Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Крым. 2 - 18 августа 2017. 89

Крупы много. Необычная: с добавлением к овсяным хлопьям изюма и еще чего-то сладкого, неведомого. Сливочного масла достаточно. Сварили кашу целую кастрюлю. Ели П., я, Л.. Пили чай, «прикончили» дыню. Молодая бабушка ласкова, поскольку умна - классный филолог, в последнее время увлекающаяся психологией. От разговоров устал на работе, но с соседкой вступаю в диалог охотно. Люблю знающих, а если еще и женщина… Люблю их, окаянных, хвост распускаю. Неплохо и то, что пока не совсем одряхлел. Шевелится живое. Она: «Что мрачный? Каша невкусная?» Я: «Каша отменная. Сон дурацкий. Словно серый учебник по истории коммунистических движений. Правду читать скучно. Но напомнили, что делать это нужно. Сам Карл Маркс не снился, но тень его витала среди безликих. Хотел кричать о неизбежности потрясений. Чувствую: близок час расплаты». Л: «Чего хотел! Умный мальчик. Сообразительные всегда виноваты в разумности. Особенно в России». Я: «Отдохнуть бы от гнетущего чувства. Трудно дышать. Снилось: вышел в Лондон прошлого века. Помнишь фильм «Из ада»? Л.: «С молодым Джонни Деппом? Заметил же: за дурацкого Джека Воробья Оскаров пацану надавали. «Из ада» - убыточен, не получил ничего. Его Фред Эбберлайн, следователь-наркоман, встречен холодно досужей кинокритикой. Грязь, притоны, пьянь, проститутки, бандиты, разрушенные надежды простолюдинов. Тот же сломавшийся от лондонского ужаса Фред. И высокосветские твари - масоны, взявшие плотную круговую оборону. Самый ужасный персонаж в фильме - королевский медик, хранитель грязных тайн королевского двора. Ледяная старуха, очевидно, монархиня Елизавета. Принц наследный - сифилитик, любитель уличных девок. Это - сэр Уильям Галл, чудовище в человеческом обличье, пошедший гораздо дальше коллег по закрытому сообществу франк-масонов. Он беспощаден к черни, зверски изничтожает ее. Добрый старикан, но глаза его черны, без дна, беспощадны». - «Точно, - вклиниваюсь в монолог. - Когда увидел Иэна Холма в роли доброго старичка-хоббита Бильбо Бэггинса во «Властелине колец» Питера Джексона - не поверил в его доброту. Чудились бездонные черные глаза убийцы». Л.: «Это же закамуфлированный Гитлер, тогда еще одинокий, не понятый собственным слоем высокопоставленных зазнаек. Говорил, что в его венах бьется пульс грядущего века». Я: «Правда. В сновидении все было конкретно. Вышел из серого помещения от безликих марксистов-начетчиков, попал в город, взрастивший предостережения для двадцатого века. Духота, и на улице дышать нечем. Кончилось лоботомией антиреволюционера Уильяма Галла. Простому человеку дышать все труднее. Маркс - бескомпромиссен, жаден до знания. Враг-убийца жаден до действия. Зачем болтать! Надо дело делать! С таким подходом прожили век двадцатый, вступили в век двадцать первый».
Каша доедена. П., внук, жадно вслушивается, ловит каждое слово. Л. встает, аппетитно потягивается, соединив руки над головой, мурлычет: «Поведешь нас гулять? Парк покажешь. Араукарию чилийскую. Ни до нее, ни до лебедей вчера вечером так и не добрались». Я: «Не искушай. Хорошо, призывно потягиваешься, хоть и старенькая бабуся. Не зря всю молодость танцами занималась. До сих пор не растолстела. Глянешь - и про скучную кровь забываешь. Рядом с тобой еще можно подышать». Л.: «Глубоко?» Я: «Да прилично». Оба смотрим на мальчика: вдруг дойдет до растущего организма сентенция о «глубине»? Молчит, хитрец. Пьем чай с лимоном. Я: «Поланский. «Девятые врата». Тема сэра Уильяма развита. Эммануэль Сенье, муза крошки-поляка, играет дьявола в женском обличье. Она-то - скромняга. А вот Борис Болкан, да и сам Джонни Дэпп, опять же, - вот зло, действующее среди нас. И дело Маркса живее всех живых. И тень сэра Уильяма, воплотившаяся в Бориса Болкана, весьма активна. Быть беде». П.: «Дядя Игорь, какой беде?» Я: «Ладно, пошутил. Идемте гулять».

Крым. 2 - 18 августа 2017. 76

На все побережье осталась одна забегаловка в восточном стиле: диваны, покрытые старыми коврами, подушки с кисточками по углам, столы из настоящего дуба. Не садишься, а ложишься на лежанку. Возлег - кушай, пей. Сесть невозможно: ноги не пролезут между крышкой стола и диваном. Раньше мест для трапезы было больше. Сейчас осталась примерно одна треть. В былые времена ели виноград, персики, дыни, пили вино, курили кальян. Сладкий дым тянулся к морю. Мужики - денежные, с крепкими руками, вели неспешные разговоры. Их спутницы, маняще-молодые, частенько засыпали на мягких подушках, под навесами. Выпил, курнул, созерцаешь безбрежную морскую даль. Нынче пусто. У входа унылый узбек помешивает в чане, над углями, желтый плов. Мяса достаточно, темно-коричневые кусманчики хорошо сочетаются по цвету с алой морковкой, головками чеснока, блестящим от жира рисом. За столиком возлежат всего двое: бледные жители северных провинций. Рубашки с длинным рукавом, длинные брюки. Ботинки в пыли скинуты, на ногах - носки в черную и белую полоску. Посетители тощие, рыжие, с огромными залысинами. Оба угрюмо молчат, пьют водку «Хортица», закусывают остывшим шашлыком, черным хлебом. Из динамиков струится змейкой звук зурны. Дядьки - не наши. Проходя мимо, услышал речь, похожую на финскую. Что-то вроде «Тик-к-к-у-р-и-л-л-а». Нечто кладбищенское, сильный ветер с моря колышет выцветшие навесы. А когда-то жизнь в этих местах кипела - грохотала музыка. Извивались в танцах девицы, и деловые пацаны с грубыми лицами, покачиваясь, выходили в круг.
Сел на крайний топчан. Трусы высохли. Ничто не мешает слушать шум упорного прибоя. Бьет море в волнорезы. Кто и кому тут что-то доказывает - непонятно. Становлюсь рабом бессмысленной траты запасов энергии. Руки, ноги онемели. Голова «варит» неуклюжие «кости» мыслей. Неясно, слова или звуки переваливаются внутри черепа с бока на бок. Скорее, звуки: ведь хищный шелест волн подчиняет тебя всего, без остатка, своему бесконечному ритму.
Популярны аудиокниги. Выгодное дело - идешь по улице, завис в транспорте, а в наушниках бурчат про Болконского перед битвой. Таинственная энергия - электричество. Человечка подчиняет со всеми смешными гаджетами - РНК, ДНК, микробами, клетками, эритроцитами, лейкоцитами. Энергию можно извлекать из бушующих волн, ураганов, приливов-отливов. Человек, будучи весьма забавной интерпретацией неведомых сил, постичь которые до конца ему не дано, по второму, примитивному, кругу «лепит» свое представление о нирване, рае и аде о Господе и его антиподе. Компьютер - не зеркало ли, не просто человеческого лица, а его несовершенной сути. Человек зеркальными отражениями отравлен давно, с тех пор, как увидел свою образину в воде лесного ручья. Смотрелся в воду, а напридумывал системы знаков. Одна из таких систем - язык. А уж там кривые зеркала - эмоции, мысли. Звуковые тексты. Слово и звук - родня, как муж и жена. Человечество зажато в рамках звуковых сочетаний и знаковых мыслей. Письменность сдает позиции. Раньше на телефонах хоть кнопочки были. Ребенок, тыкая, узнавал, что есть буквы и цифры. Теперь - дикость. Кнопочки исчезли. Вози по экранчику сальным, грязным пальцем. Существо у экрана покроется шерстью, мыться не будет, а только жрать нечто искусственное. Письмо перейдет в разряд хобби, типа вышивки или вырезывания фигурок из дерева. Не нужны станут игрушки, выдуманные людьми. Зачем слушать нечто, накарябанное поэтами и беллетристами! Сиди - слушай плеск волн, шелест листвы, завывание ветра. Универсальные звуки. Слов не нужно. Слушай живую книгу мира, тихонько возвращаясь на свое скромное место примата в пищевой цепочке изрядно потрепанной планеты.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 68

Обыватель серьезен из-за внимательного отношения к собственному существованию. Сосредоточенность на себе, любимом, главный источник, порой гениальных, открытий. Особенно грешат этим разного рода творческие личности. Все великие книги сочинены о себе, любимых. Философия долго «стыдилась» пещерного индивидуализма. Бог и разум, красота и нравственность подталкивали некоторых к общественно-полезным деяниям. С чего бы это католический священник фон Мольтке открыто восстал против Гитлера, за что жестоко поплатился? Все оттого, что имел личные представления о христианстве. В тишине, за книгами, размышляя, вел жизнь тихого обывателя. Великий принцип - «моя хата с краю» - делает историю. Немногие, но вдруг, решают: «край» важнее «хаты». И начинается! Экзистенция (через Тейяра де Шардена, Камю и Сартра) «открыла» карты. Европа, как всегда, не поспевает за Россией. Когда уже Толстой написал «Смерть Ивана Ильича», а Достоевский «Записки из подполья». И только потом Пруст «разродился» пятитомником про переживания некоего Свана, а Джойс придумал «Улисса». К тому же, Запад не знает меры в мыслительных игрищах. У них даже отдельный «героизм» обывательского толка объявился, чему были примеры из французского Сопротивления и гражданской войны в Испании (Гарсиа Лорка). Если говорить серьезно, любая война - дело народное. Человек, обремененный старостью, мирный труд ставит ниже войны. Мощь Отечественных войн в России, на обратной стороне модели, всегда имеет чудовищную, разрушительную беду войн гражданских. Экзистенциализм в крайних, эгоистических (то есть атеистических), формах пропитал мою душу и мозги. Я - мещанин. Поэтому с таким тщанием описываю каждую мелочь ничем не выдающейся жизни. Люблю яблоки. И здесь я в общей массе. Вкусовые предпочтения в области фруктов обыденны. Известно: яблоко - плод самый распространенный. Потом - вишня (с черешней). И груша. Вот они - желтые, заманчивые. Надкусишь - потечет сладкий сок. Попадет на руки, пальцы становятся липкими и нужно срочно сполоснуть их. Около двухсот видов обезьян пока еще обитают на планете. И среди всех приматов у «гомо» самый длинный и чувствительный половой член. У горилл - и то такого нет. Сладострастные мы обезьяны. Из-за вкусовых ощущений, сопутствующих нашему виду, лезем языками в рот партнерше. Все время - палка-копалка, рубило, мясо, шкура, огонь. Рисовать на стенах стали не из-за сытости, а из-за сладости. Бурый мишка лезет, несмотря на укусы сотен пчел, в дупло, лакомится медом. Много их, любящих пожевать сладкую ежевику (кстати, и она есть на прилавках), малину, спелую рябину. Как дрожит голодный человек, учуяв запах горячего хлеба, пряностей! Ни одно млекопитающее так не любит пряностей и фруктов (а из груш делают отличный мармелад, пастилу, варенье, хотя айвовое считается лучшим). Ни медведь, ни волк, пожевав чего-нибудь пользительного (свежего кровавого мясца), не будут предпринимать усилий не то, чтобы надеяться на мать-природу, но и воспроизвести поляны произрастания сладенького, остренького. Мясо - конечно! Но и сладкие - дыни, яблоки и груши. От сладости, от перчика идут корни возникновения общественных отношений. Вкус меда толкнул человека вперед не хуже огня, который научились добывать по желанию. Красные, почти белые, желтые, сизые (зрелый виноград), зеленые бока плодов (весьма дорогих) возбудили, заставили потянуться к кошельку. Теперь хотелось не только крепко выпить, но и нажраться от пуза яблоками сорта «Аврора». Американцы вывели большинство сортов яблок. Как жадный мещанин прикинул: в холодильнике арбуз, дыня. Наемся сейчас, а их кто съест? Сейчас - перетерпеть, но позже - наслаждаться алой арбузной мякотью. Это сколько же денег сэкономлю! Борьба. Противник моей твердости (знаю его имя - искуситель) бросает в бой бронебойные образы. Представил: теплый лаваш и банка янтарного меда. Макаю лепешку в мед и… - нет! Держаться! Не идти у лукавого на поводу! Дома ждет крепкий чай с лимоном, мармелад.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 67

Улица, берущая начало за Концертным залом, многолюдна. Особенность крымских городов: отсутствуют бомжи, и пьянь не столь агрессивна. Наблюдаю за теплой компанией: стоячий столик, вино - и не портвейн «Три топора». Мужики, хотя и небритые, пьют красный крымский портвейн (бутылку крымского же хереса уже «приговорили»). Яблоко, порезанное дольками, брынза, белый хлеб. Разговор серьезный: хуже или лучше стало в Алуште после четырнадцатого года. Декларации не носят общего характера. Конкретно: Вася возил цемент одному «пузатому». Много и бесперебойно возил. «Пузан» платил, хотя конфликты случались. Стройка шла к завершению. Теперь три года дача не достроена, никто не покупает. Рядом продолжили стройку гостиницы. Стояла бесхозной лет тридцать. Вася теперь там. Денег меньше, но платят стабильно. Сын же у Васи торговал на пляже вареной кукурузой. Трудно было. Берег поделен на «куски», у каждого своя крыша. Но жена Васина служила кассиром в «Приват-банке». Двоюродный брат у нее - барыга. Контролировал несколько шалманчиков и пляжных территорий. Там и «крутился» паренек с черешней и кукурузой. «Отстегивал» дядька - как без этого! - но около тридцати тысяч нынешними рублями домой приносил. Теперь берег «почистили», но кукуруза подорожала. А чебуреки - так в два раза. Да и «Приват-банк» выгнали, а российский Греф из-за санкций в Крым соваться не хочет. Но Васькина жена ушлая, дает деньги под сносные проценты. Она как бы «мамка» «черной» кассы. Люди ей доверяют. Не обманывала Валька никогда. Вспоминали некоего Тимофея: ушел он с маршрута, «Мерседес» пассажирский пришлось продать. Зато Серега неожиданно «попер в гору». Сын в нищих ментах ошивался. После референдума «в рост» пошел. Социальный лифт. Семья Сережина «в шоколаде».
Есть во мне подленькое: «грею» уши, узнаю о проблемах, и - тайная радость: проблемы не мои. Кинематограф жизни - только на экране стремятся дать проблему в сжатом виде (как у Сержа Леона с его бродягами, бандитами, проститутками и ковбоями). Концентрация вопроса различными способами, как перец: вкусно, но много не съешь. Частный разговор под выпивку неспешно «размазывает» сложность во времени. Тем, кто любит послушать других, приятно от того, что временной цикл твоего собственного бытия идеально накладывается на временной цикл чужих. Проблемы у всех разные. Время, отпущенное на их осмысление и проживание (жизненную трудность до конца решить не удается, ее просто нужно перетерпеть), одинаково. Изюминка беседы выпивох - один, подняв глаза и указательный палец к небу, провозглашает: «Тяжелая вещь - любовь. Васька завел молодуху, свежего мяса захотел. Она же стервой оказалась. Умной. Ходили под ручку. Целовались. Тьфу! Я же говорил: брось херней маяться. Точно! С работы выгнали. Валька смертельно обиделась, а сын стал мать защищать, а отцовскую зазнобу материть прилюдно. Главное - Валька деньги перестала дураку давать. Курил-то «Мальборо», а не «Петр I». Скатился на тетрапаки, чуть ли не на водку дешевую. Помыкался, приполз к Вальке, прощение долго вымаливал. И что, жизнь у него с супружницей легкая была? Нет! Выяснилось: только это и была жизнь». Опустил палец, задумался. Собутыльник в шлепках на голую ногу не выдержал: «Ну, про любовь-то что?» Указующий перст вновь поднялся в тускнеющее небо: «Валька простила. Любовь, она длинная, как жизнь. По молодости - страсть, трахаются под каждым кустом. Правильно. Хорошо. Но, если потом не будет прощения, - это уже глупость. Жизнь прошла впустую». - «А сын?» - встрял длинный сотрапезник. - «А вот сын до сих пор не успокоится: «Убил бы эту суку - и все. Она мать мою обидела», - закончил оратор. Налили портвейна в граненые (не в пластиковые!) стаканы. Отломили по краюхе хлеба и кусочку сыра. Выпили. И мне страшно, чудовищно захотелось «дерябнуть» портвяшка. Собрал в пучок всю волю. Отправился, сжав зубы, по торговым рядам. Вроде, слышал, что кто-то из выпивавших сказал: «Ничего на сто процентов не бывает. Зарежет, чего доброго». Яблоки, груши, черешня, абрикосы, персики - красиво, дорого. В передвижных лавочках морозильные установки - масло, творог, молоко, кефир. А еще колбаса краковская, шпикачки, сало. Пузатые банки с крымским медом. Жидкий янтарь. Вьются над посудинами редкие пчелки (или осы?). Торгуют армяне, греки, татары. Продавщицы русские. Ни одного пьяного. Азербайджанцы торгуют гранатовым соком. Далекий голос зазывает: «Подходите, пробуйте! «Аврора» - сорт крымский, наш. Слаще еще не ели».

Мелочь, но неприятно

Компетентные органы сообщили о нарушениях, которые допущены при строительстве ресторана «Хантер-клаб». Все недостатки четко обозначены. Несмотря на это, ничего не изменилось. Более того, совсем недалеко, в порту, начата новая подозрительная стройка, по моему мнению, производящаяся с грубейшими нарушениями закона. Теперь придется заниматься еще и этим новостроем.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 50

С левой стороны привокзальной площади - синие полукруглые шатры из прорезиненного брезента. Огибаю бивуак, выхожу к подземному переходу. Он длинный, как тоннель внутри скалы. Площадь, от которой бежит к морю центральная улица Горького, широка. И подземный ход растянулся метров на сто. Полутьма пахнет розами. Они повсюду - в маленьких лавочках, прилепившихся по стенам, в высоких белых вазах, выставленных чуть ли не в середине тоннеля. Полутьма, кажется, что алые, белые, розовые цветы вырастают из стен. Получается что-то лохматое, хищное. Торгуют цветами женщины разных возрастов. Торговки стараются быть одетыми в легкие сарафанчики. Иначе в этой сладко-душной полутьме через полчаса можно просто свалиться. Снова убеждаюсь: пусть и не солнце, но на свежем воздухе гораздо легче. На противоположной от вокзала стороне - закусочные, чебуречные, маленькие магазинчики. Все одноэтажное, приземистое, и народу в заведениях мало. При этом по тротуару идет много людей. Ползут троллейбусы. Площадка, на которой раскинулся город, широка, примерно такая же, как ялтинская. Прямо за автовокзалом начинается подъем, постепенно переходящий в горную гряду. На этом горбатом боку торчат многоэтажки. С противоположного края все неспокойно, разухабисто: небольшие возвышенности сменяются низменностями. И в низинах, и на горках прилепились разноцветные домики. И - далеко - снова начинаются горы. Напротив величественная гора Джимерджи, сбоку от которой, в густой зелени, прячется Ангорский перевал. Горы окутаны золотистой дымкой, а Джимерджи чуть обозначена легким росчерком, намечающим границы грандиозной плоской вершины. Иду к морю, не задерживаюсь, углубившись в улицу Кооперативную. Бойкая торговля овощами, фруктами. Большой выбор диковинных восточных сладостей. Над ними вьются редкие осы, которых торговцы отгоняют сложенными в трубочки газетами. Урчат электромоторы, нагнетают холод в ящики с разными сортами мороженого. Есть молоко, сметана, кефир, рассыпчатый творог. В мясных лавках сало разных сортов, колбаса, замороженная морская рыба. Протолкнуться среди покупателей сложно. У женщин, с деловой брезгливостью на лицах перебирающих пласты сала, куски колбасы, куриные грудки, озабоченный вид. Покупательницы всюду одинаковы - что на севере, что на юге: аккуратно берут селедку за хвост, приподнимают, рассматривают товар, будто соболиные шкурки или жемчуга. С интересом наблюдаю за публикой, сгрудившейся в торговых рядах. Люди, расстающиеся (или собирающиеся расстаться) со своими кровными, интересны настолько, что их можно наблюдать часами. Где возможно, приклеены рекламные плакаты: Лепс, Лолита, Леонтьев. Все-таки выбираюсь с Кооперативной на центральную улицу. Интересуюсь у прохожих тремя объектами - развалинами генуэзской крепости, ротондой на набережной, домом Ивана Сергеевича Шмелева. Шмелев приобрел участок с домиком в 1920-ом году. Голод, расстрел сына Сергея, белогвардейского офицера, вкупе с развалинами итальянских укреплений, вернул мысли в привычное, сумрачное, русло. Крым - земля крови и страданий. Никакие помпезные ротонды на берегу лазурного моря не могли перебить тяжелый привкус длящейся беды. Земля юга напряженно ждет чего-то под покровом неискреннего солнца. Со мной еще понятнее - вжав голову в плечи, ожидаю удара с любой стороны. Только и надежда на измученный пустопорожними мыслями мозг. Отвлекают, хотя все слабее.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 47

Снова - только холодный - душ. Варю кашу. Картонная коробка украшена фотографией с различными злаками. Там и изюм есть. Авось, понравится? Смотрю телик: «Тайна двух океанов». «Секретный фарватер» - из той же серии советских приключенческих фильмов. В «Секретном фарватере» главный герой, крепкий, в черных сатиновых трусах, подплывает, в ледяной воде, с аквалангом, к секретному объекту нацистов. В этой бетонной коробке укрывалась гитлеровская субмарина. На другом канале - новости. Докладывают: Китай отстроил военную базу в государстве Бутан. Накладываю раскаленное варево (распаренные зерна в киселеобразной субстанции, изюминки большие, мягкие). Пускаю в кастрюлю большой кусок сливочного масла, подсыпаю сахарку. Каша произведена в Германии, стоит дороже нашей ячменной, но есть можно. Недурна. Под утро чуть тронула желудок изжога (сейчас так часто случается). Поел каши, унял непокой в животе. Чай пил не с лимоном, а с молоком. Чудесная вещь, каша! Встал из-за стула, на котором приладился есть. Сыт, но не тяжел. А ведь съел огромный кусок дыни. Чудесно сухое, чистое, нагретое солнцем белье. Пахнет слегка серьезным - семейным - мылом. Быстро поднимаюсь по светлой улице, к остановке сто седьмого автобуса. План: доезжаю до Ялты, пересаживаюсь на троллейбус до Алушты. «Богдан» забит людьми, душно. Мне, однако, легко. Успокаивает сухая майка и чистые носки. Нацепил модные солнцезащитные очки. «Lumix» с батарейками - в маленькой сумочке, перекинутой через плечо. Неловко задел ею древнюю шляпку пожилой дамы, сидевшей передо мной. Ох, она и разозлилась, ох, и шипела! Не слушал. Даже не извинился. Все, что бежало за окном, - скалы, листва, люди на остановках - напоминало салат из зелени под желтым постным маслом. Вспомнил тягучую юшку утренней каши, хлопья и зернышки, плавающие в ней: «Вот это и есть субстанция - тягучая, густая. Может размазаться, высохнуть. Истинная основа не тверда, а неопределенна. А вот Кант пространство и время не считал объективной данностью. При такой-то субстанции, какая там данность! Всего лишь категории нашего сознания. Вот синее море, зеленая листва - я и в сознании сомневаюсь. На хрена моему сознанию придавать субстанциональность пожилой даме, что продолжает злиться! Ее шляпку с помойки также объективировать не желаю. Вся автобусная публика не объективна, когда телу твоему приятна чистота одежды, воспоминания водной прохлады, бродящие по периферийной нервной системе. Сказал бы громко, что объективны лишь чувства, протекающие в данный момент. Больше - ничего. Неудобно. Сочтут за сумасшедшего. Голые мысли так же неприличны, как голые люди в общественных местах».
Автобус, сделав круг под зданием автовокзала, остановился. Пассажиры вывалились, как влажный горох, на раскаленный «противень» привокзальной площади. Здание напоминает здоровенный бытовой рефрижератор (кондиционер), установленный на квадратном куске прозрачного льда - такое впечатление от стеклянного первого этажа. Работаю с «Lumix». Пятидесятилетие автовокзала отмечалось в прошлом году, но торжественный плакат, посвященный событию, до сих пор висит в витрине первого этажа. Много красивых девушек, загорелых мужчин. Женщины не в коротких юбках, а в голубых джинсовых шортах. Красиво (ноги напоказ), практично (не помнешь в транспорте). Много широкополых шляп и вольных блузочек из хлопка. Вызов бушующему жару. Через проход под вокзалом вышел с противоположной стороны на балкон. Солнечно и пусто. Внизу подходит к платформам междугородний автолайнер. Дальше - выложенное камнем русло реки, прячущееся в листве центрального, спускающегося до моря, сквера. - «Что же все-таки я придумал про Канта? И причем здесь он?» - вяло шевельнулось в голове.

Крым. 2 - 18 августа 2017. 44

Остановка «Горсовет». От синего света фонарей спуск к дому «подсушен». Но желтые окна изливают неяркое золотистое свечение. Дома на улице Розы Люксембург старые, позапрошлого века. Ощущение лампад в церкви: маслянисто, тепло. Ноги одеревенели, скованы усталостью. Шаркаю. Пытаюсь размять. Но разминать нечего. «Вещества» разминания нет. Прижался к каменной ограде, за которой, вдали, блестит лунная дорожка по морю. Да и сел. С трудом приподнял отекшие конечности и опустил. Так - несколько раз. Мышцы, как показалось, начали «отмораживаться». Далекие размышления умерли. Остались обнаженные раны. В убожестве существования лишь глупость: болтаю ногами, они начали ныть, как с мороза, но - отмораживаются. Значит, живы. Отчего облегчения больше - от синего свечения фонарей или от маслянистого потока из распахнутых в душный вечер окон? Вывод один - от домашнего света. В Алупке окна «тихие». Даже из распахнутых ни разу не слышал скандального - ни мата, ни звона разбиваемой посуды. Если бы хоть из одного окна неслась пьяная ругань, лечебное действие света на изможденные конечности исчезло бы.
Жрать охота. Включаю телик, распахиваю холодильник. Яйца, корейка, черный, бородинский, хлеб, помидоры. Трогаю светло-желтый бок дыни. Холодная. Хочется сесть, отрезать кусочек. Не делать этого подсказало предвкушение глазуньи с салом. Минут двадцать вожусь у плиты. Стараюсь не шуметь: во дворе мертвая тишина. Перед разложенным диваном ставлю стул, накрываю его вафельной тряпочкой. На разделочной доске поперченные помидоры. Не надо бы их отогреть от холода. Но, это единственный недостаток трапезы. За сутки томаты оледенели, зато не испортились. Лежат, покрывшись крупными каплями конденсата. Пока раскаленная яичница остывает (чаю остывать не надо: в пластиковых бутылках довольно охлажденного кипятка, им и разбавлю горяченькое), моюсь в душе. В реке накупался, но, не перенося даже намека на потное, использованное, каждый вечер устраиваю стирку. Стоя под струями воды, осматриваю носки. Ладно бы пропитались потом, ведь блестят же, сволочи, словно смазанные солидолом. Бросил в тазик - пусть отмокают, поганцы. У меня есть запасная пара и тоже черного цвета. Стираю, полощу майку, чищу зубы и, обмотавшись полотенцем, в новых шлепанцах, выхожу с постиранным на улицу. Длинная веревка. Пока развешивал белье, пару раз спадало полотенце. Подхватывал предательскую холстину. В любой момент сползешь, обвязанный полотенцем с холодного тела мироздания. Подхватить будет некому. Но пока с величайшим наслаждением пожираю жареное сало, блестящую яичницу, с дырочками в белке. Сковорода - простая, ей лет пятьдесят, зачирканная ножами, вилками. Не «Zepter». Ох, уж эта мне наглая фирма с термостатами на стеклянных крышках! Зачем смотреть без труда, как что-то жарится? Нужно, получая кайф от простых вещей, периодически поднимать крышку. Чудо, разделенное на время приготовления, одно: белая слизь с желтым, блестящим шариком желтка. Накрыли. Слизь оживает, становится мутной, как бельмо, желток не валандается. Накрыли. Легкое шкварчание. Одуренный запах сальца, прослоенного мяском - желток слеп, а окружает его белок, превратившийся в масляный блин. Вилкой цепляю приготовленное. Сосу, словно леденец горячую грудинку. Физически ощущаю, как в многозвучной тишине моментально сохнет постиранное белье. Разбавляю тепло яичницы холодом помидорки и смотрю «Ностальгию». На ЮБК тянет к прожитой жизни, сохранившейся в архивах ТВ. Новости про успехи на строительстве газопровода «Уренгой - Помары - Ужгород». Опрокинувшись в прошлое из нынешней сытости, ощущаю счастье. Шевчук. Юрий небрит, не изменяет оправе очков, бывшей пределом мечтаний в восьмидесятые. Капельки. Дождался «Чайфа». Молодые еще, прыткие. Если «ДДТ» - высшая лига, то «Чайф» - успешная команда, переползающая из второй лиги в первую. Щелкаю пультом, натыкаюсь на киноленту «Империя волков» с Жаном Рено. Продукция вторична, но, для засыпания сойдет и она. А все же не «Убийцы» Роберта Сиодмака.

Крым. 2 - 1 августа 2017. 27

Девицы в шортах из джинсовки. Рядом сильно зрелые дядечки, модные, бородатые. Обсуждают житье-бытье: «Я,- заявил один, - домов отдыха навидался. Заботы нет - пришел в столовую, поел. По расписанию. Сухомятку не люблю. Не поужинал - чай с бутербродом. Не по мне. Хочется и туда, и сюда. Возвращаешься поздно. Ложишься голодный. Только такие красавицы выручают. Проведешь с такой девушкой вечер - есть не хочется, а хочется…». Девушки потряхивают длинными волосами до самых шортиков, смеются открыто, без стеснения. Одна, посмелее: «Мы накормим. Выдержите ли?» - и ну, хохотать. Второй бородач сладко щурится, причмокивает: «Ах, вы, хорошие. Всегда говорю: вкусная трапеза - родня хорошему сексу. И там нервные окончания, и там». - «А еще, - вступает вторая, - не просто так обжорство и похоть, грехи, поставлены верующими рядом». Первый бородач: «Я люблю и то, и другое. Но в еде ограничиваюсь. В моем возрасте легко толстеют. Зато девчонки, скажите, - в возрасте, но ведь огурец-молодец!» Все четверо громко смеются. Девушки, наперебой: «Жить надо в «Дюльбере». И парк красивый. Прелесть! А старинные корпуса! В них и в жару без кондиционеров прохладно. Но кухня никуда не годится. Со Светкой мало едим, выходим из-за стола голодные. Так - бананчик, апельсинчик - разве еда? Стоимость курсовки - ого, какая! Лучше в частном секторе. Когда хочешь - завтракай, обедай. Пельмешек сварил, два яичка поджарил. В следующий приезд с подругой поселимся поближе к морю, у частников». Остановка. С шумом распахиваются двери. Девушки выпорхнули. Поджарые, шоколадные мужички - за ними. Пока дверь не закрылась, автобус не тронулся, услышал: «Девчонки, мы с вами. Два яичка не жарьте. Пригодятся еще».
Не вспомню, где дорога на Суук-Су отделяется от основной трассы, «рвет» вверх. Прошу водителя остановить у спуска к Ливадийской больнице. Асфальт раскалился. Камень придорожных стенок горел. Перехожу в тень кустов сливы. Некоторые ветки сгустились, обремененные ягодами. И цвет темно-фиолетовый, а надкусил - зеленая кислятина. Долго плевался. Вот и удовольствие, и секс. Есть же дамочки кислые, как неспелая ягода - обжигает рот терпкостью. Каменный бордюр - в рост. Кусты слив и алычи плотно переплелись ветвями. Но и в этих зарослях встречаются тропинки, бегут параллельно трассе. Извиваясь, подскакивают вверх, скрываются среди зарослей. Из трещин, зелеными, серыми искорками, разлетаются маленькие ящерицы. Наблюдаю. Те, что покрупнее, выбравшись наверх, замирают, смотрят желтыми глазами. Завораживают. Забываю, что путь определен, вперился, в ответ, мертвым глазом, в земноводное. Ощущение странное, порочное, вскрываю оболочку. Словно не я уже забился в плотную тень, а ящер. На коже - чешуйчатая броня. На спине - костяной гребень. Глаза стекленеют, сжимают льдом зрачки до щелок, струящих черноту. Редко дергаются, затеняя желтые круглые глаза. Вовремя опомнился, встряхнулся, побрел вдоль бордюра. За мной легким шлейфом тянулась шелуха чешуек. Каменная загородка снижается. В рост, в полроста, по колено. Переступил исчезающую загородку. Вот она - узкая тропинка, присыпанная белыми клыками каменных осколков. Манит к неведомым вершинам. Спросил у парочки изможденных людей, где дорога на водопад. Молча, махнули руками куда-то вниз. Хорошо, что спуск. Вот большая автозаправка. Забор становится чугунным, высоким. Толстые прутья, как пики с острыми наконечниками. Слева - глухая стена. За ней строят дорогостоящее жилье - бетонные балки, плиты. Свободное пространство рабочие закладывают ракушечником. За решеткой, справа, непроходимые дебри из колючих кустов. Мост. Под ним - провал. Проток пересох. На дне, в желтых опавших листьях, влажные валуны, топкая земля. Стройка заканчивается, и слева появляются сосны. Магазин. Парень закладывает в сумку пластиковые бочонки холодного пива. На вопрос: «Как попасть на водопад» - торопливо отвечает: «Идите, не сворачивая, по этой дороге. Придете. Далеко очень. Ходит маршрутка. Редко очень. Лучше ловите попутку».

Крым. 2 - 18 августа 2017. 24

Тихо. Плотная тьма. Включаю «козырек». В бледном свете грубое лицо ужасно. Рад. Дух ночного парка, в основание положены сотни тысяч крепостных. Людей не считали, особенно со смутного времени. Ужас Запада индивидуален. У нас мертвая беда миллионов, почитай, с Соборного уложения 1649 года. Гражданская XYII века чуть закончилась, еле выжили. Выбирались из разрухи, укрепляя монархию (государственность), в десять раз увеличив расходы на вооруженные силы, формируя крепостничество в диких формах. Горьковские «Страсти-мордасти» - эталон. Вот настоящий ужас. В Европе на это дело слабаки. Русский писатель смотрит, как там «пыжатся» пренебрежительно. Все портит конвейер. Штамповка ужасных повестей, рассказов на поток. Смешон Эдгар Ален По. Почитал Пешков «продукцию», конспективно набросал рассказик (как на самом деле надо «делать» ужас), дальше пошел. Вслед ему тусклыми глазами смотрел Гоголь. Набоков понял: настоящий ужас там, где в крайних формах переходит в смех. Скучно Владимиру. Похоть - детский лепет. «Сварганил» «Лолиту». Вот, как надо, ребята!
Воронцовский парк сознательно распланирован так, чтобы «задеть» главные каменные изломы - малый хаос, большой хаос. Между скал, валунов, корявых дубов и сосен проложены хищные, в непредсказуемости, дорожки. Идешь - вдруг попадаешь на обширную поляну. Ребристые шишки разбросаны там и сям. Кроны, как темные тучи. Трава блестит, освещаемая не луной, а свечением клыков Ай-Петри. Тут - я, бледный персонаж, вывертываюсь из-за кустов. Никого. Редко, громко разговаривая, надрывно хохоча, минуют меня группы мужчин, женщин. Слегка поддаты. Смех заглушает настороженное прислушивание. Но вот моя бледная тоскливая рожа, дышащая радостью выбравшегося из могилы погулять в любимых кущах. Всегда (всегда!!!), увидев расползающееся светло-синее пятно от бейсболки на дорожке из красной крошки, нервные компании затихают. Под пихтами, родом с горных отрогов Анд, заметно мельтешение, приглушенные крики. Подойдя, разглядел лишь черные мечущиеся тени. Отлегло - не дерутся. Играют. Молодежь. Парень ловит девицу. Она игриво убегает, но делает это как бы нехотя. Он ее обхватывает за талию, аккуратно валит в травку. Смеются, катаются. Прошел мимо, и они затихли. Замирает влажное чавканье за спиной. Между кустов - ярко освещенный шалман. Почти все столики заняты. Пахнет горячим тестом, жареным мясом. На столах - откупоренные бутылки «Массандры». Коньяк редок - дешевый «Ай-Петри». Есть и благородный «Коктебель». Работает на всю мощь плазменный телевизор - развязный Ургант с лысым лупоглазым уродцем. Чуть левее, выше - широкая каменная лестница. На ее площадках - гранитные скамейки, заполненные галдящей молодежью. Улочка к центральной площади бурлит. Жарят блины, чебуреки. Убогие детские аттракционы, сувенирные лавки с нехитрым товаром. Ресторанчики, где пьют, себя не обижая, вскрикивают, хохочут. Южного вида пожилые мужчины ласково шепчут кое-что в уши приторным блондинкам. Руки голы, плечи открыты. Бильярдная под навесом. Прямо на улице. Играют на деньги серьезные местные завсегдатаи. Стол американского бильярда (что-то вроде дурашливого армрестлинга, ненатуральное). Гигантского роста парень навалился на миниатюрную пейзанку на высоких каблуках. Парень, ощущая всем телом партнершу, якобы помогает ей поправить кий. Девушка с трудом держится на каблуках, а тут палкой нужно попасть в маленький красный шарик с черным номером. Естественно, промах. Кий, дребезжа, чуть касается шара, тот откатывается. Громадный ухажер еще плотнее прижимает хохочущую бильярдистку к бортику. Снова пытаются попасть по шару. Промах. Визгливый смех. Со всех сторон - музыка.
За площадью, на веранде второго этажа, молодежный клуб. Потолок из зеркал. В Алупке крутят удивительное старье. На танцульках ублажают слух Пресняковым младшим - «Стюардесса по имени Жанна».
Еле добредаю до дома. Нарезаю грудинку. Яичница шкварчит. Чай со сгущенкой. Холодная дынька. Внутри - Пол Портер, журчащий, необязательный. Сладкий, как мармелад. По телику - Миронов с Ширвиндтом в «Женитьбе Фигаро». Не выключив, не досмотрев, проваливаюсь в благодатный сон.