Category: архитектура

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 3

Платформа серая. Высохла так сильно, что хочется пить. Даже назойливых таксистов мало. Поворачиваю налево. В кафешках скучают продавщицы, обряженные в кокошники. Небо поражено расслоившимися облаками, словно болезнью. Небесное личико зеленоватое, как у залежалого трупа. Собираюсь в Марфо-Мариинскую обитель. Вероятно, поможет, высшие силы раздуют облака. Надежда слабая. Деятельность людская, как показала история, лжива. Преображаются и формы, и явления. «Мелко плаваем», искажая воспринимаемые человеческим глазом впечатления зрительного порядка. Помогают пластические виды искусства - архитектура, скульптура, живопись. Есть дядьки, доказывающие философский характер «высказываний» масляной живописи. Отчего Микеланджело не увлекался живописью, но посвятил себя архитектуре и скульптуре? Потому что формообразование человеческого зрения и архитектурных затей наиболее таинственно. Даже музыка не столь загадочна. Она дает идею, понятную сознанию. Бурное море. Страх. Страдание. Безумие. Наконец, бессмертие. Зачем купол собора Святого Петра Микеланджело спроектировал под нужды богоугодного заведения, зачем именно таким, мастер не мог объяснить до конца сам. Сотворение не полнокровного образа природного объекта, но слабенького отражения глазом лишь части данного в восприятии. Объяснения идеи нет, конфликт налицо. Выпукло воплощен он в архитектуре. Человечество пленено античными образами, а эти образы расплывчаты.
Спустившись на станцию Боровицкая, заплутал в пустых беломраморных коридорах. Проходы со станции на станцию широки, потолки низкие. Плоские невысокие ступени. Кажется - навечно. Но ведь и 70-80 лет назад архитектурные формы числились в вечных. Вот в торце станции круг. Мозаика. Стройные молодцы радостны. У свежей женщины в руках веточка. Мужчина держит на плече ребенка - мальчика, напоминающего дитятко сатаны из «Сердца ангела». Потусторонний негритенок у Алана Паркера сидит на руках молоденькой дочери знахарки Элизабет Прауд. Пальчиком показывает на контуженного солдатика Гарри Ангела. Глазищи желтые, зрачки сужены до точки, как у любителя опиума. Фильм Александрова «Цирк». Тоже малыш-ниггер и Любовь Орлова, изображающая циркачку Мэри. Непонятно, кто держит алое полотнище, колышущееся за спинами молодой семьи.
Колени ломит, когда поднимаюсь из подземелья. И архитектура зыбка. Слишком мало дает прочных образов. Парфенон. Пирамиды. Луксор. Собственно, все. Когда космические ветра слизнут человечество, ожившие пришельцы (если их заинтересует солнечная провинция) постараются «прочувствовать» сохранившиеся артефакты в количестве десяти штук. О масляной живописи и речи не будет. Какая там философия!
Упираюсь в гряду многоэтажек. Торчат, как фарфоровые челюсти американских звезд. Вокруг «разбросаны» вылизанные реставраторами двух - трехэтажные домишки. Желтые, розовые. Станция метро «Полянка». Раньше тут - болотистая местность, село, заливные луга. Отсюда и название. Сады. Огороды. Селились стрельцы. Ремесленники. Прекрасные бочки делали. Как в бане без ушата, шайки, липового ковшика! Первый этаж советской многоэтажки (вот, где не было идей, что формировало у столичных обывателей безразличие к любым убеждениям) заняты книжным магазином «Молодая гвардия». Улица Полянка кривовата, как и все в древней русской столице. В Ленинграде Петр все делал по-научному. Православные храмы - и то на западный манер. Католические храмы. Лютеранские костелы. Молельные дома неведомых сектантов. Не русское все. Но там «не наше» взято «в систему». А в Москве - не по-грамотному, а по «щучьему велению»: беспутно, безалаберно. Хаос архитектуры всасывает и меня, гуляющего без руля, без ветрил, путаника.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 137

Надо, чтобы было много карманов. Билеты в музеи, в концертные залы, программки, путеводители сую, куда только можно. Выходя из Инженерного замка, вытаскиваю набранные бумажки, аккуратно складываю в карманы рюкзака. Отдельно флэшки и отработанные батарейки от «Lumix». Аппарат упаковываю в черную сумочку. Задумываюсь: электричество «протекает» сквозь устройство, а снимаемое «выбивает», как на медном блюде узоры. Процесс линейный или сплошной? Отражаемое ложится в «росчерк», как в длящийся проблеск молнии. А может, по поверхности электрического озера мелькают блики? Убедился: хоть в линию, хоть бликом, но - записано. Навсегда. Мгновение «застолбил» на флэшке, но и сам изменился. Раньше, при свечах, заклинали: «Остановись, мгновение, ты прекрасно». Техника - в ответ: «Мгновение остановлено. Что дальше?»
Музей скоро закроется, но толпа не схлынула. Из духоты выходим втроем к памятнику Петру Первому, облаченного в римские доспехи.
М. уезжает. Мучается незавершенным этюдом к картине. Ему кажется, что опаздывает из-за нехватки мастерства. В общем, неумеха, и картина не получится, и жизнь не удалась. Говорит: «Жители этого города стремятся к солнцу и теплу. Так - всегда. Соловьев зачем потащился в Африку? А Гумилев? Месяцами болтался в Каире. Утверждал, что от «злых обезьян» и «декоративных верблюдов» устал. Уезжает в питерский мороз, темень. Как сейчас. Я вот, наоборот, желаю к пирамидам Хеопса и арабам-попрошайкам. Не поехал. «Ищу» тайну. Близко она. Гумилев отправился в путешествие с надменным англичанином. Тот - туп, как пробка».
Снежок, возле Аникушинского памятника Пушкину, так сух, что не хрустит, а визжит под ногами. У входа в Филармонию, под желтым светом фонарей, кипит выдыхаемым паром толпа. Ритмично вспыхивают и гаснут гирлянды, образующие поздравление: «С рождеством!» Мы с В. - на станцию метро «Невский проспект». Петроградская сторона. Театр антрепризы имени Андрея Миронова. Художественный руководитель Фурман. Не то актер, не то театральный писатель. Скорее, с небольшой выгодой существует рядом с Терпсихорой. Татьяна Москвина - едкая дамочка - некоторые постановки хвалит. Театр Европы посещали не раз. И вот направляемся в заведение Фурмана. Веет цыганщиной, балаганом. Миронов Андрей - актер хороший, но из блатных. Прославился в специфических киноопусах Гайдая, Рязанова. Не тянет на культурное заведение своего имени. Сегодня всякую малую величину «метят» скульптурой, бюстом. «Окуджава» Франгуляна. Истинно великих («Дзержинского» Вучетича) засунули в «Музейон». Фурман - энергичен. Снимался в большом количестве фильмов, но в эпизодах, а фильмы - не «Война и мир» Бондарчука. Писал сценарии - по ним не снимали. Творил пьесы - но их не ставили. Давали премии, но областного «разлива».
Театрик маленький, хозяева стремятся не просто мелькнуть, а нагло ворваться в мозг к приходящим. Окна стрельчатые, украшены лепниной, напоминающей валики старого дивана. Каждый клочок стены завешен цветными лоскутами - фотографии актеров. Сцены из постановок. Сельские вышитые тряпочки. Аляповато. С таким вкусом, о чем пишет книжки Фурман?
Проспект - узок. Втекающие в «жилу» Каменноостровского проспекта улицы, узкие, как лезвие стилета. Истинный «Человейник» (Зиновьев) - машины, автобусы, пешеходы. Сообщаю: «Когда Гумилев с англичанами пробирался к верховьям Нила, то вел записи. Все грамотные вели дневники, писали письма. Когда бабуля читала письма, пришедшие от матери, слушал, не отрываясь, словно Писание. До сих пор помню целые куски. Марсиане, готовясь к «отлету» с земли, будут набирать побольше писем. Из них и узнают, что есть человек».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 132

Экспериментирую: спать в шубе и под одеялом - залог хороших снов. Да еще надел шапочку, чтоб не чувствовалось, что от окна холодом веет. «Капсулирую» тело. Получилось, но не очень. Снился И. с маленьким ребенком. А мы - Л., неизвестный и я - идем между невысоких зданий. Неизвестный - велик, толст и, видимо, недавно сожительствует с Л.. Она - в джинсах, короткой шубке, сапожках, модных еще в конце семидесятых. Между тем, «неизвестный» придурковат. Кричит на всю улицу: «Восьмидесятые года», - хохочет. - «А мы, - резвится, поглупевшая от мужского присутствия, Л., - всю ночь на дискотеке. Вот с этим странным, который мне нравится». Говорит, а сама вопросительно смотрит в мою сторону. Знаю: злит меня. Она давно любит (и очень сильно) мою школьную кудрявую шевелюру. Л. - умная, хорошая, честная, но мне она не нравится. Сон раскрепощает. Никогда не показывал Л., что дружу с ней, но не обожаю. Думаю: «Врут. Дружба между парнем и девушкой возможна. С первого класса дружу с Л.. А вот ее «занесло» - втюрилась. Что делать? Подло ухмыляюсь в вопросительные глаза гуляющей с нами девчонки. Вижу: они наполняются тяжелыми горькими слезами. Злорадно думаю: «Вот дура-то. Плачь - не плачь, люблю другую». Неизвестный здоровяк ничего не чувствует, веселится: «Здорово! Наплясались, сели под утро на поезд и вот - в Москве». При этом доверительно, намекая на случившуюся интимность, толкает бедром стройную Л.: «Э-э, - думаю, - как далеко зашло. Знаю: из-за меня». Накатывает еще волна наслаждения: «Вот, довел девушку, а причина страдания - я».
Вот тут и появляется И.. Чтобы Л. не разрыдалась, бодро вскрикиваю: «А вот и он! Ты как здесь, дорогой?» И. отпускает коляску на полозьях, бросается обниматься. Мы, старые друзья, радостно смеемся, целуем друг друга в щеки, в голову. Слезы Л. высыхают. Неизвестного И., конечно, не обнимает, но спрашивает: «А это кто?» Л. церемонно подводит здоровяка к долговязой фигуре И.: «Знакомься, это - неизвестный». Деликатный И. не может скрыть мгновенно промелькнувшего смущения: «Ну, вот. Несчастная Л. Допрыгалась. Ведь балдеет от Моляка. А ему - плевать. Вот, от обиды, меняет одного хмыря на другого. Эх, Моляк, Моляк! Девка - золотая, а он…». Понимаю ход мыслей друга, с легкой обидой спрашиваю: «А это кто ж такой, в коляске?» И.: «Мой наследник. Снимаем с женой комнату в Кривоколенном переулке». Л.: «Когда же женился? Почему не пригласил?» И.: «Вот, чем оканчивается неожиданно вспыхнувшая страсть. Страсть проходит - дети остаются». Неизвестный ржет. Л.: «Мы, И., так воспитаны. Детей не бросаем. А ведь есть негодяи. Любишь - не любишь, а малышей растить надо. Вон, какая коляска у «плода любви» красивая. Прямо карета». Все окружаем посапывающего малыша. И. аккуратно приоткрывает пеленочку, чтобы малышу легче дышалось. И, с нежностью: «Гэдээровская. Всю ночь в очереди стоял».
Проснулся. Тепло. Уютно. С головы стянул шапочку. Дышится легко. Урчит телевизор. М. смотрит на ОРТ фильм, в котором Садальский играет следователя-негодяя. Волосы у актера причесаны, на носу тяжелые квадратные очки. - «Вставай, давно жду, когда проснешься. Забыл, что ли? Идем в Инженерный замок. Там - Паоло Трубецкой».
У мамы завтрак готов - оладушки со сгущенкой. Пью чай, рассказываю: «Странный сон. Москва. Тихо. Мягкий снег, и И. с маленьким сыном. Огромный город, а мы встретились. Договаривались как будто. Но вышло-то случайно. А коляска у него наша, гэдээровская, в которой М. возили. А он врет, что ночью в очереди за ней стоял».
Мороз - за двадцать пять градусов. И - влага. Холод так расчистил воздух, что никаких снежинок не осталось. Если и летало что по небу, то осыпалось. Дома, деревья - в прозрачной четкости. Похмелье. Плохо. Перетерпел, и разум, прояснившись, стал спокоен и чист. Послепохмельная чистота, пришедшая от многоградусной жидкости стужи. А на набережной Невы ветерок - урывками. Перебежками. Взивается, не успевает «проскакать» и ста метров, как его прихлопывает холод. Сворачиваем в Гороховую улицу. Мраморный дворец, а во дворе, перед парадным входом, странный памятник Александру III скульптора Трубецкого. Еще один наш бросок - и вот он, «надраенный» мелким снегом, полыхающий дворец Павла I.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 110

«А в Ропше дворец не хуже Михайловского, - с досадой выпалил я. - Там закончил свои дни Петр III. Женушка крутой оказалась». Очередь жива. Поднимается пар, скрипит снежок, стучат каблуки, доносятся обрывки фраз. Вот смеха нет. Пасмурно, не до веселья. Перебираю в памяти экспонаты Русского. В Третьяковской галерее память ведет от семнадцатого века, а то и вовсе от древнерусского искусства к веку двадцатому. Помещение перестраивали, но оно тесненькое. Плотно забито картинами, скульптурами. Теремок, он и есть теремок. Стенами выжимают красоту от века двенадцатого под узорную крышу. Там, словно голуби на перекладинах, примостились «души прекрасные порывы» Врубеля и Коровина. Досужий человек ощутит (не подумает!): «Страна огромная, а искусству в ней тесно». Старались придать соответствующий масштаб, возвели многоэтажную плиту «Новой Третьяковки». Здание простое, похоже на цех завода по производству тяжелых промышленных тракторов. Иконам старинным теснота идет. Избы, светелки, деревянные терема - под масштаб старого здания Третьяковки. Инженерный корпус общего характера не «перебил». Исключение - зал с «Явлением Христа народу». Но и он по размеру ничто, по сравнению с залами Русского музея, где экспонируются «Последний день Помпеи» (зал №14) или «Медный змий» Бруни (самая большая картина в Русском).
«Удивительно, - завелся согревшийся коньяком дядька, - республика Ингушетия выступила с законодательной инициативой: разрешить частникам приватизировать культурные памятники. Ингушам делать больше нечего!. Думаю, подсказали. 100 000 памятников в стране. Каждый день гибнет по объекту. Россия немилосердна к гражданам. Нищих десятки миллионов. Естественно, на старинные здания денег нет. Да и частникам - на фиг они…». Тут заволновались стоящие поблизости. Громко высказалась дамочка: «Михайловский дворец, вот эту красоту и - какому-нибудь Вексельбергу. Да он штаны в котлах вываривал, «варенки» делал. На лицо Чубайса гляньте! Это же приказчик из Елисеевского, худший персонаж Островского!» - «Нет, Русский не отдадут. Его и Ельцин не отдал, а просили. Гугенхайм, Гугенхайм, - орали. Благотворители, Третьяков», - послышались возмущенные голоса. Однако, возмущенных под частым снегом оказалось немного.
Меня это завело: «Ингуши – люди приличные. Кто б спорил! Но, кто-то катнул же «пробный шар». Не в деньгах дело, хотя они важны. Острова красоты. Есть люди - хлеба не нужно, а красоту - картину, скульптуру. Книгу - вынь да положи. Бунтари не на бомбах воспитываются, а вот на этом - то, что человека над животным поднимает. Гордость. И если тронет кто - обида. А там и до винтовки недалеко. На что Петров-Водкин православен был, но нарисовал «Смерть комиссара» и в 16-ом году - «Купание красного коня». М. поддержал: «На Айвазовского встали. Что за душу берет? «Радуга», «Девятый вал» и великолепное «Сотворение мира». Пройдись с чистым, неиспорченным взглядом из зала в зал - насытишься не смирением. Гордость. Отвага. Презрение к смерти. Таково русское искусство, его идеология. А Ингушетия выполняет ту же роль, что и Жирик. Сами крамолу высказать боятся - «катнут» в толпу бесноватого какого-нибудь, потом замеры делают, что толпа в ответ выдает. Русский музей - пособие по революции». В., тихонько: «Ну, ты и загнул!» М.: «А чего! Холодно же! Здесь стоим. Еще в кассу очередь. Вот увидите: скоро какой-нибудь идиот потребует церкви Исаакиевский собор отдать. Казанский уже передали. Настроят богатенькие ресторанов да лабазов в усадьбах - прихлопнут последний источник свободы. Замок БИП отдали? Там теперь ресторан. Пусть лучше будет пионерский лагерь, больница. Но чтобы было общественным достоянием. Это - святое».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 98

В приюте художников основной элемент - лестница. Широкая, крепится по боковым стенам, в середине - провал. Потолки на этажах высоки, оттого проем глубок, как в старинной башне средневекового замка. Бывая в мастерской, жмусь к стенке, а вниз глянуть страшно. Дом - макет Вселенной, игрушка, внутри которой человек придумывает элемент, связывающий его с небом. Лестница – в небо и предполагаемый провал в Ад. Архитектура - прирученное пространство, очеловеченное мироздание. Обычно все заканчивается крышей, но были на ней и сады Семирамиды, и смотровые площадки воинов.
«Классикой» для меня служит маяк. Круглый. Лестница винтом. В центре провал. Лестничные пролеты отсутствуют. И смотровая площадка. И мощный фонарь. При всей строгости, в маяке таится мольба, упование на помощь. Человек горд, но, одолев чванство, зажигает фонарь, демонстрируя ограниченность сил перед неумолимой судьбой.
Подходя с опаской по перилам здания на Песочке, ощущаю страх. Мальчишкой, лазая по стройкам, пробирался по тонким доскам и балкам над ямами, но страха не испытывал. Интерес, удаль. Теперь к лестничным пролетам подходишь мелкими шажками. Хорошо подумаешь перед очередным шажочком. В Крыму, подбираясь к краю скалы, уже не стою на ногах. Язычником, поклоняющимся силам судьбы, встаю на колени. Голова не вверх, а вниз. У среза, за которым яма метров в шестьдесят, падаю на брюхо, ползу. Когда лицо оказывается вне тверди, и видно яростное море, пенящееся, рычащее, кажется, что подберутся сзади, столкнут вниз, и останется от тебя кровавый мешок, набитый осколками костей.
Почти темно. Тени от перил расчертили неясные изображения на холстах параллельными четкими полосами. Не коридор, а тоннель. Длинная прямоугольная труба, прерываемая, далеко впереди, бледным свечением. Это М. включил свет. Словно топор рассек синей сталью жирное «мясо» тьмы. Конец трубы, метрах в ста пятидесяти, по ходу вперед, - маленькое светлое пятнышко. Брат, неожиданно «врубив» свет, вырвал из тьмы холл. На квадратной площадке - потрепанное кресло, пустой стол, пыльная пальма в деревянной кадушке. Нелепые «художественные» конструкции живописца Геннадьева, сколотившего крашеные листы фанеры (в итоге, с дальнего расстояния, получаются рыбины с выпуклыми глазами), убрали. Люди возмущались: творения неординарного мастера велики, занимают треть холла, надо или платить за место общего пользования, либо убрать с глаз долой. Исчез же из лестничного пролета странный ковер-самолет - советский истребитель И-16, обшитый восточными коврами! Вот и Геннадьевские рыбины пусть плывут подальше. Творец морских чудищ шумел, возмущался, но коллектив «показал зубы».
М. открыл тяжелую дверь. В моменты открывания-закрывания М. похож на мелкого купчика, тяжело нажившего имущество. Теперь дрожит над ним, старается, чтобы никто не видел ключи, которыми пытается не звякать. Включил лампы с алюминиевыми абажурами. На подоконнике гипсовые слепки головы. Белая лошадь, череп, стопа, руки. В ярком свете анатомические объекты (денег, между прочим, стоят) кажутся отвалившимися от зомби. Лошадка мертва, но сейчас поскачет - не гипсовая, но ожившая и не оправившаяся от вечного сна. Стопа ноги вот-вот зашевелит пальцами. Рука сожмется в кулак. Потечет жизнь зазеркалья, как у Хамдамова, в «Анне Карамазофф», вычленится из серой слизи мутный мужик с луком. Отекающий грязью, но не расползающийся, стрелок натягивает тетиву и запускает стрелу в несущийся мимо поезд. У редкого кинорежиссера архаика (рождение существа из праха земного) и современность (дико разогнавшийся паровоз) сливаются воедино. Ветхость побеждает, рассказанные истории не «разворачиваются» вперед, а «сворачиваются» назад.
В. сидит на белой табуретке, заляпанной красками, шелестит листами с изображениями всякой всячины. М. что-то подрисовывает черным на огромном картоне. И так уже четвертый год. М. обещает, что картина скоро будет завершена.

Питер. 28 декабря 2016 -7 января 2017. 77

Мрачен. Каюсь. Слабак - хватаюсь за образы, пропитанные злом. Беру в союзники страх. Писать радостное - труднее. Смешное - почти невозможно. Не то, чтобы Мандельштам не талантлив. Слаб, это в наличии. Неизвестно отчего, печальные образы его с моими не сравнить. Они на порядок лучше. Про Ленинград поэт сообщает: рыбий жир…речных фонарей присутствует. Венеция - злой город. Северная Венеция - город смертельный. Поэт: «К зловещему дегтю подмешан желток». Зловещий деготь - каково! Супербезрадостно. Архистрашно (Ленин тяготел к грекам, а не к римлянам). При этом стихотворец утверждает, что еще не хочет умирать, есть адреса, по которым найдет голоса (слушай диву нашу Аллу Борисовну).
Про зловещий деготь творец загнул. Хорошая вещь. В лес хожу в грубой кирзе. Обильно смазываю дегтем. Запах - важен. Деготь (по мне) - приятен. Отдегтяренные сапоги солдата не дают проникнуть влаге. Часов в пять утра, поздним августом, бредешь в поисках грибов. Трава - в росе. Наберешь ведерко подосиновиков, подберезовиков, сапожок пудовый скинешь - портяночка мягкая, сухая, беленькая. В конце декабря ленинградская погода мерзостна. Но деготь трогать не стоит. Сочинитель не знал ни запаха дегтя, ни его изумительных свойств.
Елку на Дворцовой площади окружили металлическими ограждениями в полтора человеческих роста. Рабочие в оранжевых куртках монтируют рамки металлоискателей, кучкуются отряды полиции. В Новом Эрмитаже радостно (в смысле, пусто). Это же чудесно - Новый год и коротышка Больдини. Гулко раздаются шаги одиноких ценителей живописи. В мире сейчас 125 мавзолеев. Улисс Грант, вождь северян в американской гражданской войне (с женой), мумией лежит в помещении, выстроенном в 1907 году, на Манхеттене (Нью-Йорк). Мао Цзэ-дун. Заикнулся бы кто, что надо «великого кормчего» предать земле! Любой музей - мавзолей. Генштаб - мавзолей модернизированный. Этаж, где размещены импрессионисты, оснащен окнами в крыше, создающими естественное освещение. Они узкие, продолговатые. Внутренность залов притягивается к окнам-бойницам. Потолки не ровные, а состоят из наклонных золотистых плит, которые кажутся бронзовыми. «Бронза», как сопло, тянет светло-серые стены на себя. Они, растворяясь, улетают сквозь прорези-окна в мутное поднебесье. Желтый деревянный пол. Скромные светильники. «Насосы» и тебя «тянут» прочь. Потолок не давит усталого путника, насыщенного образами пространств. Идти же легче. Уменьшается «вес» тела. Не спешу в «залы-пылесосы». «Медь», покрывающая хранилище, создает ощущение склепа. Только экспонаты, чьи «мумии» заложены на долго, еще не прижились, не «належали» местечко. Ощущение «временности» (не вечности) хранения вызвано стеклянными мостиками, желтым деревом полов, дымчатой окраской стен. «Обитатели» бесценны - Сезанн, Ван Гог, Гоген, Пикассо, Дега, Моне и Мане, Роден.
Помощь в продвижении понадобится: меня ждет продолжение экспозиции Яна Фабра. Не гляжу по сторонам, но чувствую: что-то не так. Останавливаюсь в последнем зале, где собраны картины, закупленные для помещения Художественно-промышленного училища Александром Людвиговичем Штиглицем. Меценат имел недурной вкус, собирал работы немцев, австрийцев, украшал полотнами стены дворца и училища. Большая картина художника Маккарта «Полуденный отдых при дворе Медичи». Живописцу герои виделись расслабленными: юноши склонили головы на колени нестрогих дам. Лозы винограда, лютни, благородно откинутые назад тела, оценивающие взгляды. Вездесущие мыслители (отчего не мыслить в тепле, среди апельсиновых деревьев!).
Ханс фон Марс - «Дворец с гротом в Мюнхенской резиденции» (не маленькая картина, прекрасно нейтральна).
Мориц фон Швинд - «Диана на охоте» (ох, уж эти шаловливые Дианы!). Александр Вагнер - «Возвращение с охоты» (опять же впечатлили размеры полотна). Рихард Циммерман - «Пейзаж с жатвой». Циммерман хорош. Душа успокаивается (зловещий «деготь» с нее «стер» Циммерман и картина с Английской набережной, которая была подарена сыну Александра Второго).

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 16

Воздушная девочка из мрамора, вознесенная над залом, окружена портретами в профиль именитых дам. Продолговатые плиты мрамора идеально обработаны, и на поверхности выбиты барельефы, которые и есть изображения в профиль. Женщины не молоды. Некоторые в очках. Выражение надменное, строгое, неприступное. Такие взгляды «в крови», в которой «спрессовывались» столетиями отстраненности от физического труда. Далекие предшественницы дам знали языки, писали красиво гусиными перьями, вышивали, умели «держать удар» в многочасовых салонных пересудах. Оттого на глазах у них поволока утомительного знания и нежелания отвечать на загадки, развлекающие энтузиастов из простонародья. Усталости лиц соответствует светлый мрамор.
Лет триста назад возможность прожить, физически не работая, была признаком знатности, голубой крови. Обязательно тепло зимой и наличие свежих продуктов.
На противоположном краю ютились также физически не работающие. У них не было дома (бродяги). Им нечего есть (разве что объедки). Голодранцы являли антиэлиту. В безделье доходяги жили из поколения в поколение, зарастая грязью независимости. Возможность не трудиться физически - формообразующий признак.
Сегодня бездельники, мыслители, люди творческие. Ни лопата, ни кайло им неведомы. Высокородные изживаются, исчезают. Бомжи утратили антистатусность. Фабр изобразил не просто знатных особ. Они исчезают, как легкий дымок. Это трогательно, здорово, теряется тяжесть огромных брусков камня. Джоанна Гентская. Софи Гентская. Барбара Брюжская. Мария ванн Хассельт. Катрин Гентская. Иванна Загребская. Герта Антверпенская. Эльза Брюжская. Вот окружение девочки - будущей королевы. Обычные знакомые женщины Фабра. Но он изобразил их высокородными дамами, когда-то жившими в собственных дворцах. Из кровищи, кошмаров и чудищ художник вычленил территорию чистоты.
Трепетное отношение к женщине. Мне понравилось. Так подходили к женским образам у меня на родине. Возьмите любую даму Боровиковского, разверните в профиль - вот вам Мария Польская: «Папа, - тронул за рукав В., - и здесь, на перегородках, - совы». Действительно, на перемычках, на которых вешают картины, поставлены золоченые совы бельгийского мастера. Перед входом в зал беломраморных женских барельефов, на длинном столе, укрытом грубой светло-серой тканью, расставлено больше десяти крупных совиных голов. Срублены аккуратно. Перья шей сохранены, развернуты веером по поверхности стола. Клювы крупные, как стальные крюки. Белые, серые, серо-коричневые, с круглыми, как пуговицы, глазами. «Лики смерти» - так художник обозначил мертвые головы. Жестокий тотемизм. Если у птиц головы такого размера, то каковы же они сами? А размах крыльев? Когда такая махина парит бесшумно, ночью, можно сойти с ума от страха.
Говорят, для произведений бельгийца уничтожено полтора миллиона жуков. Их жесткие зелено-фиолетовые крылья - художественный материал. «Спаситель мира» рядом с «позволяющим себе истекать кровью» - обложен мерцающими чешуйками. Из чешуек сделано платье, натянутое на обезглавленный манекен. В Рыцарском зале выставлены оружия и доспехи, слепленные из крыльев насекомых. Болезненная страсть к букашкам. Крылья мертвого жука – некрофилия собственной памяти. Все черепа Фабра мрачно мерцают умученными насекомыми.

Заметки на ходу (часть 370)

Высоцкого пели немного. У психологов были песни своего сочинения. За дисциплиной следили молодые преподаватели. Но каждый вечер по кругу шла шапка – скидывались. Хватало на три-четыре бутылки плодового вина. Пили из одной кружки, передавая ее друг другу.
Collapse )

Между прочим

В самом центре славного села Яльчики коммерсанты расселились в старинном здании, построенном купцом Гаврилой Марковым. Сейчас приходится выяснять, действительно ли ремонт данного дома произведен за бюджетные средства, в то время как коммерческие структуры остались при своих деньгах и в сторонке. Отметьте смелость торгашей: с деньгами у них якобы худо, платить за ремонт не под силу, но мемориальную доску сохранили. Видимо, полагали, что данный интересный факт никого не заинтересует.



"А где тут у вас, братец, нужник?"

Продолжается противопоставление Фёдорова и Игнатьева. Поле битвы - архитектура. Не случайно вспомнили про пашин "Детский мир". А недавно группа чувашских журналистов побывала в Юрино, в Шереметьевском замке. Игнатьева в ностальгических архитектурных размышлениях журналисты не вспоминали. Но красавчик Фёдоров был тут как тут. Будто бы В.Андреев ближайший человечек Фёдорова, посетив шереметьевские развалины, молвил - повезло нам, замок не в Чувашии, а в Марий Эл, а то бы Фёдоров заставил всё до последнего камушка в этом чудесном месте восстановить.

Это тот самый Андреев, который нынче доктор наук, ректор и член комиссии по депутатской этике, которая сочиняла постановления про депутата Романову. Лидер (в пику Михайловскому) фёдоровского народного фронта в Чувашии.

Как-то так получается, что Фёдоров (и его друг Андреев) - тонкие эстеты, понимающие толк в важнейшем из искусств - архитектуре. К тому же великие труженики - Шереметьевский замок, будь на то их воля, до последнего камушка бы восстановили.

В подсознании сразу медная мать, дорога к храму, лучшие в Европе фонтаны и церковка напротив Ленина. Селяне, любящие президента Игнатьева, доколе? Сколько будут издеваться над любимым президентом! Вот так грубо работают журналюги с нашими мозгами. Ну погодите! Скоро он такой ледовый дворец отгрохает, что медные бабы от злости позеленеют.

Гёте о Палладио: "Величественные здания, возведенные этим человеком, изуродованы мелкими грязными людскими потребностями…" Подходят ли эти слова к заслуженному строителю Фёдорову? Видно, Слуцкер с Лебедевым наставляли Колю - ты простой народ бери архитектурой и фейрверками. Архитектура, мол, застывшая музыка. А Чувашия - край ста тысяч песен.

Коля уроки плохо усвоил. Строить -то он строил, да заносило творца. Говорит, мои фонтаны - лучшие в Европе. Даже смеяться жалко над этим. От медной бабы мне просто страшно. Введенский Собор при Фёдорове - треснул. Строили избушку для Варнавы. Конечно же, позорный Макдональдс. Чувашский Конгресс как сидел в старом купеческом домике, так и сидит там двадцать лет. Дом Михаила Сеспеля - где он?

Людей били, люди не хотели разрушения архитектурного памятника на Ленинградской, 22. Но снесли. Теперь там лавка. И на этой лавке - святые мемориальные доски. Некто Попович разгромил центр города - где первая площадка Электроаппаратного. Теперь там напротив здания МВД яма. Кто ответит? Тут ещё журналисты в мозгах у нас копаются, опять Фёдорова втюхивают. Державин в одном из палладинских дворцов высказался вполне прозаически: "А где тут у вас, братец, нужник?" И то правда, с нужниками в Чебоксарах беда.