Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Питер. 2 - 7 мая 2017. 101

Асфальт сух, и шины многочисленных автомобилей не шипят, как в дождь, а шепчут. Отчетливое шарканье подошв. Обещал М. приехать в мастерскую на Песочную набережную. Место чудесное. Из высокого окна виден парк на другой стороне одного из Невских рукавов. Протока не так широка, но ощущается грозная близость основного русла. Между голых деревьев выглядывают крыши дореволюционных вилл и шпили миниатюрных дворцов. Так в девятнадцатом веке устраивали за хорошие деньги дачи. Теперь в глубине почти леса, иссеченного автомобильными дорогами, спрятался нехилый поселок судей Конституционного суда России. Станция «Гостиный двор». Еду до «Петроградской». Тоннель глубок. Пробит под Невой. Как умудрились - одному Богу известно. Шуму помпезного не было. Тогда показывали ряды бесчисленных «Кировцев», стоящие на стапелях корабли, конвейеры часового завода «Чайка», ткацкие станки фабрики «Красная нить».
Еду в вагоне, вспоминаю: мы с Б. везем сквозь распахнутые ворота грохочущего цеха каталки. Они наполнены колотым магнезитом. Во дворе гул котельной. Молоденькие девчата (весьма и весьма!) в легких серых халатиках (беленькие ножки мелькают в разрезе заманчиво): в цехе, несмотря на рассеиваемую водяную пыль, жарко. Ткачихи почти раздеты, только головы плотно закутаны платками, чтобы машина не затянула волосы. Распаренные, курят во время перерыва. Б. любил беседовать с полураздетыми - о житье-бытье, о зарплате, жилищах. Входил в доверие легко, искренне всем интересовался, имел теплый прием. Я же загружал мусор в железные ящики, стоящие на электрокарах. Эти машины ночью ставили на подзарядку, чтобы к утру можно было перемещать грузы. У машины две рукоятки, управление элементарно. Мне доставляло удовольствие носиться, встав на приступок электромашины, по заводским дворам. В нашу задачу входила не только ломка полов (он скрадывал вибрацию), но и заливка, разравнивание нового слоя магнезита. Были молоды (как и разбитные мотальщицы-вязальщицы), сил много. На верхнем этаже, под небесами, располагалась столовая. Профсоюз доплачивал за питание. За двадцать копеек - борщ, гороховый суп с мясом (куски большие). Картошка и котлета (огромная), стакан сметаны, кисель, компот. Хлеб, нарезанный огромными кусками, всегда белый, пшеничный. Наедались с Б. так, что трудно было возобновить работу. Б. требовалось минут пять перекурить с ткачихами. Мужиков на «Красной нити» - мало. Ткачих - уйма. Трудность - на безразмерный цех один мужской туалет. Женских же клозетов - множество. И все на одного человека. С Б. запирались в женских заведениях, сидели между кровавых тряпочек (импортного товара еще не было, обходились подручными средствами). В цехе работали месяца три, помогали устанавливать станины под новые румынские и итальянские прядильные агрегаты. Женщины привыкли, не сердились на нас, бегавших по нужде за двери под буквой «Ж».
На выходе из метро - алая кровь в воспоминаниях, кровь же черная, густая - на полотнах Верещагина. - «К чему бы это?» - размышлял я. Может, в цехе жара, и на туркестанских и индийских картинах Василия Васильевича - пекло? Находясь в неприятном «раздрае», вынырнул из-под брюха корпуса Дворца культуры им. Ленсовета. Рядом Ленинградский Дом моды и театр имени Андрея Миронова.
К мастерской брата подъехал В. от Тарасика. Пьем чай, рассматриваем широкий картон будущего полотна. Высказываю критические замечания. В. рассматривает этюд со своей, нарисованной, головой. Выходит, сын изображен как один из воинов свиты императора Константина. Выслушав разглагольствования о внешних и внутренних формах, М. задумчиво произносит: «Разные изображения могут дать одинаковый результат восприятия. И, наоборот. Все оттого, что внутренняя форма может иначе направить мысль». Требую объяснений. Дискуссия продолжается по дороге домой. Солнца уже не видно, но лучи клубятся золотой пылью на спокойной воде извилистой реки Карповки.

Мелочь, но приятно

Встреча с коллективом ООО «Хлебозавод» райпо Комсомольского района. Подарили объемную сумку мягких вкусных пряников. Ем. Испытываю удовольствие.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 75

Не любят несладких яблок. Вегетарианцы могут есть траву, и яблочки подбирают кисленькие. Мама, зная мою страсть к яблокам, припасает их много. Берешь и ешь без счета. Ограничивать себя не нужно. Маленькая свобода приносит благословенный отдых. Наевшись котлет, валюсь на кушетку. М. ставит видеодиск с записью поездки в Талнах. Улицы в глубоком снегу, местами пятиэтажки занесены до окон второго этажа. Домики окрашены желтым, оранжевым, зеленым. Полярная ночь «гасит» жизнеутверждающую окраску. Под фонарями трудятся бульдозеры, сгребают с дорог снежные завалы. М. говорит: «Снег там чистый. Холодно, и от этого он легкий, пушистый. Кажется, с деревянной лопатой можно быстро пробиться к окнам или к подъездам. Но, когда работает техника, убирает горы снега, то он не легче песка». На экране возникает помещение, забитое молодежью, напряженно слушающей рассказ брата. Тут М. и В. уснули, а я порезал на дольки второе яблоко средних размеров. Фрукт среднего качества: плод рассыпчатый, лишь слегка сладкий. После двух-трех движений челюстями продукт превращается в кашицу. Гораздо лучше упругость. Яблоко нужно пережевывать долго, и с каждым сжатием челюстей из фруктовых кусочков выжимается сладкий сок. Антоновские яблоки - желтые, большие, твердые - вот идеал фрукта для разделения его на дольки. Выключаю видеомагнитофон, перехожу на телевидение. Года два, как не видно рекламы логистической конторы под названием «Водовоз». Хитрая реклама пива: мол, предлагаем «Хайнекен», а в нем ноль процентов алкоголя. Но основа получаемых от рекламы денег - втюхивание лечебных препаратов и моющих средств. Во весь экран - унитаз, темный налет, ржавчина. Содружество мерзких микробов, подобно жителям Зеона, проводящим экстренный митинг. Но вот зеленая струя «Доместоса» прекращает дискуссии гадов, а сральник блестит чистотой. Жалко мозги из-за бесчисленного просмотра рекламы, а химия «Доместоса» омерзительна. Если раньше прекращал поедать яблоки при виде мультипликационной заразы, то теперь охота есть отпадает от чистящего вещества. Потом - «Лизолван» (снова способен жевать). Много появилось предложений для мужской потенции. Двое желают «заняться любовью». Им хотелось бы «откатать» программу, будто катаются на американских горках. Вместо этого на экране возникает ржавый желобок, с которого не хотят кататься малыши. Вот вам таблеточки - и грусть пропадет - «процесс» пройдет бурно. Препарат «Вука-вука». Презервативы с приятными запахами. Молодой человек кашляет, и от этого сотрясается многоэтажка. Толпа стучит в дверь больного. В группе присутствует блондинка. Вытаскивает упаковку лекарства «Бромгексин Берлин-Хими». Бухающему парню всовывают таблетки. В доме наступает покой. Прекращаю созерцать рекламу. Еще пол-яблока - и середина американского боевика со старым Кирком Дугласом. Вроде как бывший цэрэушный убийца завязал и живет с любимой молодой женой и сыном, а Кирк Дуглас - его тесть. Но вот в дело вступает зловредная корпорация «Красная гора», в Африке. Проводит изуверские опыты над несчастными неграми. Надо обезвредить «гору». А там жестокий руководитель. «Хрен с горы» помирать не хочет. Да и бывшие сослуживцы цэрэушника продались «горе». Со стороны еще китайцы - эти «мочат» всех подряд. Цэрэушника прикончила китаянка. Но, благодаря супертехнологиям, он воскрес, всего на 24 часа. Минут двадцать ждал рекламы. После нее всплывает название фильма. Доел яблоко. Сообщили название: «24 часа на жизнь». Досматривать эту чушь не стал. В начале третьего ночи отошел ко сну.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 73

На огороде - медный таз. Теща варит в нем варенье. Надраила, почистила, поставила сушиться на солнышке. Муравьи прознали, полезли на край. Увидев, поставил посудину нормально. Много муравьишек заметалось по раскаленному металлу. Лезут к краю, но он неопределим. Скатываются вниз. Вновь попытка - снова неудача. Стряхиваю «пленников» на землю. Выходим на улицу, как муравьи, скатываемся на дно медного таза - Сенной площади. Небо темное, в звездах. Бешено разгоняют тьму высокие фонари. Площадь ими раскалена, а не небесным светилом. Много народа, похожего на муравьиные стада, мечутся по дну. Бледная луна безучастна и будто бы встревожена: городское пространство, окруженное многоэтажными домами, всплывет по направлению к космической «скромнице», растворит сизое ядрышко в желтом истоке неистового свечения.
Фильм вызвал аппетит. Можно терпеть до дома, но хочется сладенького из ассоциаций с муравьями, чующими сладкое. Можно взять «Сникерс». Мимо пробегает парочка, одеты в блестящие куртки, шелестящие, как обертки из-под жареных картофельных лепестков. «Сникерс» - не наш, неизвестно, из чего сделан. За иностранщину платить? Жалко. Переходим на противоположную сторону площади. Круглосуточная аптека. Красный крест над входом еще ненормальнее, чем возбужденное сияние фонарей. Родилось чувство, через которое канализируется желание сладкого - гематоген. Он - в продаже. Тринадцать рублей плитка. Бумажная обертка с изображением довольного малыша. Тут же ем. Вкусно. Движение к дому тормозится. М. встречает знакомого художника и беседует с ним. Сообщает: ходили смотреть «Время первых». Знакомый заявляет: «Пропаганда. Уже было. И «совок» развалился». М.: «Так и православию тысяча лет. Никак не исчезнет». - «Ничто бесследно не теряется. У общества есть гены. В них все закладывается, - вступил в разговор. - Народы помнят жертвы, почитают мучеников. Протопоп Аввакум. Иван-Волк Курицин с братом, так называемые «жидовствующие». Сожгли их, а они не покаялись. Пугачев, когда его казнили, извинялся перед народом, благодарил его. Как-никак несколько лет десятки тысяч поддерживали, «пуганули» власть на десятилетия вперед. Так надо понимать экспедицию Беляева в шестьдесят пятом году. Жертва человека, воплощавшая жертвенность всей страны. Ракета может сжечь человечка, если случится авария. Об этом знал Гагарин. Знали Леонов, Беляеву - все. Иван-Волк взошел на костер. Космонавты восходят на вероятные костры. Есть нечто языческое». Знакомый М. хмыкнул, начал утверждать про растранжиривания скудных запасов. Он с матерью трудно жил: коммуналка, горячей воды нет, зарплата - девяносто рублей. Лучше бы автомобилей для людей понаделали, как в Америке. Там и ракеты, и автомобили. Дремучестью субъекта был сражен наповал. Расстались: «Он бы еще добавил, зачем Гитлера победили. Жили бы при немцах, пиво и колбасу потребляли бы. Тебе, М., опасно общаться с подобными неандертальцами, станешь таким же глупым», - бурчал я. - «Рисует он неплохо. Талант есть», - парировал брат. В. вступился за отца: «Если человек желает Гитлера, он не может талантливо что-нибудь делать. Пейзажи пишет - осины, березки. Неискренне и фальшиво. Не любит, на самом деле, природу. Такие рассуждальщики сами в целлофановых кукол превращаются». Взбодрившись, продолжаю: «Видишь аптеку? За таких «друзей» должен купить нам с В. по упаковке гематогена. Необходимо забить сладким горькие впечатления от встречи». М. заходит в аптеку, берет гематоген. И для себя. Только начали уплетать - шумная группа девиц. Окружили М., который поспешно спрятал пластинку сладкой сушеной крови в карман. Верещат: «Михаил Юрьевич! Спасибо вам. Хорошо предмет знаете. Ждем - не дождемся ваших завтрашних занятий. Будете?» М.: «Уже двенадцать доходит…». Не дает закончить В., буквально «врывается» в поток словословий: «Девушки! Ночь уже. Тут иные навыки нужны. Я неплохо подкован в ночных знаниях про разные предметы. Могу продемонстрировать». Девушки недоуменно замолкли, уставились на знатока: «Михаил Юрьевич! А это кто?» - «Мой племянник. А рядом - мой брат, его отец. Мы в кино ходили. Не ходите, деньги не тратьте. Такие фильмы по телевизору, по центральным каналам, быстро после премьеры воспроизводят».

Питер. 2 - 7 мая 2017. 51

Вялый ужас Комаровского погоста сменился безумством городского карнавала. Ленинград, на Невском, никогда не спит. Почему-то мороженое с лотков на колесиках там продают славяне. Азиаты - ближе к огню, сильным запахам. Кусочками сладкого льда снабжают зевак тетки, в чем-то теплом, толстом. Нам с В. - в кафе «Север». Продавщицам мороженого спешить некуда. В бензиновом облаке греются высокие дома. В городском перегаре тычет грамоткой бронзовый Кутузов, воздвигнутый перед Казаковской колоннадой. Выхлопное облако греет, колеблется, исчезает, вновь уплотняется. Воспалены белые шишки фонарей. Лица у мороженщиц бледные и, не верящие в северную майскую теплынь, они укутаны в китайские пуховики. Освещенные витрины магазинов, кафешек, забегаловок в сумерках вылезают неоновыми квадратами на тротуары, и по ним шаркает толпа.
Взяли торт «Киевский». Даже в 27-ом автобусе от лакомства исходит плотный дух свежесваренного кофе. Женщина в белом пуховике, склонив набок голову, разглядывает меня, лелеющего на коленях коробку с тортом. Напоминает актрису Пилецкую из кинофильма Калатозова пятидесятого года «Заговор обреченных». Американская тварь, жадная до сенсации и плетущая интриги. Там у нее конкретный объект - красавец Дружников, изображающий левого социал-демократа. Я - не Дружников, зубы гниловаты. Оттого непонятно внимание странной дамы. И - в ответ, уперся взглядом в пассажирку. Держусь. А дамочка начинает гипнотизировать медленно расползающейся по лицу ядовитой улыбкой. Наклоняюсь к гражданке: «Мы знакомы?» - и продолжаю сверлить соседку свиными своими глазками. Дама дергает ногами (голубые джинсы обтягивают тонкие ноги), неприлично раздвигая их. «Все мы знакомы», - томно мурлычет пассажирка и снова схлопывает и раздвигает колени. В. безразлично смотрит на телодвижения, нисколько не удивленный. Он достаточно прожил в Ленинграде один, танцевал по эстрадам ночных клубов. «Красотки» подобного пошиба ему известны. Женская голова склонена, улыбка становится вызывающей. Чуть-чуть - и из уголка рта выползет струйка слюны, такой же тягучей, как улыбка. Надоело.
Если на Невском не работают мороженщиками азиаты, то негров-зазывал все больше. Беспрерывно суют рекламные листочки. Не мусорю, сую в карманы куртки. Храню в архиве, как память. За сегодняшний день рекламы набрал достаточно. Уже в Репино сунули информашку о кафе «Пенаты» (рядом с усадьбой художника). Здание обширное, раза в три больше скромного жилища Ильи Ефимовича. Завлекают на свадьбы, юбилеи, корпоративы. Большой зал может вместить 120 гостей. Мясное, рыбное меню. Винище и водяра. Не супчики из полевых трав. На Черной речке получил информацию о концерте Юлии Славянской в Александро-Невской Лавре (к празднику Победы), а также радостную весть от Музея современного искусства «Эрарта» (М. называет ее «уретрой»). «Современщики» возвещают: «Алика Орлова. Концерт. Спонсор - «Альфа-Банк». Там же: Александр Невзоров с рассказом, как Россия ищет ад, «Маша и Медведи», Дмитрий Губин, Роман Виктюк, а также Вассерман и Шнуров с неким творческим вечером. Мудро. Сделали из «Эрарты» террариум, как, в свое время, рок-клуб на Рубинштейна, и запустили туда каждой твари по паре. Буклет о мероприятии «День еврейской книги». А магазин саксофонов «Саксхолдор»! Красочно напечатанный призыв посетить сеть кинотеатров «Пик» и поглощать огромные ведерки попкорна. Сбив рекламки в стопочку, заявляю: «Знакомы мы не все и не со всеми. Вот, полюбуйтесь!» - сую рекламки в руки потертой Шахерезаде. Магнитофон вещает: «Проспект Римского-Корсакова». Не дав женщине опомниться, выскакиваем с В. в пустынную прохладу проспекта.

Грушевое варенье

Простота и простор, высота и паренье –
Вот обман для телес, что жирком налились.
Дух хромой жидковат, любит сладость варенья,
Что сварила из груш непутевая жизнь.

Если что, то учти: плод катился свободно,
Пообмялись бока, в темных пятнах лежат.
Собирать их в тазы лишь с похмелья угодно,
В тех тазах, на огне, груши грустно шкворчат.

Сахар, словно песок, - желтоваты крупицы,
Если сунуть в костер, станет черен, тягуч,
Жженки много сожрешь, и растают границы
Глотки красной, без дна, вот тогда не канюч.

Извертевшись в саду, ветер ветки лохматит,
Урожай оборвав, листья палые жжет.
Кровью черной схаркнув, испугаешься: «Хватит!
Пусть тяжелый дымок к медным чанам зовет».

С закоптелых корчаг, где отбулькало сладко,
Пенка – точно тебе, больше съесть не дадут.
Пусть в тазу не свежак, прихлебая повадка –
Накипь нежно слизать – это кайф, а не труд.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 4

Боковые места не заняты. В Арзамасе, с шумом, с запахами рабочей одежды, ввалились двое: небритый мужик, в брезентовой куртке с капюшоном. Лицо скуластое. Запах машинного масла, сена, чуть-чуть навоза наполнил пространство. Не сняв брезентухи, мужик нервно шарит по карманам выцветшего рюкзака: «Черт! Курева не нахожу. Думал - здесь. В ларьке дешевого не было. Не американские же курить!» - ворчал селянин, шустро пробегая грубыми пальцами по дальним уголкам брезентового мешка. Женщина, видимо, жена, с плоским лицом, с малюсенькой носопыркой, презрительно оглядывает спутника, цедит сквозь зубы: «Курева ему. Сейчас в вагонах запрещено. Искурился весь. Ничего, потерпишь!» Мятая пачка сигарет «Петр I» отыскалась. Мужчина успокоился, скинул резиновые сапоги. На шерстяные носки надел резиновые же шлепанцы. Плосколицая сняла вязаную шапку красного цвета, стянула дождевик, стала рыться в целлофановом мешке. Появились два соленых огурца, пакетики мясного бульона, булочки, сосиски, вареные яйца, половина большого пирога с капустой. Вернулся пахнущий кислым никотином куряка, удовлетворенно чешет черную щетину на подбородке. Послали за кипятком. Принес. Кинули бульонные кубики. Хрустнули огурцы. На женщине оказалась плотная юбка в клетку и ветровка кислотно-зеленого цвета с надписью на английском: «Лос-Анджелес. Дельфинарий». Из блеклых, застиранных, вод выпрыгивает мультяшный дельфин, также потускневший от многочисленных стирок: «Ой! - вскрикивает баба. - Пролила!» Несколько капель жирного бульона попадают на веселого обитателя морей. Не прожевав кусок пирога, дядька пытается мычать: «А ты, Аня, солью, солью скорее!» С верхней полки за возней обедающих внимательно наблюдает лохматый поэт. Баба Аня взгляд замечает, приглашает всех нас попробовать пирога с капустой. Женщины (и я) из нашего отсека отказываемся. Лохматый же резво соскакивает, присоединяется к трапезе, подставляя под шмат пирога ладонь, чтобы капуста на все еще отдающий хлоркой пол не падала.
Когда совсем стемнело, неожиданно посыпал мелкий дождь. Вагонное стекло покрылось капельками. Поезд тащился ни шатко, ни валко, их не сдувало, создавалось впечатление «гусиной кожи» продрогшего человека. Станция. Всего две минуты стоянки. Мокрый асфальт, лужицы под ударами капель слегка подергиваются. Соседи и лохматый едят долго, с удовольствием. Баба Аня приговаривает: «Сама пекла, ешьте-ешьте». От удовольствия лицо становится более плоским. Неуютно от нарастающих противоречий. «Образ» станции - черный, мокрый полустанок, пакгаузы под серым шифером. Вдруг - главное здание, обитое белым сайдингом. Гораздо лучше смотрелось бы без него. Тогда возник бы образный ряд Саврасова - Левитана - Васильева. Получается: в бессмертном пейзаже «Грачи прилетели» пробили дырку, заклеили куском белой бумаги. Вспоминаю свадьбы, на которых редко, но бываю. Невесты научились надевать пышное, белое, кринолинистое. Но гости - дяди Пети, тети Мани, подружки невесты, товарищи жениха - ужас! Свидетельница умудрилась надеть переливающееся черное платье с блестками. Надо-то бледно-голубой, бледно-розовый окрас. Скромнее невестиных кринолинов, но с намеком: «Я - будущая невеста». Парубки же, в тоненьких пиджачках, брючках, плотно облегающих ляжки, омерзительны. Дядьки-тетки нахватали тряпья в Секонд-хенде, напялили. Бывает: невеста - в белом, женская половина гостей - в черном или пронзительно красном. Сам хожу в лохмотьях. Лень разбираться с намеками в туалете (встречают по одежке). Смерть оденет всех одинаково. Если язык одежды - это способ общения сигналами, так или иначе, прикрытой печати - вот вам красная шапка и выцветшее морское млекопитающее.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 3

Багажа стало много. Высохшая возлюбленная Сережи натащила мешков, баулов. Всунулся лохматый угрюмый мужик. В галстуке еще один. На лацкане пиджака Георгиевская ленточка, пристегнутая блестящим значком, в виде пасхального яичка. Лысина, веселое лицо - розовое. Бодро восклицает: «Вот, Сашка, тебе компашка! Взял баульчик, поставил на стульчик». Мне неудобно, ноги прижаты сумками к стенке. Дурак этот, с прибаутками. Лохматый дернул плечом, стал мрачнее, на приколы ленточно-яичного не ответил. Тот брызжет слюной от радости, подначивает: «Давай-давай!» - «Типичный безмозглый, к тому же, наглый гад. Каша в голове - ленточка Победы, с пасхальными причиндалами, - размышляю я. - Типичный фрукт, подвергшийся облучению оглупляющей пропаганды». Лохматый схватился за самую большую сумку. Присел. Крякнул. Издал неприличный звук (клоун с яйцом взорвался смехом). Тощая запричитала: «Ой-ой! Естаежно!». Руки лохматого подогнулись. Сумку повело на бабку в галошах. Та молодо, пронзительно (не ожидал от апайки) завизжала. Будто кто-то полез болезной в бюстгальтер, в котором запрятаны деньги. Ленточный мужик перестал ржать, бросился на подмогу. - «Ой-е-ей, бл…дь, что ж такое!» Круглое лицо помощника налилось пунцом. - «Вот взял бы, идиота, удар», - зло раскинул я мозгами. Прискакала совсем уж жухлая, опухшая проводница в сером халате: «Мужики, вы чего? Держите, черти, держите!» - призывает, как командир на артиллерийском редуте. Закуток наполнился заупокойным духом хлора. Вспомнились химические атаки, противогазы. У проводницы мокрые руки, не кончила мыть полы, отсюда - химия. Вовремя. Нечаянный «выхлоп» лохматого отравил бы пассажиров. Стон, рык, снова стон. Наконец, неподъемный груз на багажном «этаже». Дальше - легче. Баулы поменьше. Безгрудая верещит: «За перегруз уплачено!» Лысый отскочил от лохматого. Пунцовость быстро сползает, рожа становится мертвенно бледной. Уже не ржет, озабоченно произносит: «Бог не микишка, как еб…т, так шишка». Проводница скорбно оглядывает верхние полки. Вздыхает: «Не сорвались бы с петель. Килограмм по сто с каждого края. Устала я. Ходят. Таскают хлам, будто война. Побольше затолкнуть хотят. Уйду с Нового года. Семь лет на пенсии, а все работаю. Денег нет. И сил не осталось нужники чистить. Уйду. Протяну на пенсию».
Поезд бежит не быстро, плавно покачивается. Бесконечные холмы, перелески. Высажен вдоль дороги корявый американский клен. И снова - снег на склонах земных трещин. За Нижним - песчаные холмики, обрывы подбираются к дороге, а сверху - редкие невысокие сосны. Весеннее солнце облизывает стволы, удаляет пыль с сосновой позолоты, зелени. Кое-где - болотца. Сухой багульник. На полянках листья ландышей без цветов-колокольчиков, вперемешку с душицей, клевером. Развалины. Страшные скелеты (как у динозавров) заброшенных цехов предприятий. Человечья тля сожрала кирпич. Остались бетонные столбы, ржавая арматура. Химические монстры Дзержинска. Стальные баллоны высотой с десятиэтажный дом, опутанные трубами- сухожилиями. Остатки серебряной краски, как острова в море ржавчины.
Лохматый забился на верхнюю полку, под тяжелые баулы. Сорвется с петель полочка - от башки ничего не останется. В ответ на предчувствия попутчик свешивается и, глядя на меня в упор, торжественно провозглашает: «Ведь я же поэт, а не носильщик» (обидно за испорченный дух). Мне до этого дела нет, но, озлившись: «А я ассенизатор». Новоявленный стихотворец отворачивается, глухо ворча. Женщина без бюста вновь мучает Сережу. Рассказывает «провальными» словами, как героически боролась с неподъемным грузом. Если Сергей не встретит - швах. Старуха в калошах, не отойдя от переживаний, спустила платок на плечи, седые волосы растрепались. Шевелит губами. С трудом разбираю: «Господи, спаси и…».
Пристанционные домишки обиты сайдингом. Среди нижегородского разгрома выглядят сносно. Полустанки получили иностранные обозначения. Было «Ермолино», теперь: «Ermolino station».
Солнце западает за горизонт. Золотистые облачка остановились в бледной голубизне. А сосенки бегут. Впечатление, что поезд, вверх ногами, едет по земному, утратившему твердь. Деревья, поля, поселки, города проносятся над твердью, истинно бледно-голубым небом, иссеченным белыми дюнами облаков.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 66

Ледяной душ привел в адекватное состояние. Голова не просохла, спешу на завтрак. В административном отсеке - народ. Регистрируются. Всюду флаги. Молодые люди весьма расплывчатого возраста указывают и показывают. Налево коридор, ведущий к столовой. Правая стена - сплошное стекло от пола до потолка. Сверху прикрыто тяжелыми складками портьер кремового цвета. Низкие столики, белые кожаные кресла, диваны. Между - экзотические растения, но, вроде, не пальмы. Листья узкие, длинные, как кинжалы, раскинутые веером. Группки делегатов. Женщина, громко: «Я в первый раз - да в заведении Управления делами президента. Все овальное, мягкое - очень недурно в Управлении…». Мужчина, баском: «Майя! Все бы тебе круглое, мягкое… И сама ты…». Окончания не расслышал, но смеялись громко.
В столовой, на пустой эстраде, черные колонки «Тесла». Из колонок тихонько доносятся «Песняры» - «И только надпись «Вероника», и только надпись «Вероника»…». Набор блюд ограничен, не шведский стол, но из трех предлагаемых вариантов (свинина, курятина, сосиски) беру свинину с макаронами и подливкой, блины со сгущенкой. Много «капучино» - три чашки, отваливаюсь от стола сытым. До начала заседания есть время, решаю прогуляться до усадьбы прежних хозяев - князей Кутайсовых. Сквозь редкий сосняк подхожу к бревенчатому сооружению. Детский центр. Вывеска: «Приходи скорей в наш дом, будет весело нам в нем». На втором этаже - резной балкончик, а крыльцо - размером с большую веранду. На песке - дорожки, карусели и качели. Аллея, ведущая к зданию усадьбы - как шахматная доска. Только вместо черных клеточек - розовые квадратики плитки. Между деревьями, кое-где, не растаявшие сугробы. Звонкое чириканье пташек, но это не воробьи. Звуки солидные, звонкие. Воробьи именно суетливо, по-базарному, чирикают. Не серьезно. Уровень жалейки и деревянной дудочки. А здесь - будто флейты-пикколо - неспешно, гладко. Щебечут птахи.
У Паустовского, в рассказе «Снег», в березнячке каркают вороны, а снег валит крупный, мокрый. Вода в речушке парит в декабре. Писатели охотно повествуют о солнце. Не забывают о луне и облаках. Гораздо меньше - о снеге. Но пять месяцев в году ходим по снегу. Он валит на нас и на наши дома сверху, в момент меняет пейзаж, закрывает небо. Снежные люди, и справедливо, что снежное царство достает и летом. Задували в январе, редкие, но сильные метели. Мороз снова. Потом промозглая сырость, когда снег все еще валяется, обметанный черным налетом. Уже конец апреля, но чувствуется, кто в нашей погоде хозяйничает. Будет холодно и в мае, и в июне. Тепло поползет неожиданно, раскаленное, лишь во второй половине июля, в августе. Долго будет сопротивляться снежку и в октябре с ноябрем.
Пустой фонтан, обложенный голубой плиткой. Справа - овраг. На левом склоне - проплешина толстого сугроба на желтых, истлевших листьях. В будке, с которой начинается длинный, обшитый деревом, желоб, сыро, пахнет гниловатым деревом. Натянуты толстые канаты, за которые цепляются катающиеся, чтобы подняться со дна глубокой ложбины. Вбита в землю рельса. К ней приделан мощный электромотор и кольцо, через которое перекинут канат. По парку - выматывающее душу гудение. Выхожу на бригаду рабочих, которые длинными хоботками (мотор надет, как ранец, на спину) отсасывают с аллей и обочин мокрую листву. Тарахтит трактор с тележкой. Две тетки, в серых халатах, вываливают в тележку собранную прель из мешков. Положив голову на руль, дремлет тракторист. Его усыпил тяжелый талый снег.
Снова детская площадка. Здесь в прошлый раз качался на качелях. Основная аллея сопровождается множеством узких дорожек, одетых в плитку. На изгибах - лавочки. Закрытый ресторан. Пустые столики. Вот и круглая клумба с бюстом молодого генерала от артиллерии Кутайсова, погибшего в 1812 году. Щебет лесных птах все гуще, все пронзительнее.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 35

Очнулся. Маленькая девочка тыкала в лицо желтым шариком. Мать, стоя у двери вертолета, встревожено говорила: «Не трогай дядю. Отойди». С опаской поглядывает на меня: вдруг пьяный, очнусь, могу девчушку смести неаккуратно. Ракурс изменился. Видно, что за земноводным ящером Геной возвышается игривая группа бронзовых ангелочков. Взялись за руки, весело кружатся. Пляска происходит в плоской чаше. Широкая лестница волочит белый мрамор ступеней на следующий этаж. На противоположной стороне такая же чаша и тоже трое развеселых мальчишек. Девочка прячет за спиной шарик, с вызовом говорит маме: «Не дам». Горько отвечаю: «Пусть будет твой шарик. Мне - не нужно». Вздохнул, вылез в зал. Увидев, что осталась одна, малышка, как маленький мотор, начала тарахтеть и канючить. Мамаша, увидев, что я выбрался из тесного салона, юркнула к дочке. За ней - два пацаненка: «Мама, мама! Мы с тобой. Тоже хотим!» Мамаша втягивает будущих авиаторов внутрь салона. И мать, и братья настоятельно упрашивают девочку успокоиться. Напрасно. Послышался мощный для маленького тельца плач. Мне нравятся вертолетные лопасти. Когда машина на земле, они, мощные и длинные, красиво изогнуты. Сильные степные травинки, которые ветер пригнул, но не переломил. Под бурные девчачьи рыдания лопасти опали еще сильнее. Почитаю это изделие больше, чем компьютер. Какой великолепный сплав использован для достижения супергибкости! Совершенство редкого рукотворного произведения достигает красоты поэтической рифмы, Бетховенской «Лунной сонаты».
Вздохнув, пробираюсь к отделу моделей. В начале семидесятых прошлого века клеящиеся модели были патриотичны: «Варяг», «Потемкин», «Аврора», истребители ЯК-3, танк Т-34. Сегодня - гитлеровские образцы техники, убивавшей наших солдат, мирных жителей. Клеит мальчонка танк «Тигр» и через тактильные ощущения впускает в душу броневую мощь европейских варваров. Когда начнутся настоящие боевые действия, и «Тигр» («Леопард») попрет на наш окоп, дух будет на ¾ разоружен.
На выходе юноша (по виду - студент) сует рекламку: «Бары гриль шашлыков». Десерт в подарок, - оповещает листочек. Есть еще подарки: блюда с названием «Комбо» обойдется в 199 рублей (а вдруг «Комбо» - простая трава?). Спускаюсь к станции метро «Охотный ряд». Начинаю подъем на Тверскую. В голове крутятся блины с творогом за 59 рублей, вареники в облепиховом соусе (99 рублей). А еще (и тут уже пошли вкусовые ощущения во рту, бурно стала отделяться слюна) куриный омлет и вареники в вишневом соусе со сметаной. И все - со скидкой в двадцать процентов. Тратить деньги на омлет не собираюсь (философия моя, как едока, известна - дома и попроще), но вкуснятинку-то можно вообразить? Чревато, конечно, слюнка течет. Чувство плотоядности перекрывает размышления о тормозе - православии и пружине-католицизме. В магазинчике, упрятанном в подворотне сталинского парадного домины, пришлось купить тульский пряник за сорок восемь рублей. Жую, глазею на часы по три тысячи долларов (у меня - наши часы «Слава»).
И вот - Музей современной истории. До этого - Музей революции (вооруженного восстания, на которое, по международным законам, народ имеет право, если жизнь становится невыносимой, а режим собирается брать налоги с дождя и чистого воздуха). В XIX веке - английский клуб. Решетка. На воротах - два белых поджарых льва, раззявивших пасти. Перед входом - лысый скверик, скорее, палисадник. После контрреволюционного переворота девяноста первого года толпа идиотов затащила в палисадник обгоревшие останки троллейбуса. Словно живое существо, машина, погибая, выбросила в воздух штанги, соединявшие электромотор с кабелем. Как противны люмпены-идиоты, притащившие обгорелые останки, и сам троллейбус. Заметили: Рогатый «огарок» пугает туристов, доходы от посещения падают. Да и алкаши, доставившие обгорелую груду, давно спились. Уродство выкинули на свалку.