Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Питер. 2 - 7 мая 2017. 51

Вялый ужас Комаровского погоста сменился безумством городского карнавала. Ленинград, на Невском, никогда не спит. Почему-то мороженое с лотков на колесиках там продают славяне. Азиаты - ближе к огню, сильным запахам. Кусочками сладкого льда снабжают зевак тетки, в чем-то теплом, толстом. Нам с В. - в кафе «Север». Продавщицам мороженого спешить некуда. В бензиновом облаке греются высокие дома. В городском перегаре тычет грамоткой бронзовый Кутузов, воздвигнутый перед Казаковской колоннадой. Выхлопное облако греет, колеблется, исчезает, вновь уплотняется. Воспалены белые шишки фонарей. Лица у мороженщиц бледные и, не верящие в северную майскую теплынь, они укутаны в китайские пуховики. Освещенные витрины магазинов, кафешек, забегаловок в сумерках вылезают неоновыми квадратами на тротуары, и по ним шаркает толпа.
Взяли торт «Киевский». Даже в 27-ом автобусе от лакомства исходит плотный дух свежесваренного кофе. Женщина в белом пуховике, склонив набок голову, разглядывает меня, лелеющего на коленях коробку с тортом. Напоминает актрису Пилецкую из кинофильма Калатозова пятидесятого года «Заговор обреченных». Американская тварь, жадная до сенсации и плетущая интриги. Там у нее конкретный объект - красавец Дружников, изображающий левого социал-демократа. Я - не Дружников, зубы гниловаты. Оттого непонятно внимание странной дамы. И - в ответ, уперся взглядом в пассажирку. Держусь. А дамочка начинает гипнотизировать медленно расползающейся по лицу ядовитой улыбкой. Наклоняюсь к гражданке: «Мы знакомы?» - и продолжаю сверлить соседку свиными своими глазками. Дама дергает ногами (голубые джинсы обтягивают тонкие ноги), неприлично раздвигая их. «Все мы знакомы», - томно мурлычет пассажирка и снова схлопывает и раздвигает колени. В. безразлично смотрит на телодвижения, нисколько не удивленный. Он достаточно прожил в Ленинграде один, танцевал по эстрадам ночных клубов. «Красотки» подобного пошиба ему известны. Женская голова склонена, улыбка становится вызывающей. Чуть-чуть - и из уголка рта выползет струйка слюны, такой же тягучей, как улыбка. Надоело.
Если на Невском не работают мороженщиками азиаты, то негров-зазывал все больше. Беспрерывно суют рекламные листочки. Не мусорю, сую в карманы куртки. Храню в архиве, как память. За сегодняшний день рекламы набрал достаточно. Уже в Репино сунули информашку о кафе «Пенаты» (рядом с усадьбой художника). Здание обширное, раза в три больше скромного жилища Ильи Ефимовича. Завлекают на свадьбы, юбилеи, корпоративы. Большой зал может вместить 120 гостей. Мясное, рыбное меню. Винище и водяра. Не супчики из полевых трав. На Черной речке получил информацию о концерте Юлии Славянской в Александро-Невской Лавре (к празднику Победы), а также радостную весть от Музея современного искусства «Эрарта» (М. называет ее «уретрой»). «Современщики» возвещают: «Алика Орлова. Концерт. Спонсор - «Альфа-Банк». Там же: Александр Невзоров с рассказом, как Россия ищет ад, «Маша и Медведи», Дмитрий Губин, Роман Виктюк, а также Вассерман и Шнуров с неким творческим вечером. Мудро. Сделали из «Эрарты» террариум, как, в свое время, рок-клуб на Рубинштейна, и запустили туда каждой твари по паре. Буклет о мероприятии «День еврейской книги». А магазин саксофонов «Саксхолдор»! Красочно напечатанный призыв посетить сеть кинотеатров «Пик» и поглощать огромные ведерки попкорна. Сбив рекламки в стопочку, заявляю: «Знакомы мы не все и не со всеми. Вот, полюбуйтесь!» - сую рекламки в руки потертой Шахерезаде. Магнитофон вещает: «Проспект Римского-Корсакова». Не дав женщине опомниться, выскакиваем с В. в пустынную прохладу проспекта.

Грушевое варенье

Простота и простор, высота и паренье –
Вот обман для телес, что жирком налились.
Дух хромой жидковат, любит сладость варенья,
Что сварила из груш непутевая жизнь.

Если что, то учти: плод катился свободно,
Пообмялись бока, в темных пятнах лежат.
Собирать их в тазы лишь с похмелья угодно,
В тех тазах, на огне, груши грустно шкворчат.

Сахар, словно песок, - желтоваты крупицы,
Если сунуть в костер, станет черен, тягуч,
Жженки много сожрешь, и растают границы
Глотки красной, без дна, вот тогда не канюч.

Извертевшись в саду, ветер ветки лохматит,
Урожай оборвав, листья палые жжет.
Кровью черной схаркнув, испугаешься: «Хватит!
Пусть тяжелый дымок к медным чанам зовет».

С закоптелых корчаг, где отбулькало сладко,
Пенка – точно тебе, больше съесть не дадут.
Пусть в тазу не свежак, прихлебая повадка –
Накипь нежно слизать – это кайф, а не труд.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 4

Боковые места не заняты. В Арзамасе, с шумом, с запахами рабочей одежды, ввалились двое: небритый мужик, в брезентовой куртке с капюшоном. Лицо скуластое. Запах машинного масла, сена, чуть-чуть навоза наполнил пространство. Не сняв брезентухи, мужик нервно шарит по карманам выцветшего рюкзака: «Черт! Курева не нахожу. Думал - здесь. В ларьке дешевого не было. Не американские же курить!» - ворчал селянин, шустро пробегая грубыми пальцами по дальним уголкам брезентового мешка. Женщина, видимо, жена, с плоским лицом, с малюсенькой носопыркой, презрительно оглядывает спутника, цедит сквозь зубы: «Курева ему. Сейчас в вагонах запрещено. Искурился весь. Ничего, потерпишь!» Мятая пачка сигарет «Петр I» отыскалась. Мужчина успокоился, скинул резиновые сапоги. На шерстяные носки надел резиновые же шлепанцы. Плосколицая сняла вязаную шапку красного цвета, стянула дождевик, стала рыться в целлофановом мешке. Появились два соленых огурца, пакетики мясного бульона, булочки, сосиски, вареные яйца, половина большого пирога с капустой. Вернулся пахнущий кислым никотином куряка, удовлетворенно чешет черную щетину на подбородке. Послали за кипятком. Принес. Кинули бульонные кубики. Хрустнули огурцы. На женщине оказалась плотная юбка в клетку и ветровка кислотно-зеленого цвета с надписью на английском: «Лос-Анджелес. Дельфинарий». Из блеклых, застиранных, вод выпрыгивает мультяшный дельфин, также потускневший от многочисленных стирок: «Ой! - вскрикивает баба. - Пролила!» Несколько капель жирного бульона попадают на веселого обитателя морей. Не прожевав кусок пирога, дядька пытается мычать: «А ты, Аня, солью, солью скорее!» С верхней полки за возней обедающих внимательно наблюдает лохматый поэт. Баба Аня взгляд замечает, приглашает всех нас попробовать пирога с капустой. Женщины (и я) из нашего отсека отказываемся. Лохматый же резво соскакивает, присоединяется к трапезе, подставляя под шмат пирога ладонь, чтобы капуста на все еще отдающий хлоркой пол не падала.
Когда совсем стемнело, неожиданно посыпал мелкий дождь. Вагонное стекло покрылось капельками. Поезд тащился ни шатко, ни валко, их не сдувало, создавалось впечатление «гусиной кожи» продрогшего человека. Станция. Всего две минуты стоянки. Мокрый асфальт, лужицы под ударами капель слегка подергиваются. Соседи и лохматый едят долго, с удовольствием. Баба Аня приговаривает: «Сама пекла, ешьте-ешьте». От удовольствия лицо становится более плоским. Неуютно от нарастающих противоречий. «Образ» станции - черный, мокрый полустанок, пакгаузы под серым шифером. Вдруг - главное здание, обитое белым сайдингом. Гораздо лучше смотрелось бы без него. Тогда возник бы образный ряд Саврасова - Левитана - Васильева. Получается: в бессмертном пейзаже «Грачи прилетели» пробили дырку, заклеили куском белой бумаги. Вспоминаю свадьбы, на которых редко, но бываю. Невесты научились надевать пышное, белое, кринолинистое. Но гости - дяди Пети, тети Мани, подружки невесты, товарищи жениха - ужас! Свидетельница умудрилась надеть переливающееся черное платье с блестками. Надо-то бледно-голубой, бледно-розовый окрас. Скромнее невестиных кринолинов, но с намеком: «Я - будущая невеста». Парубки же, в тоненьких пиджачках, брючках, плотно облегающих ляжки, омерзительны. Дядьки-тетки нахватали тряпья в Секонд-хенде, напялили. Бывает: невеста - в белом, женская половина гостей - в черном или пронзительно красном. Сам хожу в лохмотьях. Лень разбираться с намеками в туалете (встречают по одежке). Смерть оденет всех одинаково. Если язык одежды - это способ общения сигналами, так или иначе, прикрытой печати - вот вам красная шапка и выцветшее морское млекопитающее.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 3

Багажа стало много. Высохшая возлюбленная Сережи натащила мешков, баулов. Всунулся лохматый угрюмый мужик. В галстуке еще один. На лацкане пиджака Георгиевская ленточка, пристегнутая блестящим значком, в виде пасхального яичка. Лысина, веселое лицо - розовое. Бодро восклицает: «Вот, Сашка, тебе компашка! Взял баульчик, поставил на стульчик». Мне неудобно, ноги прижаты сумками к стенке. Дурак этот, с прибаутками. Лохматый дернул плечом, стал мрачнее, на приколы ленточно-яичного не ответил. Тот брызжет слюной от радости, подначивает: «Давай-давай!» - «Типичный безмозглый, к тому же, наглый гад. Каша в голове - ленточка Победы, с пасхальными причиндалами, - размышляю я. - Типичный фрукт, подвергшийся облучению оглупляющей пропаганды». Лохматый схватился за самую большую сумку. Присел. Крякнул. Издал неприличный звук (клоун с яйцом взорвался смехом). Тощая запричитала: «Ой-ой! Естаежно!». Руки лохматого подогнулись. Сумку повело на бабку в галошах. Та молодо, пронзительно (не ожидал от апайки) завизжала. Будто кто-то полез болезной в бюстгальтер, в котором запрятаны деньги. Ленточный мужик перестал ржать, бросился на подмогу. - «Ой-е-ей, бл…дь, что ж такое!» Круглое лицо помощника налилось пунцом. - «Вот взял бы, идиота, удар», - зло раскинул я мозгами. Прискакала совсем уж жухлая, опухшая проводница в сером халате: «Мужики, вы чего? Держите, черти, держите!» - призывает, как командир на артиллерийском редуте. Закуток наполнился заупокойным духом хлора. Вспомнились химические атаки, противогазы. У проводницы мокрые руки, не кончила мыть полы, отсюда - химия. Вовремя. Нечаянный «выхлоп» лохматого отравил бы пассажиров. Стон, рык, снова стон. Наконец, неподъемный груз на багажном «этаже». Дальше - легче. Баулы поменьше. Безгрудая верещит: «За перегруз уплачено!» Лысый отскочил от лохматого. Пунцовость быстро сползает, рожа становится мертвенно бледной. Уже не ржет, озабоченно произносит: «Бог не микишка, как еб…т, так шишка». Проводница скорбно оглядывает верхние полки. Вздыхает: «Не сорвались бы с петель. Килограмм по сто с каждого края. Устала я. Ходят. Таскают хлам, будто война. Побольше затолкнуть хотят. Уйду с Нового года. Семь лет на пенсии, а все работаю. Денег нет. И сил не осталось нужники чистить. Уйду. Протяну на пенсию».
Поезд бежит не быстро, плавно покачивается. Бесконечные холмы, перелески. Высажен вдоль дороги корявый американский клен. И снова - снег на склонах земных трещин. За Нижним - песчаные холмики, обрывы подбираются к дороге, а сверху - редкие невысокие сосны. Весеннее солнце облизывает стволы, удаляет пыль с сосновой позолоты, зелени. Кое-где - болотца. Сухой багульник. На полянках листья ландышей без цветов-колокольчиков, вперемешку с душицей, клевером. Развалины. Страшные скелеты (как у динозавров) заброшенных цехов предприятий. Человечья тля сожрала кирпич. Остались бетонные столбы, ржавая арматура. Химические монстры Дзержинска. Стальные баллоны высотой с десятиэтажный дом, опутанные трубами- сухожилиями. Остатки серебряной краски, как острова в море ржавчины.
Лохматый забился на верхнюю полку, под тяжелые баулы. Сорвется с петель полочка - от башки ничего не останется. В ответ на предчувствия попутчик свешивается и, глядя на меня в упор, торжественно провозглашает: «Ведь я же поэт, а не носильщик» (обидно за испорченный дух). Мне до этого дела нет, но, озлившись: «А я ассенизатор». Новоявленный стихотворец отворачивается, глухо ворча. Женщина без бюста вновь мучает Сережу. Рассказывает «провальными» словами, как героически боролась с неподъемным грузом. Если Сергей не встретит - швах. Старуха в калошах, не отойдя от переживаний, спустила платок на плечи, седые волосы растрепались. Шевелит губами. С трудом разбираю: «Господи, спаси и…».
Пристанционные домишки обиты сайдингом. Среди нижегородского разгрома выглядят сносно. Полустанки получили иностранные обозначения. Было «Ермолино», теперь: «Ermolino station».
Солнце западает за горизонт. Золотистые облачка остановились в бледной голубизне. А сосенки бегут. Впечатление, что поезд, вверх ногами, едет по земному, утратившему твердь. Деревья, поля, поселки, города проносятся над твердью, истинно бледно-голубым небом, иссеченным белыми дюнами облаков.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 66

Ледяной душ привел в адекватное состояние. Голова не просохла, спешу на завтрак. В административном отсеке - народ. Регистрируются. Всюду флаги. Молодые люди весьма расплывчатого возраста указывают и показывают. Налево коридор, ведущий к столовой. Правая стена - сплошное стекло от пола до потолка. Сверху прикрыто тяжелыми складками портьер кремового цвета. Низкие столики, белые кожаные кресла, диваны. Между - экзотические растения, но, вроде, не пальмы. Листья узкие, длинные, как кинжалы, раскинутые веером. Группки делегатов. Женщина, громко: «Я в первый раз - да в заведении Управления делами президента. Все овальное, мягкое - очень недурно в Управлении…». Мужчина, баском: «Майя! Все бы тебе круглое, мягкое… И сама ты…». Окончания не расслышал, но смеялись громко.
В столовой, на пустой эстраде, черные колонки «Тесла». Из колонок тихонько доносятся «Песняры» - «И только надпись «Вероника», и только надпись «Вероника»…». Набор блюд ограничен, не шведский стол, но из трех предлагаемых вариантов (свинина, курятина, сосиски) беру свинину с макаронами и подливкой, блины со сгущенкой. Много «капучино» - три чашки, отваливаюсь от стола сытым. До начала заседания есть время, решаю прогуляться до усадьбы прежних хозяев - князей Кутайсовых. Сквозь редкий сосняк подхожу к бревенчатому сооружению. Детский центр. Вывеска: «Приходи скорей в наш дом, будет весело нам в нем». На втором этаже - резной балкончик, а крыльцо - размером с большую веранду. На песке - дорожки, карусели и качели. Аллея, ведущая к зданию усадьбы - как шахматная доска. Только вместо черных клеточек - розовые квадратики плитки. Между деревьями, кое-где, не растаявшие сугробы. Звонкое чириканье пташек, но это не воробьи. Звуки солидные, звонкие. Воробьи именно суетливо, по-базарному, чирикают. Не серьезно. Уровень жалейки и деревянной дудочки. А здесь - будто флейты-пикколо - неспешно, гладко. Щебечут птахи.
У Паустовского, в рассказе «Снег», в березнячке каркают вороны, а снег валит крупный, мокрый. Вода в речушке парит в декабре. Писатели охотно повествуют о солнце. Не забывают о луне и облаках. Гораздо меньше - о снеге. Но пять месяцев в году ходим по снегу. Он валит на нас и на наши дома сверху, в момент меняет пейзаж, закрывает небо. Снежные люди, и справедливо, что снежное царство достает и летом. Задували в январе, редкие, но сильные метели. Мороз снова. Потом промозглая сырость, когда снег все еще валяется, обметанный черным налетом. Уже конец апреля, но чувствуется, кто в нашей погоде хозяйничает. Будет холодно и в мае, и в июне. Тепло поползет неожиданно, раскаленное, лишь во второй половине июля, в августе. Долго будет сопротивляться снежку и в октябре с ноябрем.
Пустой фонтан, обложенный голубой плиткой. Справа - овраг. На левом склоне - проплешина толстого сугроба на желтых, истлевших листьях. В будке, с которой начинается длинный, обшитый деревом, желоб, сыро, пахнет гниловатым деревом. Натянуты толстые канаты, за которые цепляются катающиеся, чтобы подняться со дна глубокой ложбины. Вбита в землю рельса. К ней приделан мощный электромотор и кольцо, через которое перекинут канат. По парку - выматывающее душу гудение. Выхожу на бригаду рабочих, которые длинными хоботками (мотор надет, как ранец, на спину) отсасывают с аллей и обочин мокрую листву. Тарахтит трактор с тележкой. Две тетки, в серых халатах, вываливают в тележку собранную прель из мешков. Положив голову на руль, дремлет тракторист. Его усыпил тяжелый талый снег.
Снова детская площадка. Здесь в прошлый раз качался на качелях. Основная аллея сопровождается множеством узких дорожек, одетых в плитку. На изгибах - лавочки. Закрытый ресторан. Пустые столики. Вот и круглая клумба с бюстом молодого генерала от артиллерии Кутайсова, погибшего в 1812 году. Щебет лесных птах все гуще, все пронзительнее.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 35

Очнулся. Маленькая девочка тыкала в лицо желтым шариком. Мать, стоя у двери вертолета, встревожено говорила: «Не трогай дядю. Отойди». С опаской поглядывает на меня: вдруг пьяный, очнусь, могу девчушку смести неаккуратно. Ракурс изменился. Видно, что за земноводным ящером Геной возвышается игривая группа бронзовых ангелочков. Взялись за руки, весело кружатся. Пляска происходит в плоской чаше. Широкая лестница волочит белый мрамор ступеней на следующий этаж. На противоположной стороне такая же чаша и тоже трое развеселых мальчишек. Девочка прячет за спиной шарик, с вызовом говорит маме: «Не дам». Горько отвечаю: «Пусть будет твой шарик. Мне - не нужно». Вздохнул, вылез в зал. Увидев, что осталась одна, малышка, как маленький мотор, начала тарахтеть и канючить. Мамаша, увидев, что я выбрался из тесного салона, юркнула к дочке. За ней - два пацаненка: «Мама, мама! Мы с тобой. Тоже хотим!» Мамаша втягивает будущих авиаторов внутрь салона. И мать, и братья настоятельно упрашивают девочку успокоиться. Напрасно. Послышался мощный для маленького тельца плач. Мне нравятся вертолетные лопасти. Когда машина на земле, они, мощные и длинные, красиво изогнуты. Сильные степные травинки, которые ветер пригнул, но не переломил. Под бурные девчачьи рыдания лопасти опали еще сильнее. Почитаю это изделие больше, чем компьютер. Какой великолепный сплав использован для достижения супергибкости! Совершенство редкого рукотворного произведения достигает красоты поэтической рифмы, Бетховенской «Лунной сонаты».
Вздохнув, пробираюсь к отделу моделей. В начале семидесятых прошлого века клеящиеся модели были патриотичны: «Варяг», «Потемкин», «Аврора», истребители ЯК-3, танк Т-34. Сегодня - гитлеровские образцы техники, убивавшей наших солдат, мирных жителей. Клеит мальчонка танк «Тигр» и через тактильные ощущения впускает в душу броневую мощь европейских варваров. Когда начнутся настоящие боевые действия, и «Тигр» («Леопард») попрет на наш окоп, дух будет на ¾ разоружен.
На выходе юноша (по виду - студент) сует рекламку: «Бары гриль шашлыков». Десерт в подарок, - оповещает листочек. Есть еще подарки: блюда с названием «Комбо» обойдется в 199 рублей (а вдруг «Комбо» - простая трава?). Спускаюсь к станции метро «Охотный ряд». Начинаю подъем на Тверскую. В голове крутятся блины с творогом за 59 рублей, вареники в облепиховом соусе (99 рублей). А еще (и тут уже пошли вкусовые ощущения во рту, бурно стала отделяться слюна) куриный омлет и вареники в вишневом соусе со сметаной. И все - со скидкой в двадцать процентов. Тратить деньги на омлет не собираюсь (философия моя, как едока, известна - дома и попроще), но вкуснятинку-то можно вообразить? Чревато, конечно, слюнка течет. Чувство плотоядности перекрывает размышления о тормозе - православии и пружине-католицизме. В магазинчике, упрятанном в подворотне сталинского парадного домины, пришлось купить тульский пряник за сорок восемь рублей. Жую, глазею на часы по три тысячи долларов (у меня - наши часы «Слава»).
И вот - Музей современной истории. До этого - Музей революции (вооруженного восстания, на которое, по международным законам, народ имеет право, если жизнь становится невыносимой, а режим собирается брать налоги с дождя и чистого воздуха). В XIX веке - английский клуб. Решетка. На воротах - два белых поджарых льва, раззявивших пасти. Перед входом - лысый скверик, скорее, палисадник. После контрреволюционного переворота девяноста первого года толпа идиотов затащила в палисадник обгоревшие останки троллейбуса. Словно живое существо, машина, погибая, выбросила в воздух штанги, соединявшие электромотор с кабелем. Как противны люмпены-идиоты, притащившие обгорелые останки, и сам троллейбус. Заметили: Рогатый «огарок» пугает туристов, доходы от посещения падают. Да и алкаши, доставившие обгорелую груду, давно спились. Уродство выкинули на свалку.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 5

Спешим. Суетятся, слипаясь в бессмыслицу, мысли. Голова тяжела, как чугунное ядро, из-за комков неразрешимых противоречий. А я спешу сталкивать новые предположения. Скороход в «чаще» несуразностей. Наплывают противоречия. Не успеешь упорядочить сумятицу сцепившихся противоречий, а завтра труд твой не понадобится. Запыхались в беге от скомканных несуразиц. Считают: жизнь не для того, чтобы таскать вместо головы тяжелое ядро. Хороши изящно уходящие от неразрешимых проблем. Делается это с надрывом, но когда не перебарщивали? Розанов, за год до революции 17-го года, до станции с символическим названием «Дно», спрашивал (это накануне кровавой катастрофы Гражданской, посреди сотен тысяч убитых на фронтах Первой Мировой): «Что делать?». С грохотом рушащегося поезда знаменитый публицист отвечал: «Летом чистить ягоду, варить варенье. Зимой - пить чай с этим вареньем». Бывают времена, когда для обычного дела (сварить варенье) требуется немалая смелость. Оркестр на тонущем «Титанике» - неужели забыли? Напился Василий Васильевич чайку, а через год, в Сергиевом Посаде, умер с голода. Музыканты с уходящего в пучину лайнера погибли. Скоростного движения, вроде, нет, но чудовищно напряжение, дающее импульс разворачивающейся гонке истории. И скорость набираем, и напряжение копим. Молодежь - в бессмысленном ускорении, старость - в разрушительном напряжении. Итог: стремительно (опять спешка!) вымираем, освобождая для китайцев байкальскую тайгу, для арабов и негров сливая «славное море».
С язычеством - неаккуратно. Торопимся с православием. Сознание киевского общинника не пропиталось сказкой о Христе, в сердцах жарко бушевало солнце - отдали христианскую реформу на откуп князю, его дружине и писарям (Кирилл с Мефодием не зря трудились, духовно отвоевывали у Перуна обширные территории). Алфавит - оружие страшнее ракеты СС-20.
Продвигаюсь среди Полянских домиков. Трет меня жернов неба, крошит наждаком бледной улицы. Но - жив бродяга, хоть и с тяжелой головой. Небо - киноаппарат, земная дорога - пленка. Городской экран считывает с целлулоида церкви, дома, дворы. Нет сквериков. Отсутствуют кустарники и деревья. Превратились в прах. Почему Дон-Кихот совершал героически бессмысленный акт против ветряных мельниц? Мог бы атаковать стог сена. Оттого, что мельница вращается. А мы пьем сок «Сады Придонья». Стремительно несется улица Полянка, хотя на ней, в воскресный день, нет ни одного автомобиля, ни одного перехода.
У Сокурова лента бежит, кажется пустой. На самом деле, на экране разгорается закат. А в «Фаусте» быстро скользит мысль безобразного черта. Европа уничтожала язычество основательно. Готика - копье христианства против мельницы язычества. Мы собственного идолопоклонства не пережили (Сталин), так еще насобирали вокруг почти двести народов-фетишистов, тотемистов, анималистов. Всем помогаем. Наши братья – родня по язычеству. Мы, в идолопоклонстве, семья им. Венгры не ужились с татарами. Мы – ничего, живем. И Орду пережили. И сейчас сосуществуем. Они веками пьют кумыс, мы - квас. Время пришло нехорошее - время подлецов. Своим - не свои. Молодежь живет среди безразличия, сволочизма, хамства. Это раз. Второе: семья-то, как социальный институт, гниет. Сгнила почти. И они сами себе чужие. Рады бы в рай, да грехи не пускают. Я, например, сам себе «производитель» противоречий.
Красно-белая церковь. Стены увешаны (как на 1-е мая) плакатами с куличами и яйцами. От вида прекрасного творения во рту становится пряно. Читаю: «Церковь Святого Григория Неокесарийского». Странно. Привыкли к зданиям, возведенным в честь Успения Божьей матери. Здесь же иностранец Егорий. Вхожу сквозь железные ворота в темные сени.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 146

У женщин - периодами. Прочтет, услышит: сало вредно - и не дает его покушать. Или коровье масло. Соль. Сахар. Чем провинилось сальце с черным хлебом, с луком! Мама вступила в борьбу с канцерогенами. Рак случается. Жареные пирожки, беляши, чебоди - повышенное содержание канцерогенов. Уж если выпечка, то печеная, не приготовленная на раскаленном масле. Без жареного не могу - бабулины беляши не позволяют. Два компонента: голоден - пирожок с ливером, хочешь побаловать пищеварительный механизм - с яблоками, повидлом, на худой конец - сладкий творожок.
В кинотеатре сильнее всех запахов - из пончиковой. При советской власти горячее колечко, обсыпанное сладкой пудрой, в среднем стоило четыре копейки. Двадцать копеек - на выпечку и одиннадцать - стакан кофе с молоком, сладкий - завтрак. В Ленинграде, в первый год работы дворником, мой завтрак - после трех часов тяжелой работы. Продукт - не только вкус, но и воспоминания. По первому разу сильный наркотик (не потребил - сдох) - еда, либо пошла, либо нет. Жареные беляши с первого разу - по кайфу. Позже - немудреные пончики. В «Пике» пончик - четыре рубля, а проезд в метро - около пятидесяти. И зачем? Что творят глупые людишки! Пять копеек метро, три - трамвай, четыре - троллейбус. Килограмм черного хлеба (без добавок) - восемнадцать копеек. Что плохого? Кому не нравилось? Гайдару с Чубайсом? Не удержался - взял в бумажный пакет пять горячих кругляшков, въедливо требовал от вялой толстухи за прилавком побольше сахарной пудры. Как вкусно! А жареные пирожки с капустой и яйцом не принял организм. Такое же состояние неприятия вызывает табак (а еще запах изо рта женщины, курившей вечером и спавшей вместе с тобой). Писаная красавица, но табачная вонь «обрубает» все и сразу.
Мама хотела выработать стойкое отвращение к жареному. Но бабулины беляшики одолеть не смогла. А стойкость к тому, что не по душе, - воспитала.
Перед фильмом дают десятиминутную рекламу, а свет приглушают наполовину. 3D. М. и В. уже высосали полбанки пива «Охота». Деликатно шелестят чипсами. Натянули очки для получения стереоэффекта. Система звука «Dolby». Последнее слово техники. Перепонки «рвет» мягко и, давя плотно, не «рвут». Плаваешь в нездоровом соку звучания. Как «Виагра» - сердцу вред, а члену - нет. И только после окончания показа ощущаешь, как утомилось ухо.
Ребята мои - красавцы. В черных очках, в полутьме, вовсе неотразимы. Прошу М.: «Поверти головой туда-сюда, сделаю съемку. Стареешь, а в тени - неплохо. Пусть в записи останешься эффектным». Бегут титры «Лукас-фильма»: «Ну, что, отравимся видеоканцерогеном, потратим два часа экранного времени на чушь?» М., хлебнув пивка: «Я не за смыслом, его здесь нет. Я - за спецэффектами. Из экранных глубин «вытаскивают» фабрику по производству презервативов». В.: «Но ведь нравится, особенно подросткам. Они же несут в кинотеатры денежку, а не родители. Раньше – предки в кино ходили. Теперь - их дети. Сопутствующие товары, видео, реклама. Дорогие презервативы». Я: «Резинка не только дорогая, но промытая, вновь использованная. Голливуд. Пусть французы снимают фильмы. А немцы помогают. В Америке «делают» кино. Мэйнстрим. Продукция противна. Говорят же - канцероген, но мы-то жрем и жрем. И не краснеем». М.: «Говорю же: интересуюсь уровнем фабричного кинопроизводства, а также художественными элементами, вокруг которых лепят убожество». В.: «Делают, кто что умеет. Немцы поставляют на рынок автомобили, корейцы - телевизоры, китайцы - гениальные способы промышленного грабежа, мы - двигатели к ракетам, а в Голливуде клепают, выбиваясь из сил, эффекты. На фабрике главный - бухгалтер. В Голливуде - продюсер, чующий немудреные запросы толпы…».
Зал - неполон. На нас начали шикать, чтобы заткнулись. «Побежала» дорожка из текста. Путаная история взаимоотношений космических захватчиков и межгалактических повстанцев. Благородные принцессы. Вселенские парламенты и советы. Наивные герои. Негодяи. Жулики. Притоны в глухих углах.
С восьмидесятых годов прошлого века, когда появились видюшники «BM-12», помню Люка Скайвокера, дурака Чубаку, капитана Соло, уродливого коротышку-старика, несшего чушь про обладание силой, и эффектного «падшего ангела» Лорда Ван Дер Вейдера. То, что передо мной на экране сейчас, - практически незнакомо.
У меня в рюкзаке яблоки. Со скуки сгрыз одно, второе. А ведь когда снималась эта несуразица, появились выдающиеся фильмы («Пролетая над гнездом кукушки»). Ползет шепоток разочарования: «А где же Люк и его папа?» Когда в нескольких эпизодах мелькнул Дер Вейдер со знаменитым лазерным мечом, пронесся вздох облегчения: «Ну, наконец! Вот и Дартуша объявился». В последних кадрах киномесива оказалось, что и старый Люк жив и проживает в убогой хижине на краю океана.

Заметки на ходу (часть 400)

Питер въедался памятью кожи и мускулов: здесь каждый день ходил Владимир Сергеевич Соловьев – длинноволосый, седой, прекрасный. Свистели снаряды, падали бомбы. Дом, в котором умирала Таня Савичева. Мне посчастливилось не просто пробежаться легкомысленным туристом по этим местам. Прильнул к этим улицам телом – всеми клеточками, всем потом, физическим напряжением.
Collapse )

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 121

Глядя на человека в шляпе, видел его и за маленьким бюро, перепачканного чернилами, грызущего ногти: «Художник в земле снегов, художник в стране финнов, где все мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно! Как часто питает в себе истинный талант, и, если бы только дунул на него свежий воздух Италии, он бы, верно, развился так же вольно, широко и ярко, как растение, которое выносят, наконец, из комнаты на чистый воздух». Стремится ли финн в Италию? В тех краях есть немцы, французы, китайцы, но финнов во Флоренции маловато. Расселились вокруг Гельсингфорса - и сидят. Чуть у русских появились денежки - сразу в Италию. «Испанцев» маловато. Море, теплый климат, древние памятники и у них имеются.
Хороша сегодня погода в Питере - морозец, одолевший бледное солнышко. Ни ветерка, и лишь тусклое сияние изморози на крышах. На мне термобелье, байковая рубаха, шерстяной пуловер (то ли из собачьей, толи из овечьей шерсти), поролоновая куртка на пуху фирмы «Reebok». Особенно радует кожаная шапка с каракулем. Любимые зимние ботинки. У Гоголя с Соловьевым такой обувки не было. Один отъехал в Италию, другой - в африканскую пустыню. «Мы, сынок, - умиротворенно мурлычу я, - гетеротрофы и автотрофами нам не бывать». - «Какие еще гетеротрофы? - вопрос от В.. - «А это существа, получающие энергию от потребления пищи и ее переработки. Автотрофы получают возможность жить за счет фотосинтеза. Как ни пытались соединить эти половинки, дальше фантазий дело не дошло. Нас и с насекомыми скрестить не удается. Бездельники-фантасты сюжеты для произведений берут из областей немыслимых. Вспомни Уму Турман из второй серии «Человека-паука» или же «Чужих» Ридли Скотта и Джеймса Кэмерона». Чтят Кафку. За что? Пошел по легкому пути бульварного фантазера. «Превращение», видите ли. С фотосинтетическими образованиями биологические существа соединить маловероятно».
Вышли на Аничков мост. Голый дядька в четырех позициях укрощает лошадь. Колбаса из конины твердая, как дерево, но, если ее нарезать тонкими лепестками острым ножом, а потом кусочек сосать, словно карамельку. Вкусно. Желтоватые жиринки. Перемолотое зерно. Хлеб. Чеснок и репчатый лук. Соединить с автотрофами нельзя (выдумки про Чипполино и Буратино не в счет), а вот поедать свежий огурчик с соличкой приятно. Человек, несмотря на открытие гениального Дарвина, понимает: все гетеротрофы связаны на молекулярном и клеточном уровне. Человек чаще других потребляет биологические организмы (родню). Жрет даже насекомых, а о земноводных и говорить нечего. Не ел черепахового супа, а не отказался бы. Размышляю о Леонардо и Филонове. Думать о полученных впечатлениях сытым приятнее, чем с голодухи.
Шел Николай Васильевич по Невскому проспекту, раздумывал о несовместимости идеала (в упрощенном виде - идеи) и действительности. И Маркс, любивший винцо и черную икру, думал о том же. Никак не выходила Германия. Сначала за нее побороться необходимо. На индивидуальном уровне, хоть как-то, гармонизировать не человека и природу, а то, что успел сотворить человек, получилось лишь у Микеланджело Буонаротти и (частично) у Леонардо да Винчи. Живопись флорентийца была, словно скульптура (валер поддался Микеланджело даже на уровне фрескового изображения). Не всякая статуя у мастера получалась живописной. В усыпальнице Папы Римского Юлия второго фигуры Матфея, Атланта, раба недоделаны. На две трети скрыты в мраморе, как бы «выходят» из глыбы. Челлини подобного не позволил бы. Доделал до конца, отшлифовал бы каждую деталь. А тут - времени у мастера не хватило? Или в «Пьете» Иосиф Аримафейский одним плечом так и остался «растворенным» в мраморе. Когда смотрел Рембрандта - дошло. У живописца персонажи появляются из густой, янтарной тьмы. Мог бы написать светлое - не стал. У Леонардо - «сфумато». У Микеланджело живописную роль оттенков выполняет недообработанный мрамор. Соединение скульптурного и живописного у Буонаротти - первый уровень. Но он спроектировал и частично возвел храм Святого Петра. Создал для него скульптуры, фрески. Дальше - расписал Капеллу с энциклопедической полнотой (все о человеке и боге). Воплотил в жизнь платоновский эйдос знания. К тому же, был великолепным поэтом и эссеистом. Леонардо рисовал, изобретал машины, исследовал человеческое тело, а от конструкции скелетов животных позаимствовал устройство технических приспособлений. А вот храмов не строил. Непоседа был.