Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

Заметки на ходу (часть 403)

Море – ласковое – становилось любовью к женщине, а она становилась морем – игривым и живым. Солнце закрывают облака. Вода становится бледной, серой, и не широкая солнечная дорожка смотрит на тебя обликом женщины, а сияние растекается по поверхности. На бескрайней равнине поблескивают белым волны. Словно драгоценная ткань в блестках, осыпаны алмазной пылью. Глаза, при таком освещении, работали по-особому – водная поверхность поддавалась без сопротивления. Ты, словно женщину, вбирал море в себя, весь его чудный свет. Чувство обладания входило в тебя. Физическое, плотское.
Collapse )

Мелочь, но приятно

Здание администрации. Выставка картин самодеятельных художников к городскому юбилею. Думал, что мультипликационные вставки в фильме Гайдая «Двенадцать стульев» - злая насмешка над враньем Бендера о Нью-Васюках (самолеты, воздушные шары, летающие тарелки, инопланетяне). Ан нет! Живы еще чебоксарские мечтатели, искреннее унаследовавшие его завиральные фантазии.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 2

Вагоны старые, из щелей дует. Укрывался двумя одеялами. Снилась экзотика, присыпанная перчиком. Густая зелень, в ветвях деревьев - попугаи. Чернокожий ведет на цепи желтую львицу. За ним увязался, черный же, поросенок. Зной звенит. Здание аэропорта - сарай. Но внутри здание огромно. Бегают серебристые эскалаторы. Я в белых штанах, с кожаным портфелем. К самолету ведет длинный рукав-гармошка. Присосался к входу в лайнер. Нельзя сказать, что неприятно, но пахнет какой-то химией. Брюхо у самолета толстое. Три ряда кресел: по три кресла ширина правого и левого рядов. В центре четыре кресла. Не помню, как взлетели. Пассажиры спят, шторки на иллюминаторах опущены. Выходит - ночь. Засыпаю, и уже во сне, получается, четыре покрывала (два реальных, два привидевшихся), а телу холодно. Что-то происходит. Вдали открывается яркий прямоугольник света. Встаю. Иду. Болтается открытой бронированная дверь кабины экипажа. Ярко-синее небо и бледная еле видная луна. Значит, рассвет. Отсутствию пилотов не удивился. Наушники на спинках кресел. Кто-то тревожно, быстро говорит. Сажусь, надеваю наушники. Истеричный крик «What that… Whe… Where the pilot…». Мой ответ дурацкий: «It is beatuful… wonderful». Передо мной рычаги. Медленно ходят туда-сюда. Забываю про крики диспетчера. Ощущаю мощь двигателей. Работают ровно. Самолет, потеряв управление, плавно съезжает к земле. Земля близко, но машина не в штопоре. Вытягиваю руль на себя. Машина - вверх. От себя - вниз. Захватывающе. Забываю не только о голосе в наушниках. Забыт и салон, плотно забитый спящими людьми. Нахожу указатель топлива. Есть керосин, и много. Куражусь. Закладываю разворот влево, чуть вниз. Вижу: сплошной тропический лес с жиденькими облаками под брюхом лайнера. Жить можно, но о посадке лучше не думать. Сзади шевеление. Здоровый мужик шел в туалет, заметил распахнутую дверь в кабину, решил посмотреть. Увидел меня, удивленно промямлил: «You is driver? А-а-а…». Резко, ударом ноги, захлопнул дверь прямо перед носом любопытного, щелкнул задвижкой. Теперь никто не помешает. Слышны за бронированной дверкой шум, истеричные крики. Далеко-далеко заплакал ребенок. Как выпускать шасси, манипулировать закрылками? Уверен - посажу аппарат на брюхо. Пора от развлечений переходить к ровному месту посадки. Но внизу лесистая местность, измятая частыми холмами. Вот - ровное, но заросшее деревьями плато. Аккуратно отпускаю руль. Помню: огромные машины на низких высотах валятся из-за тяжести на землю при небольшой скорости. Закладывает уши. Приятно щекочет в одном месте, как при падении в воздушную яму. Страха нет, хотя в салоне вой, долбят в дверь, то ли топором, то ли кувалдой. Пошарил рукой туда-сюда, обнаружил рычаг скорости. Чуть не пропал, не заметив узкой расселины, на дне которой бушевала и катилась дикая река. Еле успел уйти вверх. Самолет дернулся, перескочил коварное русло. Но машина клюнула носом, воя моторами, пошла на деревья. Настал момент попробовать сесть на брюхо или пропасть. В глаза ударили лучи восходящего солнца. Успел заметить, как из леса поднимается пар. Взяло сомнение: самолет не из дюраля, а из композиционного пластика. Может поломать крылья о ветки. Ласково зашелестели о брюхо верхушки деревьев. Вой страха в салоне достиг неимоверной силы. Я - спокоен. Шелест перешел в треск сокрушаемых стволов. Лайнер - тяжелая штука! Слава богу - дюраль, а не пластмасса. Крылья режут стволы, как щетину бритва. От руля уже ничего не зависит. Махина замедляет ход, оседает, в окнах мелькают деревья. Вдруг - резкий толчок. Вынесло из кресла. Разбил лбом лобовое стекло. Тут же вылез наружу. Щебечут птицы в лесной сырости. Душно. Дымится обшивка воздушного судна. Хватаюсь за лиану, перебираюсь с носа летучего корабля на землю, в сухие коричневые листья, свернутые трубочкой. Просыпаюсь. Ничего не слышу. Накануне заложило уши. Закапал перед дорогой камфарный спирт, заткнул ватой. Девочка в розовых рейтузах круглыми глазами со страхом смотрит в мою сторону. Я, наверное, кричал во сне.

Крым. 2015. 209

После досмотра - зал. Стеклянные двери широки, во всю стену. Душно, и они распахнуты. Слабый сквозняк. Огни летного поля. Рев турбин. Подъезжает автобус-коробка. Объявляют город, но не Москву. Толпятся пассажиры. Маленький мальчик на руках дяденьки пронзительно кричит. Устал. Испуган ревом двигателей. Автобусные двери захлопываются, плач резко прерывается. Бесшумно автовозка трогается от дверей. Разноцветные огоньки. Серые «Боинги» «Аэрофлота». Снова автовозка. Снова не наш рейс. Куча пассажиров набивается в салон, но тут же прибывает новая партия авиатуристов.
Я уже осознал неприятность. Железнодорожные билеты куплены на двадцать второе число, в 0.15. Но это время 23-го числа. Получается, что нам нужно уезжать с Казанского 22-го числа, то есть через несколько часов, и мы не успеваем на поезд. Надо сдавать билеты на двадцать второе. Покупать на двадцать третье. Будут ли плацкартные места? Будут ли вообще билеты - неизвестно. Сухой остаток - потеря денег. Не маленьких. Обидно. В начале путешествия еле улетели, теперь проблемы с отъездом.
Подъезжает автобус на наш рейс. Голос по трансляции сообщает, что протискиваться всем в первый транспорт не нужно, будут еще автобусы. «Какой же величины самолет?» - промелькнуло в голове. Все равно толкотня. Мы с И. сидим спокойно. Подходит второй автобус. Снова пропускаем. Третий - полупустой. Едем долго. Сначала бетонка. Рев двигателей все тише. Слышно, как в траве стрекочут кузнечики. Сворачиваем на проселочную дорогу, изрядно пылим. Рассматриваю посадочный талон и продолговатый квиточек с желтой полоской. Отлет в 21-45. Все на английском. Удивляюсь написанию собственной фамилии на латинице. Человек по прозвищу «МОЛИАКОВ» - не я. «Limited release» - список небольшой. Самолеты заграничного производства. Билеты, дающие право на чудо-полет, заполнены на чужом языке иностранной машиной.
Там, где чудо, должен быть родной язык с понятными буквами. Все книжки про российских авиаторов, воздухоплавателей, конструкторов, героев - насмарку. Мальчик смотрит в билет, дающий право на взлет, и шепчет: «МОЛИАКОВ» взмыл в небеса. Все! Родное улетучилось, испарилось. Национальная агитация сошла «на нет».
Выскакиваем на гладкую бетонку. Желтые фонари, вдали проволочный забор. В темноте - нечто. Как в фильме про Кинг-Конга: мощная растительность шевелится, что-то присутствует, но «что» (или «кто») обладает чудовищной мощью, приближается - неизвестно. Постепенно проступают округлые лбы самолетов. Таких громадин в жизни не видел. Стоят две летательных, если можно так сказать, «конструкции»: киты неведомых океанов высунули морды сквозь плотную паклю тьмы. Кабины пилотов вздернуты на лоб, снизу тяжелые округлости, словно жирные подбородки.
Автобусы останавливаются. Можно рассмотреть чудища со стороны. Неимоверные опухоли двигателей на длиннющих крыльях. Двухэтажные «Боинги-747-400». Стальной окрас. Впечатление тупой мощи. Длинные лестницы подъемников. Ортеге-и-Гассету не нравилось «общество масс». Однако сделать летающее устройство подобного рода можно в результате проявления железной дисциплины смежников, подчиненных непреложному закону производства. Не будет подчинения процессу - не будет чудо-машины. А будут телеги, лошади и березонька на косогоре.
Люди не хотят березок. Им нужно безопасное, быстрое средство передвижения, экономически выгодное в определенных условиях. Шафаревичи с математикой, как с поэзией – верх недисциплинированности. Ему, видите ли, Маркс с Фрейдом не по душе. Он, простодушный, сказал глупость, что «социализм есть путь к исчезновению человечества». Да, социализм не сахар. Но не так страшен, как капитализм. И там, и там - производственный процесс, расчет – в корне всего. Мы пока не вытягиваем «ИЛ-96». У нас есть «АН-2». А у них - «Боинг».

Заметки на ходу (часть 213)

Конец лета 72-го года был очень жарким. В августе столбик термометра поднимался выше тридцати градусов. За Волгой горели леса и торфяники. В Новочебоксарске было трудно дышать – на город шел плотный слой дыма. Если не ошибаюсь, тогда-то и рухнул за Волгой истребитель. Взрыв произошел недалеко от берега, а в Новочебоксарске вылетели стекла в домах.
Collapse )

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 68)

Всего этого я, конечно, не думал, когда клеил самолет с таким же маленьким мальчиком. Подумалось только, что он тоже умеет чувствовать наполнение крыльев ветром.

Солнце уже садилось, когда мы вдвоем забрались на крышу. Самолет был тяжелым. Крылья еще не совсем просохли. Воскобойников решился запускать. Туго закрутил мотор, встал по ветру, лицом к полю, оврагу и Волге, плавно отпустил машину.

Collapse )

За сундучком. 30. Засосем веселенького!

Канаш. Паровоз казанский. Дали есть - мясо и рис. Ехал с №5 (основной). Думалось - будут песни. По рассказам, при отправке на чужбину поют и веселятся. Местные (лет семь назад) ехали в северные страны (тогда и 1 был). Так увеселились, что один маленький и активный наблевал в дорогие ботинки большому и вялому. Наутро взбешенный местный отмывал штиблеты, то ли в Хельсинки, то ли в городе Турку.

Переживал за брата - встретимся ли у паровоза (переживать - доберемся ли вовремя до Канаша - перестал). Напряжение - и каждая мелочная неясность хлещет по нервам не разведенным уксусом. №5 (основной) спал тихо, надвинув на глаза черную шторку. Венецианской маски пострашнее: глаза залиты черным. До Казанского ворочался, в полудреме мучился о брате. В шесть паровоз медленно вполз в морозный Казанский. Все - с 1-го по 7 (женский) номер хитрованы. В Италии - тепло. Одежда - легкая. Считали - с поезда в микроавтобус. Продрогнешь лишь слегка. Темень. Чемоданы на колесиках скрежещут об оледенелый снег. Пар изо рта. Пролысины асфальта в крупных камушках какой-то химической дряни. Будто бы убивает лед. Дрянь хрустит, как карамелька между зубами. Вместо зубов - подошвы. Нервирует еще больше. Вот и брат. Тройная радость - не виделись, не опоздали, вместе (страшная схожесть характеров) - сразу в несколько раз сильнее. Миша тоже не дурак - легок в одежде. Говорит: «Не холодно. Ведь впереди - Италия». Движемся к выходу, словно из бани в предбанник. Почти голые (маечки, рубашечки), а от тел и из ртов - пар. Воскресенье. Морозная тьма. Спящая Москва. Вот и Внуково. Гигантская стальная коробка с полями-стеклами между сплетений из блестящих труб. Снимать нельзя, но разве мне это указ? Снимаю №6 и 8 (№7 - это она). Прибыли сразу в аэропорт. Кассы - все отечественные авиакомпании и, почему-то, самая выдающаяся: Вайнахавиа (пилоты в кабинах «Боингов» тоже вайнахи?). Думал - цены запредельные. Позже, в Риме, понял - мизерные. Булочка - 150 рублей - тьфу. Ну, и что, что в Чебоксарах такая же 13 р. Кафешка «Му-му». Редкозеленый салат «Цезарь» (это в «Му-му»-то!) всего 130 рублей за плошку. Ни у Вайнахавиа, ни в «Му-му» - никого. Одиноких и без ремней, нас просвечивают и прослушивают. Прямо как доктора-педиатры. Нет часов, а меня так заставили снимать и перстень (знак супружеской верности). В чуть прелых носочках, без ремешка (брючки ползут вниз), вне времени (часики тоже сняли) проплываю сквозь волшебное излучение. Очищение от невидимой ауры запоздалой весны родины. Потом - морда лица. Щелк - и невидимая, но грубая шкура серого, разлохмаченного рассвета падает с плеч. Не свобода, но ноги идут по-другому, слегка пританцовывая. Только бы небесная керосинка взлетела - а там… Свободная зона - все не как у людей: «Абсолют» дороже «Финляндии». Шведская - 10 евро бутыль 0,5. Финская менделеевка - 9 (а литруха 16 и 18 евро соответственно). Если в кармане 1000 евро на мелкие расходы, можно и одуреть от такой «свободной зоны». Пустые металлические лавки (а между тем, кто-то из 7 номеров уже вкусил веселья). От циклопических окон веет холодом. В еле видном сером сумраке проплывают бледно-голубые сигары лайнеров. Алиталия. Аэрофлот. Люфтганза. Внуково. Стадион команды Трансаэро (все хвалились стюардессы - лучшая авиакомпания Европы). Летал в Париж: задняя стенка. Кресло не откинуть. Сейчас - то же самое. Бизнес-класс весь пустой. Да и в эконом-классе есть местечки. Мы с братом, хоть и у стеночки, да вдвоем - легче пить сок, винцо, хрустеть конфетками. Когда понесли горячую картошку с курочкой - и вообще хорошо. Родина уплыла вниз из-под шасси. Стюардесса на себе показывает принцип работы надувного жилета. Стройная, в синеньком, а напяливает оранжевую сбрую. Одновременно детское и воинственное: амазонка-девственница. Нашим уже весело. Литра два - не меньше. Сначала оживление на одном ряду. И только мужики. Потом еще ряд, еще. В ход пошли уже и пассажирки: бурное обсуждение - вы из Воронежа? А мы из Саратова. Голос Чебоксар (женщины Поволжья) - явственнее всех. Чебоксары всех заметней. В теплую Италию нужно прибывать теплыми и свободными от тяжелых раздумий про вайнахов и их авиа (или авизо?). Ели-пили, уже голос: «Снижаемся». Бесстрастное, маленькое солнце, одинокое в плоской синеве. Расплылось, заиграло между белой рухлядью кучерявых облаков. Небо - к дождю. Облака - собраннее, четче. Лучи мешаются с бархатной белизной, и вылезают серые тени, как у пышной красавицы после бурной ночи под глазами и вокруг губ. Рождение туч не успело состояться. Брюхатый «Боинг» поднырнул. Открылось бледно-зеленое море. Вдали - коричневый плоский берег. И - совсем не близкие - горы. В наушниках торжественный Фил Коллинз («No Jacket Required») - Sussudio. Чужая, желанная земля все ближе - разваленные каменные сараюшки, большой песчаный карьер, сочная трава в желтых одуванчиках. Резкий бросок вперед. Ремень - в живот. Промелькнули зеленые пинии. Встал стеной сверкающий на солнце аэровокзал. Старые аэробасы без моторов. Толпа уже на все согласных саратовских-воронежских-чебоксарских взрывается бурными аплодисментами (спасибо экипажу - долетели!). Брат от винца раскраснелся. Серьезен. Говорит: волнуюсь, столько знаю, а ни разу не видел. Отвечаю: сейчас увидим. Рев двигателей стихает. Весельчаки бурно выскакивают из кресел. Кто-то показывает пустую бутылку вискаря, озорно подмигивает - еще по сто! Рукав-гармошка присасывается к овалу выхода. Жадно всасывает разгоряченную массу. Аэропорт Да Винчи. Рим.