов. Левитана больно ударил импрессионизм. Много теней. Снег то синий, то даже фиолетовый. Ты же рисовал рыжую, а она у тебя, как с солнцем на голове». Умолкли. Уставились сосредоточенно в картоночки, орудуют кисточками, как иголки втыкают. Удары по поверхности колкие, меткие.
Идет под пальмой женщина в сари. Толста, и золотые рыбки на голубой ткани превращаются, на грудях, заднице, в бледно-желтые. Ко мне: «Вы кто? Что делаете?» Отвечаю: «Прохожий. Посижу в тенечке, пойду дальше. Хотел посмотреть живое рисование. Художников не всякий день увидишь». Рыбоносица: «Ребята и не художники. Учиться и учиться. А вы идите, нечего на чужой территории». Встаю. Моцарта в голове заменил «Peep Purple». В мозг бьет песня «Higway Star». Трясу голыми ногами: отсидел. «Рыбной» тетушке сообщаю: «Территория русской культуры чужой быть не может. Здесь русский дух, тут Русью пахнет. Пацаны пейзажи пишут. С этюдником сюда возвращался мастер эпатажного пейзажа Архип Куинджи». Тетка не слушает, бурчит: «Иди, иди».
Оказавшись на улице, отмечаю про себя: перед отъездом домой зайду на базу. Студенты начинают рисовать пейзажи, портреты и - бросают. Казалось бы - мусор. Покопавшись, много хорошего можно найти. Остается только взять набросок в хорошую раму, и недоделка зазвучит, заиграет. Сегодняшние пейзажисты забросят свои этюды, а я, словно старьевщик, подберу.
Кончилась тень, заиграло блестками неблизкое море. Длинная стена некрасива. Несколько лет назад была украшена изображениями Воронцовского дворца, Ай-Петри, горы Кошки. Конкретная, под Рокуэла Кента, роспись облупилась. Краска на сером бетоне свернулась в трубочку. Напротив - торговля овощами, фруктами. Красный крымский лук в вязанках. Все дорого. В голову долбит жестокий ритм. Рисование природы - революционно. Но рисовали ее тогда, когда не было отдельно человека, отдельно - окружающего мира. Набирались храбрости. Революционер Чернышевский идеями вдохновил Шишкина Ивана Ивановича. Любой пейзажик - заявка на величие человека. Картинка утверждает человеческую мощь. Но на полотне с сюжетными пастухами и пьяными крестьянами - высокомерный взгляд извне.

Между прочим

Посещение Тихвинской женской обители. Обстоятельная беседа с матушкой-настоятельницей. Основной храм прекрасно отреставрирован, нужна роспись по стенам. Привлечение бригады живописцев - мероприятие дорогостоящее. Решаем, что делать. Постараюсь помочь.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 100

Посетив Русский музей, остался наедине с собой. Новгородцы со своим амвоном и военный живописец сделали дело - привели каждый атом существа в движение. Любая вещь подвергается попытке анализа. Картина (как и слово) может быть сведена к трем моментам. Это, прежде всего, картина (некое изображение). Тут все - и академизм, и примитивизм, и абстракционизм, внешняя форма. Событие, данное в изображении, - внутреннее содержание, иногда упрощающееся до формы, пусть и внутренней. А вот и последний элемент - содержание, которое ни к какой форме («мостик» к простоте) сведено не может быть. Внешне эта «троица» (внешнее, внутреннее, содержание) атакует те же три «элемента» человека: он человек, он - «Моляков», он способен чувствовать, а также мыслить. Углубился в пустопорожний анализ, пересек площадь Искусств и побрел вдоль здания Филармонии. Солнце (а был уже вечер) вытворяло немыслимое, присоединив к желтым и малиновым оттенкам город, как вспомогательный материал. С утра больше возможностей прочувствовать, как небесное светило «растворяется» в улицах, домах, крышах. Но только Ленинград (и, прежде всего, вечером) давит на глаз полным «отстранением» от человеческого. Даже желтое здание Филармонии или кофейного цвета помещение гостиницы «Европейская», расположенной на противоположной стороне дороги, оставляют впечатление «громоздкой» темени. Тяжкое солнце, не освещающее улицы и дворцы, в «высасывающее» из них все цветовые соки: «Движение» внешней формы к внутреннему содержанию», - усмехнулся про себя. Это истечение вбирает в себя все, и только слабая разрешающая способность зрения оберегает от безумия.
Женщины потрепанного вида у входа в Филармонию раздавали рекламки. Не Сивиллы, но о чем-то пророчествуют. Тоже попадают в «нерв» текучего городского существования. На одном черном кусочке - реклама Симфонического оркестра университета. Собрались выступать в здании питерского Политеха. Вот - дирижер, молоденький Тошиуки Шимада, японец, Нью-Хейвен, США. Другая карточка извещала: «Санкт-Петербург Опера. Тридцатый театральный сезон. Репертуар на июнь 2018 года». Премьера: 27 и 28 мая 2018 года артисты будут давать «Фауста» Шарля Гуно. Голый, страшный гомункулус злобного вида «скукожился» до размеров клубочка. Огромные ноги и длинные пальцы рук оплетали хилое тельце с чудовищно выделяющимися на спине ребрами. Жуть неземного, непонятного, начинающего гнить. Схватил «черные метки» музыкального Ленинграда, спрятал в рюкзаке. Город в устье Невы трудно слепить в клубок, не поломав углы и шпили. Много тяжелого гранита. «Жевать» тяжело.
Андрей Белый дал хороший «внутренний образ» столицы с областной судьбой (Даниил Гранин) - кубы, шары, конусы и сенатор Аблеухов, как человеческое «внутреннее» содержание Петровского творения. Декорация Запада - нелепая настолько, что превосходит «подлинник» по стройности, красоте, противостоянии силам природы. Верещагин (как и Чайковский) - сказочные чудо молодцы (купались в живой и мертвой воде). Один - из провинциального городка металлургов, другой - опять же из заштатного Череповца, который только собирался превратиться в центр русской металлургии. Живая вода провинции, но лучшие ее люди стремились «окунуться» в «мертвую воду» декораций европейскости (не зря мелькает знаменитое «домино» на страницах романа Андрея Белого). Омывшись в «мертвой воде», текущей вдоль гранитных берегов, провинциальные ребята превращались в бессмертных, способных взять в полон весь мир. Разве не в «плену» мыслящее человечество у «Лебединого озера»? Разве не Нью-Йоркское жулье устраивало между собой «баталии», чтобы «отхватить» как можно больше полотен живописца, после которого рисовать по-старому было уже нельзя?

Питер. 2 - 7 мая 2017. 99

Художественное воображение подобно «облачку», но некоторые фантазируют стремительно. Их «игры разума» четки, быстры, как пули. Свободное пространство, иссеченное пулями-линиями, влекло несостоявшегося морского офицера. Ощущал полет снаряда. Видавший несущийся сгусток воздуха, растянувшийся вслед боевой части снаряда, не забудет зрелища никогда. Привидения - тени? Чушь! Сжатый воздух, оставляемый несущимся снарядом, - вот образ привидения. На стрельбах фельдфебель Верещагин видел эти стремительные тени. Таков и его рисунок - скупой, четкий, быстрый. Так, полагаю, Василий Васильевич расширял границы пространства. Он опасался масляных красок. Казалось, масло подернуто слюной, искажающей чистоту, сожрет пространство. О полете уголька, карандаша придется забыть. Проблема. Душевные потрясения подтолкнули к тюбикам, палитре. Надо же изобразить запекшуюся кровь, синеву трупных пятен, бледные конечности, отрубленные саблями. Просто так - не получалось. Бородатый, крепкий человек внутренне должен почувствовать конкретность смерти. Мог бы валяться почерневшим, исклеванным воронами жмуриком, но пронесло! Карточная игра. Необъяснимая удача приходит, и сыплются деньги. Или - не сыплются. У художника случайность выживания проявилась не золотыми червонцами. У этого игрока - краски. Раз обретя их, живописец не мог их потерять. И, хотя скорость трансформации воображения замедлилась, зато стала тяжелее. Василий Васильевич столкнулся со степью, пустынями, когда, в одиночку, на маленькой кибитке вознамерился добраться от Оренбурга до Ташкента (в камышах, по берегам Сырдарьи, водились тигры). За Оренбургом, тем более за Уральском, хозяйничали банды кочевников, наследники хроменького Тамерлана. Генерал Кауфман, главнокомандующий русским Среднеазиатским корпусом, пригласил в поход художников Академии, передвижников. Никто, даже Илья Ефимович Репин, Василий Суриков, не пожелали. А Верещагин, словно Пушкин на Кавказе, согласился немедленно. В течение двух туркестанских походов, делал дневниковые записи. Духаны, заросшие грязью, курильни. Подневольные женщины, привязанные к лошадям мужей веревками. Дервиши, требовавшие джихада против православия. Земледельцы, банды, мелкие феодалы, изощренная жестокость. Давно забытые в России болезни (Верещагин был и лекарем). Цивилизационная миссия империи. Верещагин семь суток, с полковником Назаровым и капитаном Михневичем, командовал ограниченным русским гарнизоном. Вскочив на стену, бравый моряк увидел тысяч двадцать бухарцев против гарнизона смельчаков в триста человек: «Как же это, однако, перегнусь туда, ведь убьют! Думал-думал - все эти думы в такие минуты быстро пробегают в голове, в одну-две секунды, да и выпрямился во весь рост! Передо мной… открылась страшная масса народа… Все это подняло головы и в первую минуту точно замерло от удивления, что и спасло меня. Когда уже опомнились и заревели: «Мана! Мана!», т.е. «Вот! Вот!», - я уже успел спрятаться. Десятки пуль влепились в стену под этим местом, аж пыль пошла!» Василий Васильевич ранен в левую ногу, но повел солдат врукопашную. Защитники крепости потеряли убитыми сто пятьдесят человек. Во время атаки художнику пулей пробило фуражку, исковеркало ствол ружья. Если учитывать раненых, в строю осталось сто пятьдесят бойцов. Атаку за атакой отбивали. Солдаты не могли собирать трупы: их рвало от одного вида отрубленных ног, рук. Верещагин, вместе с офицерами, вдыхая смрад, собирали тела павших в кибитки. Таких схваток было не одна и не две. Художник видел бегущего, смертельно раненого, солдата. Генерал Кауфман снял со своей груди Георгиевский крест и приколол его к кителю Василия Васильевича. Живописец-хроникер видел и брошенных русских воинов.
Когда его обжигающие полотна выставили в Петербурге, супруга Александра II, Мария Александровна, увидела трупы с отрубленными головами, вздрогнув, чуть не упала в обморок. Александр II приобрел два полотна: «После удачи» и «После неудачи». Заплатил щедро, и Василий Васильевич, почти на три года, уезжает в Мюнхен. Тогда появилась странная порода людей: сегодня он чуть не убит в бою, а назавтра ест в Вене знаменитый штрудель. Смерть настигла упорного путешественника и боевика много позже. Японцы взорвали флагманский крейсер «Петропавловск». Шла русско-японская война. Погиб вместе с командующим Тихоокеанским флотом Сергеем Осиповичем Макаровым.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 97

Много по свету поездил отставной моряк. «Механизм» художественного зарубежья отлично понял. Финансовая сторона осталась плохо доступной (крупно обжульничали мужика в США). Но мелкую сошку обманывать не стали бы. Акулы-америкосы обглодали крупную рыбу. Чуть беда не случилась. Серия картин на тему Отечественной войны 1812 года чуть было не осталась в Штатах. После Европы (много занимался у прекрасных педагогов в Мюнхене) были Индия, Япония, Филиппины. Пейзажи четкие, выверенные, как снаряжение боевого корабля. Могу вызвать критику, но Рерих - от Верещагина. И Рокуэл Кент, и прекрасный живописец, ученик Куинджи, Рылов («В голубом просторе»). Внимание к деталям столь же щепетильное, как у Ивана Шишкина (также выученика германцев). У Шишкина присутствует виртуозная работа с тенью, Верещагину не хватает времени, занимала работа с линией. Неизбежно возвращался на Родину. Когда обманули в США, денег на возвращение не было. Неожиданно помощь пришла от государя. Министр царского двора Фредерикс, перекрывая заманчивые аукционные предложения, вдвое переплатил за знаменитую серию картин Верещагина. Трудно представить знаковое полотно «Наполеон ожидает делегатов из Москвы», помещенным в музее Метрополитена. Преклоняюсь перед реалистами-передвижниками. Отнюдь не считаю застоем великолепные картины живописцев академического направления. Наслаждаюсь мастерством Бруни, вольными фантазиями, обреченными и дальше, веками, на службу крепкой живописной грамоте. Но должен быть основной «стержень», который стремились «переломить» передвижники и делали неподъемным академисты. И стержень - Верещагин. С этих позиций сделаны были серьезные открытия в культуре. Верещагин «окунулся» в бескрайние степи, выжженные пустыни Оренбургских, казахских, бухарских и самаркандских степей. Купил Василий Васильевич бричку, нагрузил всем необходимым. Тронулся в путь на юго-восток. Жара, пыль, засуха, пески. Трудно. Но молодого моряка не сломить. Чем степь, изъеденная солончаком, отличается от соленого моря? Были горячие ветра, пыльные бураны. Но были и десятки метких зарисовок, этюдов чрезвычайной, беспощадной четкости, которые чуть позже помогли в создании серии полотен на Туркестанскую тему.
Вхожу в пронизанный гением мастера зал. Налево - две потрескавшиеся створки дверей, которые послужили моделью для картины «Двери Тамерлана», заставляющей содрогаться от удовольствия. И еще работа - «У дверей мечети» - не обошлась без подлинника Среднеазиатской культуры. Движение - ужасное - уже скончавшегося солдата, которому пуля раздробила ребра, - совершенно новый прием в живописи. Это и не академизм, и не передвижничество. Выше. Экзистенция небывалой сложности. Таких «порогов» в искусстве немного. После легендарного фильма Стэнли Кубрика «Космическая одиссея» кинематограф не мог оставаться прежним. В нем самостоятельным «героем» становится музыка. В «Механическом апельсине» автор позволил по-иному, жутко, «интерпретировать» творчество Бетховена. У него австрийский гений обретает черты демона. Но и после Верещагина мировая живопись также не могла оставаться прежней. Временно «сжималось» противоречие импрессионизма и академизма. В «Цельнометаллической оболочке» живет тень Василия Васильевича. Кубрик не знал об этом. Художник шел дальше ужаса безразличия к смерти («После удачи (победители)», «После неудачи (побежденные)»). Мертвая голова русского пехотинца в руках варвара, равнодушно раскуривающий трубку солдатик рядом со штабелями приконченных башибузуков. Их просто расстреляли.

Питер. 2 - 7 мая 2017 года. 96

Исследователь пустынных «морей» Азии Пржевальский (монумент которому, со знаменитым верблюдом у основания, расположен в Александровском сквере, напротив Адмиралтейства) может гордиться упорным мичманом. Поступил-таки в Академию художеств. Но казенный дух классицизма новообретенному студенту не понравился. Новое противоречие рождалось в душе гардемарина. Желая стать живописцем, он не собирался становиться академистом. Благосклонно о нем отзывались мастера академической живописи - академик И.А.Гох, профессор Моллер, оставивший лучший портрет Гоголя. Егор Антонович и сам был офицером-гвардейцем в элитном Семеновском полку. Присматривался к Василию и рисовальщик Львов (человек независимый и резкий). В 1860 году Василий Васильевич ступил на порог Академии. Мечта сбылась, но есть-то надо. Хотел устроиться чертежником в организацию, проектировавшую мосты. Строгий Львов, статс-секретарь Академии, выхлопотал для бывшего моряка небольшую стипендию. Верещагин чувствовал, что в заведении многое напоминает казенный дух Морского корпуса. Законы конторы одинаковы во флоте, в пехоте, в живописи - в какой угодно сфере. С первым учителем, Марковым, не повезло. Этот человек воплощал затхлый дух некогда великой школы. Петербургское заведение многое сделало для становления академической школы (Бруни, Брюллов, Иванов - отец автора «Явление Христа народу»). И этот Центр творчества был затянут в «казенный мундир». С одной стороны - хорошо. Ценности не грех консервировать. До сих пор, в двадцать первом веке, слабый «дух академизма» все еще веет в коридорах Института им. Репина. Верещагин не собирался защищать древности. Признавая великолепие Левицкого, Боровиковского, Зарянко, стремился к иному. Запад в борьбе с академизмом Буше, породил (через барбизонцев) импрессионизм, крайне эгоистичный, личностный, заносчивый. Нарисовал и говорит: «Я так чувствую и вижу». Академист Буше говорил: «Я вижу, как того требуют правила». Сюжеты исторические, мифология. Башня из «слоновой кости». В России система воспитания художника направлена на отдаление от реальности. Схоластическая эстетика замшелого идеализма. Живопись дворцов и богатых кабинетов. Что картина, что мейсенский чайный сервиз. Во Франции популярен батальный стиль - Антуан-Жан Гро и Орас Верне (картины видел недавно в Москве), академист Эрнест Мессонье не удовлетворяли. От Маркова Верещагин переходит к Александру Егоровичу Байдеману. В это же время кругозор его расширяется. Сходится с живописцем Жемчужниковым, хорошо знавшим Чернышевского. Огромную роль в жизни и творчестве Василия Васильевича сыграл познакомившийся с ним демократ и реалист Владимир Васильевич Стасов. Верещагин потянулся к этим людям, резко отличавшимся от академических деятелей, типа соперника по мастерству Карла Брюллова, создателя знаменитого «Медного змия» Федора Антоновича Бруни. И Василий Васильевич чувствует: течение, возглавляемое Стасовым, - ближе всего. Помог случай. Байдеман получил заказ на роспись русского православного храма в Париже. Александр Егорович, заставлявший ученика беспрерывно упорно совершенствовать рисунок, копируя античные статуи, добился разрешения взять с собой во Францию ученика. Учитель и его помощник, ради экономии средств, ехали за рубеж в вагоне третьего класса.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 95

Православие у Верещагина. Хмурое осеннее поле. Священник проводит панихиду. Трупы убитых наполовину ушли в землю, наполовину «заметаны» тленом. Где военные, там и географические открытия. Исследователи Сибири, Ледовитого океана, азиатских гор и пустынь, Дальнего Востока – люди служивые. Невельской, Римский-Корсаков (родственник композитора), Семенов-Тяншанский. Композитор Римский-Корсаков - морской офицер, совершивший кругосветное плавание. Отец череповецкого мальчика Верещагина мечтал для сына о казенной службе (семья большая, небогатая). Отдали сына в обучение морскому делу. Царское Село, а потом сообразительного гардемарина принимают в Санкт-Петербургский морской корпус. Учился будущий офицер прекрасно - и морскому делу, и рисованию. К завершению учебы принял окончательное решение: после окончания корпуса тут же уйти в отставку и начать занятия в Академии художеств. Директор корпуса, Сергей Степанович Нахимов (младший брат героя Севастопольской обороны) думал, что имеет дело с недюжинной энергией и способностями юного фельдфебеля. Заниматься основными дисциплинами тяжко. Множество точных наук, сведений из морского дела. Василий умудрился выкраивать время для рисования. Верещагина делают командиром роты, разрешают во время увольнительных посещать школу рисования на Бирже. Для художественных занятий выдающегося ученика выделяют небольшое помещение. В казарме не порисуешь. Видели в юноше задатки крепкого моряка, военачальника. Страна строила новый, броненосный, флот. Нужны офицеры. А здесь надежный в будущем кадр желает заняться «зыбким», порой безнадежным, промыслом. Таков русско-татарский характер. Заметно: каждый талантливый человек в Империи умудрялся прожить не одну, а две жизни. XIX век - время высоких исторических скоростей. Он - и морской офицер, и блестящий художник. Пехотинец - и снова выдающийся художник (Федотов). Моряк Корсаков становится одним из ведущих мировых композиторов. Кто может сегодня представить музыкальную культуру без изумительной «Шехерезады»? Военный путеец Львов. Тот самый, что вместе с Бортнянским положил предел господству на русской сцене итальянского «засилья» и сочинил гимн Российского государства на стихи Жуковского. А ведь на хлеб зарабатывал сооружением невиданных по конструкции мостов в имении Бенкендорфа под Ревелем. А Достоевский - не выпускник военно-инженерного заведения? А Лермонтов? А Цезарь Кюи! В XIX веке людей талантливых сжимало, корежило. Были и те, кто «ломался». Но земля наша богата теми, кто, сжав зубы, идет до конца. Верещагин дошел до края земли, но с мольбертом и кисточками. Был в Индии, на Филиппинах, в Японии, в Соединенных Штатах (дважды). В Штатах Василий Васильевич, после Франции, успел изрядно поработать. Юноша уперся: корпус окончу (того отец желает). Потом - уйду, даже если придется по закону, после учебного заведения, послужить Отчизне. Флотом, в шестидесятые годы XIX столетия руководил генерал-адмирал, великий князь, Константин Николаевич. Его помощник Краббе курировал военно-морские учебные заведения. Узнав о намерении фельдфебеля, имел с ним беседу. Уговаривал остаться. О беседе доложил начальству, и с ним пожелал встретиться сам Великий князь. Верещагин с Краббе прибыл в огромный дворец, расположенный на Дворцовой набережной, напротив Летнего сада. Константин Николаевич был недоволен, попрекал неразумностью, настаивал на продолжении службы, но и в кабинете князя Василий Верещагин не отказался от своей мечты стать живописцем.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 94

Из левого зала корпуса - в правый. Там великий художник Василий Васильевич Верещагин. Душа трепещет от предвкушения двух, обычно разъединенных, начал: красоты правды и красоты живописи. Красоты правды - больше. Ничего сопливого у Верещагина нет, как и у Льва Николаевича Толстого в «Хаджи-Мурате».
Стасов (было это в 1880-ом году) желал устроить встречу в Петербурге двух выдающихся мастеров. Верещагин с радостью согласился (солидностью творцы походили друг на друга). Пришел в назначенный час в библиотеку, домой к Стасову. Ждал два часа, но не дождался. Как человек, знающий себе цену, в письме упрекнул Льва Николаевича в невежливости. Толстой ответил, искренне извинился за бестактность. Не встретились. А ведь творчество Василия Васильевича «ложилось» на описание обороны Севастополя, где во время войны служил артиллерийский офицер Толстой, на кавказские сюжеты, один в один. Читая «Севастопольские рассказы», «Войну и мир», не раз ловил себя на мысли, что серия Верещагинских картин о Средней Азии, или о Бородине и московском пожаре - неповторимые Верещагинские иллюстрации к художественным произведениям писателя. Вот на картине, в пороховом дыму, в даль Бородинского поля вглядывается французский полководец. А полотно «Не замай, дай подойти»?
Ребенком, в Третьяковке, запомнил полотна, состоящие из фотографически зафиксированных деталей. Ханские ворота - чудовищное мастерство и терпение в прорисовке каждой резной завитушки узора. Грязные дервиши, вылавливающие вшей из обтрепанных полосатых халатов. Как так! Красота неимоверная и - нищие бродяги, примостившиеся подле. Или - желтое поле, голубое небо и - гора белых человеческих черепов. Мама воспитала: черепа, кости, ужасы реальности, демонстрируемые на публике, приличны, как «причинные» места человека.
Показывая работы Василия Васильевича, мама оправдывала возможность показа общепризнанностью автора и тем, что картины его висели в других музеях мира. Черепа, вывернутые на зрителя ужасными глазницами, волновали, как обнаженные женщины. Знал, что в Париже художник брал уроки у живописцев типа Делароша и Жерома.
У дверей сидели мужики в черном. Горели зеленые лампочки турникетов. Встал перед ними, глотнул воздуха, словно собираясь нырнуть поглубже в тяжелую «воду» Верещагинского излучения. Война! Вот она, в русском варианте. Большинство картин известны. «Механическое» лицо Наполеона. Гибнущий солдат, совершающий предсмертную пробежку, использован множеством художников. Петров-Водкин изображал смертельно раненного царского офицера. После революции - умирающего комиссара в кожаной тужурке. Любимый Дейнека «насыщен» Верещагинским: бег по краю смертельной пропасти. Движущаяся кончина. Немцы «прут» на севастопольцев. Но один (а солнце-то палит, и веселое голубое море) уже лежит мертвый, и из головы его - темная лужа крови. Нашего матроса сносит, искорежив попавшим выстрелом. Зато другой, полуголый, развернулся торсом, швыряя в наступающий темно-зеленый строй фрицев гранату. А «Сбитый ас» того же Дейнеки? Верещагинское же, жестокое, страшнее. Как в жизни. Спортивные юноши и девушки бегут и едут на велосипедах, ныряют в воду не просто так. Все они готовятся к столкновению с врагом. Смысл - страшный, великий. Борьба беспрерывная. Верещагин вскрыл три древних причины: борьба с природой, с хищниками, с самым коварным хищником - человеком. У Империи - необозримые, вплоть до Аляски, пространства. И на противостояние с ними был «заточен» гений Василия Васильевича. Пространства не были чужды ему. Корни-то Верещагинские - татарские. Как у многих творцов, прижившиеся (или всегда проживавших) в глубинах наших «степных» океанов.