Category: еда

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 5

Спешим. Суетятся, слипаясь в бессмыслицу, мысли. Голова тяжела, как чугунное ядро, из-за комков неразрешимых противоречий. А я спешу сталкивать новые предположения. Скороход в «чаще» несуразностей. Наплывают противоречия. Не успеешь упорядочить сумятицу сцепившихся противоречий, а завтра труд твой не понадобится. Запыхались в беге от скомканных несуразиц. Считают: жизнь не для того, чтобы таскать вместо головы тяжелое ядро. Хороши изящно уходящие от неразрешимых проблем. Делается это с надрывом, но когда не перебарщивали? Розанов, за год до революции 17-го года, до станции с символическим названием «Дно», спрашивал (это накануне кровавой катастрофы Гражданской, посреди сотен тысяч убитых на фронтах Первой Мировой): «Что делать?». С грохотом рушащегося поезда знаменитый публицист отвечал: «Летом чистить ягоду, варить варенье. Зимой - пить чай с этим вареньем». Бывают времена, когда для обычного дела (сварить варенье) требуется немалая смелость. Оркестр на тонущем «Титанике» - неужели забыли? Напился Василий Васильевич чайку, а через год, в Сергиевом Посаде, умер с голода. Музыканты с уходящего в пучину лайнера погибли. Скоростного движения, вроде, нет, но чудовищно напряжение, дающее импульс разворачивающейся гонке истории. И скорость набираем, и напряжение копим. Молодежь - в бессмысленном ускорении, старость - в разрушительном напряжении. Итог: стремительно (опять спешка!) вымираем, освобождая для китайцев байкальскую тайгу, для арабов и негров сливая «славное море».
С язычеством - неаккуратно. Торопимся с православием. Сознание киевского общинника не пропиталось сказкой о Христе, в сердцах жарко бушевало солнце - отдали христианскую реформу на откуп князю, его дружине и писарям (Кирилл с Мефодием не зря трудились, духовно отвоевывали у Перуна обширные территории). Алфавит - оружие страшнее ракеты СС-20.
Продвигаюсь среди Полянских домиков. Трет меня жернов неба, крошит наждаком бледной улицы. Но - жив бродяга, хоть и с тяжелой головой. Небо - киноаппарат, земная дорога - пленка. Городской экран считывает с целлулоида церкви, дома, дворы. Нет сквериков. Отсутствуют кустарники и деревья. Превратились в прах. Почему Дон-Кихот совершал героически бессмысленный акт против ветряных мельниц? Мог бы атаковать стог сена. Оттого, что мельница вращается. А мы пьем сок «Сады Придонья». Стремительно несется улица Полянка, хотя на ней, в воскресный день, нет ни одного автомобиля, ни одного перехода.
У Сокурова лента бежит, кажется пустой. На самом деле, на экране разгорается закат. А в «Фаусте» быстро скользит мысль безобразного черта. Европа уничтожала язычество основательно. Готика - копье христианства против мельницы язычества. Мы собственного идолопоклонства не пережили (Сталин), так еще насобирали вокруг почти двести народов-фетишистов, тотемистов, анималистов. Всем помогаем. Наши братья – родня по язычеству. Мы, в идолопоклонстве, семья им. Венгры не ужились с татарами. Мы – ничего, живем. И Орду пережили. И сейчас сосуществуем. Они веками пьют кумыс, мы - квас. Время пришло нехорошее - время подлецов. Своим - не свои. Молодежь живет среди безразличия, сволочизма, хамства. Это раз. Второе: семья-то, как социальный институт, гниет. Сгнила почти. И они сами себе чужие. Рады бы в рай, да грехи не пускают. Я, например, сам себе «производитель» противоречий.
Красно-белая церковь. Стены увешаны (как на 1-е мая) плакатами с куличами и яйцами. От вида прекрасного творения во рту становится пряно. Читаю: «Церковь Святого Григория Неокесарийского». Странно. Привыкли к зданиям, возведенным в честь Успения Божьей матери. Здесь же иностранец Егорий. Вхожу сквозь железные ворота в темные сени.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 146

У женщин - периодами. Прочтет, услышит: сало вредно - и не дает его покушать. Или коровье масло. Соль. Сахар. Чем провинилось сальце с черным хлебом, с луком! Мама вступила в борьбу с канцерогенами. Рак случается. Жареные пирожки, беляши, чебоди - повышенное содержание канцерогенов. Уж если выпечка, то печеная, не приготовленная на раскаленном масле. Без жареного не могу - бабулины беляши не позволяют. Два компонента: голоден - пирожок с ливером, хочешь побаловать пищеварительный механизм - с яблоками, повидлом, на худой конец - сладкий творожок.
В кинотеатре сильнее всех запахов - из пончиковой. При советской власти горячее колечко, обсыпанное сладкой пудрой, в среднем стоило четыре копейки. Двадцать копеек - на выпечку и одиннадцать - стакан кофе с молоком, сладкий - завтрак. В Ленинграде, в первый год работы дворником, мой завтрак - после трех часов тяжелой работы. Продукт - не только вкус, но и воспоминания. По первому разу сильный наркотик (не потребил - сдох) - еда, либо пошла, либо нет. Жареные беляши с первого разу - по кайфу. Позже - немудреные пончики. В «Пике» пончик - четыре рубля, а проезд в метро - около пятидесяти. И зачем? Что творят глупые людишки! Пять копеек метро, три - трамвай, четыре - троллейбус. Килограмм черного хлеба (без добавок) - восемнадцать копеек. Что плохого? Кому не нравилось? Гайдару с Чубайсом? Не удержался - взял в бумажный пакет пять горячих кругляшков, въедливо требовал от вялой толстухи за прилавком побольше сахарной пудры. Как вкусно! А жареные пирожки с капустой и яйцом не принял организм. Такое же состояние неприятия вызывает табак (а еще запах изо рта женщины, курившей вечером и спавшей вместе с тобой). Писаная красавица, но табачная вонь «обрубает» все и сразу.
Мама хотела выработать стойкое отвращение к жареному. Но бабулины беляшики одолеть не смогла. А стойкость к тому, что не по душе, - воспитала.
Перед фильмом дают десятиминутную рекламу, а свет приглушают наполовину. 3D. М. и В. уже высосали полбанки пива «Охота». Деликатно шелестят чипсами. Натянули очки для получения стереоэффекта. Система звука «Dolby». Последнее слово техники. Перепонки «рвет» мягко и, давя плотно, не «рвут». Плаваешь в нездоровом соку звучания. Как «Виагра» - сердцу вред, а члену - нет. И только после окончания показа ощущаешь, как утомилось ухо.
Ребята мои - красавцы. В черных очках, в полутьме, вовсе неотразимы. Прошу М.: «Поверти головой туда-сюда, сделаю съемку. Стареешь, а в тени - неплохо. Пусть в записи останешься эффектным». Бегут титры «Лукас-фильма»: «Ну, что, отравимся видеоканцерогеном, потратим два часа экранного времени на чушь?» М., хлебнув пивка: «Я не за смыслом, его здесь нет. Я - за спецэффектами. Из экранных глубин «вытаскивают» фабрику по производству презервативов». В.: «Но ведь нравится, особенно подросткам. Они же несут в кинотеатры денежку, а не родители. Раньше – предки в кино ходили. Теперь - их дети. Сопутствующие товары, видео, реклама. Дорогие презервативы». Я: «Резинка не только дорогая, но промытая, вновь использованная. Голливуд. Пусть французы снимают фильмы. А немцы помогают. В Америке «делают» кино. Мэйнстрим. Продукция противна. Говорят же - канцероген, но мы-то жрем и жрем. И не краснеем». М.: «Говорю же: интересуюсь уровнем фабричного кинопроизводства, а также художественными элементами, вокруг которых лепят убожество». В.: «Делают, кто что умеет. Немцы поставляют на рынок автомобили, корейцы - телевизоры, китайцы - гениальные способы промышленного грабежа, мы - двигатели к ракетам, а в Голливуде клепают, выбиваясь из сил, эффекты. На фабрике главный - бухгалтер. В Голливуде - продюсер, чующий немудреные запросы толпы…».
Зал - неполон. На нас начали шикать, чтобы заткнулись. «Побежала» дорожка из текста. Путаная история взаимоотношений космических захватчиков и межгалактических повстанцев. Благородные принцессы. Вселенские парламенты и советы. Наивные герои. Негодяи. Жулики. Притоны в глухих углах.
С восьмидесятых годов прошлого века, когда появились видюшники «BM-12», помню Люка Скайвокера, дурака Чубаку, капитана Соло, уродливого коротышку-старика, несшего чушь про обладание силой, и эффектного «падшего ангела» Лорда Ван Дер Вейдера. То, что передо мной на экране сейчас, - практически незнакомо.
У меня в рюкзаке яблоки. Со скуки сгрыз одно, второе. А ведь когда снималась эта несуразица, появились выдающиеся фильмы («Пролетая над гнездом кукушки»). Ползет шепоток разочарования: «А где же Люк и его папа?» Когда в нескольких эпизодах мелькнул Дер Вейдер со знаменитым лазерным мечом, пронесся вздох облегчения: «Ну, наконец! Вот и Дартуша объявился». В последних кадрах киномесива оказалось, что и старый Люк жив и проживает в убогой хижине на краю океана.

Заметки на ходу (часть 400)

Питер въедался памятью кожи и мускулов: здесь каждый день ходил Владимир Сергеевич Соловьев – длинноволосый, седой, прекрасный. Свистели снаряды, падали бомбы. Дом, в котором умирала Таня Савичева. Мне посчастливилось не просто пробежаться легкомысленным туристом по этим местам. Прильнул к этим улицам телом – всеми клеточками, всем потом, физическим напряжением.
Collapse )

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 121

Глядя на человека в шляпе, видел его и за маленьким бюро, перепачканного чернилами, грызущего ногти: «Художник в земле снегов, художник в стране финнов, где все мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно! Как часто питает в себе истинный талант, и, если бы только дунул на него свежий воздух Италии, он бы, верно, развился так же вольно, широко и ярко, как растение, которое выносят, наконец, из комнаты на чистый воздух». Стремится ли финн в Италию? В тех краях есть немцы, французы, китайцы, но финнов во Флоренции маловато. Расселились вокруг Гельсингфорса - и сидят. Чуть у русских появились денежки - сразу в Италию. «Испанцев» маловато. Море, теплый климат, древние памятники и у них имеются.
Хороша сегодня погода в Питере - морозец, одолевший бледное солнышко. Ни ветерка, и лишь тусклое сияние изморози на крышах. На мне термобелье, байковая рубаха, шерстяной пуловер (то ли из собачьей, толи из овечьей шерсти), поролоновая куртка на пуху фирмы «Reebok». Особенно радует кожаная шапка с каракулем. Любимые зимние ботинки. У Гоголя с Соловьевым такой обувки не было. Один отъехал в Италию, другой - в африканскую пустыню. «Мы, сынок, - умиротворенно мурлычу я, - гетеротрофы и автотрофами нам не бывать». - «Какие еще гетеротрофы? - вопрос от В.. - «А это существа, получающие энергию от потребления пищи и ее переработки. Автотрофы получают возможность жить за счет фотосинтеза. Как ни пытались соединить эти половинки, дальше фантазий дело не дошло. Нас и с насекомыми скрестить не удается. Бездельники-фантасты сюжеты для произведений берут из областей немыслимых. Вспомни Уму Турман из второй серии «Человека-паука» или же «Чужих» Ридли Скотта и Джеймса Кэмерона». Чтят Кафку. За что? Пошел по легкому пути бульварного фантазера. «Превращение», видите ли. С фотосинтетическими образованиями биологические существа соединить маловероятно».
Вышли на Аничков мост. Голый дядька в четырех позициях укрощает лошадь. Колбаса из конины твердая, как дерево, но, если ее нарезать тонкими лепестками острым ножом, а потом кусочек сосать, словно карамельку. Вкусно. Желтоватые жиринки. Перемолотое зерно. Хлеб. Чеснок и репчатый лук. Соединить с автотрофами нельзя (выдумки про Чипполино и Буратино не в счет), а вот поедать свежий огурчик с соличкой приятно. Человек, несмотря на открытие гениального Дарвина, понимает: все гетеротрофы связаны на молекулярном и клеточном уровне. Человек чаще других потребляет биологические организмы (родню). Жрет даже насекомых, а о земноводных и говорить нечего. Не ел черепахового супа, а не отказался бы. Размышляю о Леонардо и Филонове. Думать о полученных впечатлениях сытым приятнее, чем с голодухи.
Шел Николай Васильевич по Невскому проспекту, раздумывал о несовместимости идеала (в упрощенном виде - идеи) и действительности. И Маркс, любивший винцо и черную икру, думал о том же. Никак не выходила Германия. Сначала за нее побороться необходимо. На индивидуальном уровне, хоть как-то, гармонизировать не человека и природу, а то, что успел сотворить человек, получилось лишь у Микеланджело Буонаротти и (частично) у Леонардо да Винчи. Живопись флорентийца была, словно скульптура (валер поддался Микеланджело даже на уровне фрескового изображения). Не всякая статуя у мастера получалась живописной. В усыпальнице Папы Римского Юлия второго фигуры Матфея, Атланта, раба недоделаны. На две трети скрыты в мраморе, как бы «выходят» из глыбы. Челлини подобного не позволил бы. Доделал до конца, отшлифовал бы каждую деталь. А тут - времени у мастера не хватило? Или в «Пьете» Иосиф Аримафейский одним плечом так и остался «растворенным» в мраморе. Когда смотрел Рембрандта - дошло. У живописца персонажи появляются из густой, янтарной тьмы. Мог бы написать светлое - не стал. У Леонардо - «сфумато». У Микеланджело живописную роль оттенков выполняет недообработанный мрамор. Соединение скульптурного и живописного у Буонаротти - первый уровень. Но он спроектировал и частично возвел храм Святого Петра. Создал для него скульптуры, фрески. Дальше - расписал Капеллу с энциклопедической полнотой (все о человеке и боге). Воплотил в жизнь платоновский эйдос знания. К тому же, был великолепным поэтом и эссеистом. Леонардо рисовал, изобретал машины, исследовал человеческое тело, а от конструкции скелетов животных позаимствовал устройство технических приспособлений. А вот храмов не строил. Непоседа был.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 118

Из корпуса Бенуа - на мороз. Как из парной. Кое-где слышен грохот петард. Из-за неподвижного холода воздух густ, как сироп. Не висят, а «плавают» фонари. Огоньков - море. А там случается - небо в мотыльках со светящимися крылышками. Темно. Сверчок (большой, серый, не отличишь от ветки, к которой прицепился). Называется цикадой. Смотришь, а небо живое, в желтых лампочках, беззвучно колеблющихся согласно радио-маячку цикады. И здесь - то же. Фонари плывут над тротуарами, и шипение автомобильных колес не нарушает спокойствия летящих в ночи фонариков.
В. размышляет (это когда выходим к Апраксину двору): «Как будто в церкви святые празднуют победу над змеем. Он шипит, умирая, но торжественные огни ожили, летают, радостные. С новогоднего вечера многое не съедено. И - полторта «Полет». М.: «С улицы, с церковного праздника, прилетел этот «Полет». А я и забыл про него».
Мама сварила борщ (с добавлением уксуса). Люблю. Особенно хорош он в селедочке с постным маслом, лучком и картошечкой. Эх, принять бы на грудь рюмашку граммов под сто! Погрустить, наколов на вилку кругляшек вареной картофелины! Помечтать, посасывая солоновато-скользкое мясо рыбки! И еще граммов пятьдесят да лучку - репчатого, белого! Дурная моя воля! Сказал себе: тебе праздник - фонарь в морозной мгле, а не водочка. Не нравится - не живи.
Мама кладет много сметаны. Недоеденной жареной птицы много, картофель прожарился, желт и маслянист. Маленькие маринованные огурчики. Да я еще и хрена натертого в мясо жахнул. Сок томатный поперчил и туда же – ложку сметанки. Мама говорит: «Игорь, убери сервелат, язык, крабовый салат из-под лампы. Кажется, что тают они». Большой свет не выключен, а сидим при настольном освещении. Двор-колодец изредка наполняется лязгом: ворота на кодовом замке, дверь распахнут, а придержать забывают.
Вкусно так, что постоянно всплывает слово «разврат». Или «бесстыдство». А лучше всего - «охальство». Когда голоден, а еда вкусна - рот самая что ни на есть эрогенная зона.
М. и В. уже «тяпнули» по две мельхиоровые рюмочки коньяка. М. в возбуждении: «Чаю с тортом напьемся и, пожалуйста, вам: гениальные съемки выдающегося художника, гуляющего по Венеции». Мама дает нам тазик мандаринов, апельсинов, яблок. Ножиком разрезаю яблоко на дольки, пробую, не кислое ли. Во рту разжеванная яблочная долька, словно утренний цветок, распускается сладостью. В то же мгновение распускается голубыми бликами экран телика. Брат прибавляет громкость, слышен плеск воды, невпопад колышутся возле полосатых причальных столбов тяжелые узкие гондолы. Так хорошо, что щурюсь.
Набережная. М. в шортах немыслимой расцветки (передал аппарат матери, чтобы запечатлеть себя, красавца). Мама укутана в легкое сари из плиссированной ткани. В Ленинграде ее часто «накрывают» тяжелые приступы кашля. В Италии бронхи работают чисто, не барахлят. М. усвоил мою манеру - комментирует: «Направляемся к площади Сан-Марко. А вот и венецианские летучие львы». И замолкает надолго. Что тут скажешь! Дворец Дожей потрясает, но круче всего - зал Совета. Дерево покрыто изощренной резьбой. Скамейки, как железнодорожные пути, «подползают» к платформе президиума, к председательскому креслу.
После яблока закидываю в рот мандаринки. В. и М. спят. Смотрю (с праздным интересом) фильм по Пикулю «Пером и шпагой». Интриги. Женщины, которых пугают дыбой жестокие царские сатрапы.
Во сне - белая стена. Люди в серых куртках уперлись лбами. Серое на белом вызывает ощущение знаменитой курточки Буратино. Спрашиваю: «А где столяр Карло?» Пиликанье сверчка. Под тихий шелест ползущих под ногами насекомых одинаковые люди в одинаковой одежде исчезают. Один возле белой стены. Голос: «Чья-то теща умерла. Что теперь будет с арестованной К…ой?».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 105

Кухня большая, удобная. Стены увешаны сковородками, надраенными так, что в них смотришься, как в зеркала. Дома фотография Седова висит у меня в зале. Чернобыль, старший лейтенант Юрий Анатольевич Седов сидит в блестящих сапогах, при погонах. Скрестил пальцы рук на колене, закинутом молодцевато на другую ногу. Блондин. Красавец. Если бы не очки, то точно - молодой Олег Янковский из кинофильма «Щит и меч». Моя фотография в рамочке - у Седова на кухне, под телевизором. Я - не молод, следы солидной усталости залегли в морщинах на лбу. Юра говорит, что когда пьет с утра кофе, я - всегда рядом: «Удивительно, - рассказывает друг, - приходят дамы, я с шампанским, то да се, а они сразу на тебя: кто да что. Мне приятно. Рассказываю твою историю. Кое-что прибавляю. Была «Одиссея капитана Молякова». Пора расширяться до «Хроники капитана Молякова».
В.: «Дядя Юра, самогон классный. Идет мягко. Никакого привкуса сивухи». Седов возбуждается, открывает нижнюю дверцу шкафа: «Вот, купил по случаю. Дубовый бочонок. Самогон перегоняю два раза, очищаю, чтобы привкуса не было - и в бочонок. Пятнадцать литров. Выяснил, как делать «по уму». Законопатил все плотненько. Уже год полный стоит. Десять лет выдержу. Думаю, еще успеем попробовать. А пьем просто хороший самогон. Тот, что дважды прогоняю, чищу молоком, настаиваю на кедровых орешках. Да был бы спирт приличный - на всем можно настаивать». Смеюсь: «Помнишь, в Чонкине? Из чего гонишь? - «Из дерьма, Ваня, из дерьма». Автор сволочь, лютый враг, но смехом, собака, брал Чонкин - смешной русский Швейк». В углу холодильник. Большой. Телевизор размещен на металлических подпорках, крепко привинченных к стене. Чуть ниже - моя скорбящая о народе рожа.
Холодец хорош, в желе чувствуется лаврушка, хорошо обсасываются косточки - круглые, не острые. Хрен крепок. Мажу толстым слоем на тонкую пленку белого холодцового сала. В телевизоре мечется некто блестящий, в белом фраке и жабо, - то ли Басков, то ли его подельник Филипп.
«Вот такие, как те, что на экране, в истории с «Викингом» непонятны. Сюжет прост, да людишки путанные, сияния напускают. Владимир, внук князя Игоря, - варяг? А Игорь? Допустим, Нестор написал три основные летописи. Он, незаметненько, начинает этого князя превращать в русского. Отбивался от степняков, рисковал, но на месте не сидел: засидишься - проиграешь. В Царьграде был? Брал? Дважды! Народу нужны победы. Святослав, сын, выходит, русский. Как отец, во внешние конфликты вмешивался, а жестко дань собирал с родственных племен. Легко так, жена его, оставшись одна с тремя детьми, снова соседушек теребила. Что с древлянами делала! Ужас! Филистимлянам библейским не снилось! Трое сыновей Святослава перегрызлись. Жесток Владимир: беспощадно расправился с родней. А в кино - хнычет, сомневается, прощает всех. Голая политика, экономика. Но вот отчего он викингом оказался? С наемниками-северянами знался. Древний летописец осторожно провел историческую фальсификацию, а киношники эту «затею» нарушили. Владимир - викинг! Только западный человек способен на шаг вперед. Только он смог темным славянам Христа проповедовать. Не Кирилл с Мефодием. А как мучается в конце красиво! Прямо верующий подросток из фильма Серебрянникова», - завершил свою речь, отрезал очередной ломоть холодца: «А чего хлеб не берешь?» - участливо спрашивает Седов. - «А это чтобы больше места осталось для курицы с картошкой. Хлеба и дома наемся», - парирую.
В. и Юра тяпнули по третьей рюмке, и сын отправился спать. Седов достал толстую тетрадь, читал последние стихотворения, которые хорошо пишутся после объемной рюмки. Сочинения мне непонятны. Начал наигрывать на японской флейте: «Хорошо, - бодро сообщаю другу, - всего хватает. С годами нужно все меньше и меньше. Мало имущества - ты им распоряжаешься. Много - он владеет тобой. Еда сытная, здоровая, носки с оленями, белые, теплые - чего еще желать! Вот оно - приращение свободы к старости». - «Упрощаешь, - заявляет Юра. - А дух? Наше сознание - поверхностная концентрация бесконечно трудного существования, растянутого на миллионы лет. Оно вокруг нас происходит. Понять не в силах, но нагло лезем, гордимся исконным. А это лишь малая часть айсберга над темными водами.

Питер. 28 декабря 2016 -7 января 2017. 104

На Камышовой улице, на автостоянке, что у реки, снег, упав на автомобили, не тает. Площадка похожа на больную кожу, покрывшуюся овальными волдырями. Въехал в ворота «Форд», и резкие следы протекторов напомнили сочащиеся следы от ударов кнутом. Резвятся взрослые с детьми, орут: «Ура! Новый год!» и пускают петарды. Между ног путаются, радостно лая, домашние псы.
Набрали номер. Седов дома. Внизу подъезда велосипеды, пристегнутые к батареям, коляски. Из лифта вывалилась большая компания - мужчины, женщины. Громкие возгласы разносятся по подъезду. Веселый дядечка целует в щеку даму в сдвинутой на бок норковой шапке, «истекает» доброжелательностью: «Мила, Мила, чего недовольна? Давай мириться…». Запах сигарет, духов, перегара.
Седов, открыв дверь, встал прямо, руки по швам, красная рубаха и штаны цвета кофе с молоком - все из джинсовой ткани. Специально «скроил» рожу, как у доктора Лектора Ганнибала при первой встрече с Клариссой Старлинг. В. хмыкает, довольный. Я обнимаю и целую друга, еще сильнее облысевшего с последней нашей встречи. Он держится с непроницаемым видом, не выдержав, смеется, и мы обнимаемся. Юра оживленно ругается: одиннадцать часов, а мы только приехали. Он два раза подогревал курочку. Фальшиво извиняемся, понимая: от города хотим брать все, в том числе и за счет ближайшего друга. Натянув шерстяные носки с оленями, бегу в зал увидеть - на месте ли фотография Самуэля: «Боюсь, - говорю через плечо Юре, - вдруг сменил школу, предал учителя, портрет выкинул. Квартиру твою без дядьки с лицом парторга сельхозпредприятия представить не могу». - «Здесь он, здесь, - отвечает Юра, - хотя с Самуэлем сейчас во многом не согласен. Школу сменил. В прежней не стало учителя, уехал в Румынию. Зато познакомился, ты знаешь, с Галюней. С утра приедет. Сейчас у детей». Галюню вспоминаю едва - увядшая красавица восточного типа. Кажется, психолог в художественной школе при Академии имени Репина.
Сочно поплыли звуки по залу: В. врезался башкой в металлические трубки, подвешенные под потолком. Буддийская давняя примета Седовского жилища. Там, в Катманду, трубочки печально звенят, колеблемые ветром. Теперь их колеблет башкой В.: «Звуки эти, - начинает Седов, - слились с такими же звонами по всей планете, унеслись в Космос. Будут жить вечно, играя и переливаясь в виде звуковых волн различной модификации. Придет срок - и наступит их преобразование в духовные звуки». - «Тогда и мне надо послать весточку в вечность, - заявляю решительно. - Пусть хоть что-то останется». Осторожно касаясь лбом потолочного ксилофона. В., учуяв метафизическую волну, рассказывает: «Мы на «Викинга» только что ходили». Я: «Русофобская стряпня. Кто такой этот Нестор-летописец? А «Повесть временных лет»?. В основе «канонические» списки: Лаврентьевская, Новгородская Первая, Ипатьевская. Были же десятки списков. Потомки Мономаха сохранили три основы. Зловредные поляки все представляют иначе. Татищев говорил о польских вариантах, и его обвиняли в фальсификациях. Была радзивилловская летопись. История почище Ветхозаветной, а этой «кухней» славяне, занимаются мало. В начале века был Шахматов. Советский академик Рыбаков. Лихачев рассчитывал «отсидеться» за филологическими изысками в кровавые времена диктатуры пролетариата. Но история народа, изложенная на определенном языке, - важнейшее политическое оружие. Его будут, по мере загнивания истории, использовать все больше. Вот Рыбаков населял различные области так называемыми русинами. Остров на Дунае…». - «Все, - заявляет Седов, - курочку в третий раз греть не буду».
На кухне чисто. В глиняном кувшине несколько еловых веток. Серебряные шары. На столе - запотевшая бутылка самогона, фирменный холодец, хрен, редька, винегрет. На овальном блюде, под крышкой, жареная курица с картошкой.

Деловая переписка

Главе Синьяльского сельского поселения Чебоксарского района Чувашской Республики
Михайлову А.Н.

Уважаемый Андрей Николаевич!
Прошу предоставить мне заверенные копии обращения ООО «Развития» с приложенными к нему документами на основании которого было принято постановление № 8 от 29 мая 2019 г. о назначении публичных слушаний по вопросу строительства завода по переработке молока вблизи д.Ильбеши Синьяльского сельского поселения Чебоксарского района Чувашской Республики.

С уважением,
И. Ю. Моляков

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 71

В Неаполе у М. с мамой номер был чист, просторен, убог. Кровати, тумбочки, столик, телевизор на стене. Обширная лоджия. Но за окном распахивается поразительный вид: скалы, увитые зеленью, веселое море. Совсем рядом - как на ладони - остров Капри. В Лидо такой же номер - приемистый, но бледно-голубое море с желтой накипью ласкается у пляжа. Песок покрыт крупной сыпью красно-белых зонтиков. Копошатся людишки. Под балконом - квадрат синего бассейна. Белый кафель, покрытый зелеными дорожками, зеленые пальмы, растущие естественно (не в кадушках). В шезлонгах толстые, в складках, тетки. Визжат маленькие дети.
М. выходит к бассейну. Грузный дед, обросший седым волосом, неловко разбегается, боком рушится с бортика. Словно бомбу сбросили. Вода пошла крупной волной, взъерепенились хрустальные хвосты брызг. Дед выскочил, запыхтел моржом, хрипло прорычал: «Шайзе, шайзе». Перевернулся на спину. Увидел, что М. снимает, приветливо помахал рукой с крупными часами.
Столовка. Богатый овощами, фруктами «шведский» стол. Обилие блюд (будто бы бесплатных) - зримое, демократичное. Свобода воли - выбирай колбасу. Свобода слова - пей соки, чаи, а иногда и вино (красное, белое). Целеустремленный коллективизм (даже в форме автократии) - тетка, бадья со щами, поднос с котлетами, кастрюля с макаронами, чайник с компотом. Много (это уже русское) хлеба. «Будет хлеб, будет и песня». За южными рубежами не скажут: «Бери, что хочешь, и горлань «Феличиту». Отечественная обжираловка целеустремленнее, влечет авантюризмом (водка тайно, с риском, разливается под столом). Блюд всего три. Могли бы накрошить всего, да времени нет. «Нам хлеба не нужно - работу давай». У подножия Везувия гастрономический разврат - сиди, не спеши, попробуй того-этого.
Вечером, в цокольном этаже, танцы. Опять все в белом. Но - распарены. Помятый жизнью солист (он же конферансье) поет, плотоядно перекладывая микрофон из одной руки в другую, хиты Синатры по-итальянски. Пожилые немки со своими ухажерами переминаются с ноги на ногу. На сухих, длинных ногах длинные туфли без каблуков. Неожиданно на сцену выскакивают танцовщицы в стираных розовых юбочках. Дряхлые вальсирующие одобрительно покрикивают, хлопают в ладоши. Послышался одинокий свист. Все засмеялись. Танцовщицы крутят широкими бедрами. Рты большие, намазаны алой помадой, женщины скалят квадратные зубы, надраенные «блендамедом». Наши старухи засмущались бы от фривольных трепетаний оплывающих тел. Старики спрятались бы за хозяек, уставившись в пол. А здесь старлетки в белых «лыжах» смешно завибрировали плоскими задницами. Их кавалеры запрыгали петушками. Увидев мещанское безобразие, громко ржу, чуть не подавившись мандариновой корочкой. Мы разные. Наше старичье не выкобенивается.
Городская площадь. Огненные блики. М. говорит: «Фестиваль юных артистов. Мужик с кудрявыми волосами - неаполитанский герцог, настоящий аристократ. Тысячалетний. Рядом, вот, коротко стриженая женщина - жена. Они много лет дают деньги на мероприятие, а сами участвуют в жюри. Лучи прожекторов, как у нас. Девчушки в розовых платьицах, белых колготках, с розочками в волосах, пищат песенки на итальянском. Танцуют, упирая руки в боки. Появились подростки с гитарами. Ломкими голосами проскрипели, кажется, одно слово - «аморе». Убежали. Боялись, что разорвут восторженные зрители? Герцог шикарен, аппетитно доволен жизнью. Складывает холеные ручки, аристократично хлопает. Женушка надменно, как Рамина Пауэр, неподвижна.
Праздник вина. По проезжей части неспешно движутся разукрашенные повозки с большими бочками. Кроме бочек, на телегах присутствуют хозяева и продавцы винных фирм и лавочек. На каждой повозке музыкант - по одной скрипке. На мостовой - виноделы-трубачи. Огромный барабан. Отовсюду тянутся руки с протянутой посудой. Открываются щедро медные, деревянные краники на бочках. Льют розовые, белые, желтые, алые, вишневые струи по стаканам. Не жалко. Угощение. Толпа здорово набралась. Раскрасневшиеся лица. Освещенная прожекторами, ночь оживает, бугрится потными, жаркими вскриками, хоровым пением.
Ресторанчик. «Столетние» деды на отличной аппаратуре играют «Удовлетворение» роллингов. Чувствуется, что М. неуверенно перемещается от стола к столу. Голос влажный, спотыкающийся: «Ма… мама. Ос…ос…торожно. Сядем з…з… здесь!»

Заметки на ходу (часть 384)

Оттуда, где река Урал, степь, поднимались, как стрелы, те опоры, на которых мокла, а потом сушилась, трепыхалась, как рваное в бою знамя, на ветру страсти, моя любовь. Жуткая, человеческая, живая любовь.
Collapse )