Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Питер. 2 - 7 мая 2017. 3

Багажа стало много. Высохшая возлюбленная Сережи натащила мешков, баулов. Всунулся лохматый угрюмый мужик. В галстуке еще один. На лацкане пиджака Георгиевская ленточка, пристегнутая блестящим значком, в виде пасхального яичка. Лысина, веселое лицо - розовое. Бодро восклицает: «Вот, Сашка, тебе компашка! Взял баульчик, поставил на стульчик». Мне неудобно, ноги прижаты сумками к стенке. Дурак этот, с прибаутками. Лохматый дернул плечом, стал мрачнее, на приколы ленточно-яичного не ответил. Тот брызжет слюной от радости, подначивает: «Давай-давай!» - «Типичный безмозглый, к тому же, наглый гад. Каша в голове - ленточка Победы, с пасхальными причиндалами, - размышляю я. - Типичный фрукт, подвергшийся облучению оглупляющей пропаганды». Лохматый схватился за самую большую сумку. Присел. Крякнул. Издал неприличный звук (клоун с яйцом взорвался смехом). Тощая запричитала: «Ой-ой! Естаежно!». Руки лохматого подогнулись. Сумку повело на бабку в галошах. Та молодо, пронзительно (не ожидал от апайки) завизжала. Будто кто-то полез болезной в бюстгальтер, в котором запрятаны деньги. Ленточный мужик перестал ржать, бросился на подмогу. - «Ой-е-ей, бл…дь, что ж такое!» Круглое лицо помощника налилось пунцом. - «Вот взял бы, идиота, удар», - зло раскинул я мозгами. Прискакала совсем уж жухлая, опухшая проводница в сером халате: «Мужики, вы чего? Держите, черти, держите!» - призывает, как командир на артиллерийском редуте. Закуток наполнился заупокойным духом хлора. Вспомнились химические атаки, противогазы. У проводницы мокрые руки, не кончила мыть полы, отсюда - химия. Вовремя. Нечаянный «выхлоп» лохматого отравил бы пассажиров. Стон, рык, снова стон. Наконец, неподъемный груз на багажном «этаже». Дальше - легче. Баулы поменьше. Безгрудая верещит: «За перегруз уплачено!» Лысый отскочил от лохматого. Пунцовость быстро сползает, рожа становится мертвенно бледной. Уже не ржет, озабоченно произносит: «Бог не микишка, как еб…т, так шишка». Проводница скорбно оглядывает верхние полки. Вздыхает: «Не сорвались бы с петель. Килограмм по сто с каждого края. Устала я. Ходят. Таскают хлам, будто война. Побольше затолкнуть хотят. Уйду с Нового года. Семь лет на пенсии, а все работаю. Денег нет. И сил не осталось нужники чистить. Уйду. Протяну на пенсию».
Поезд бежит не быстро, плавно покачивается. Бесконечные холмы, перелески. Высажен вдоль дороги корявый американский клен. И снова - снег на склонах земных трещин. За Нижним - песчаные холмики, обрывы подбираются к дороге, а сверху - редкие невысокие сосны. Весеннее солнце облизывает стволы, удаляет пыль с сосновой позолоты, зелени. Кое-где - болотца. Сухой багульник. На полянках листья ландышей без цветов-колокольчиков, вперемешку с душицей, клевером. Развалины. Страшные скелеты (как у динозавров) заброшенных цехов предприятий. Человечья тля сожрала кирпич. Остались бетонные столбы, ржавая арматура. Химические монстры Дзержинска. Стальные баллоны высотой с десятиэтажный дом, опутанные трубами- сухожилиями. Остатки серебряной краски, как острова в море ржавчины.
Лохматый забился на верхнюю полку, под тяжелые баулы. Сорвется с петель полочка - от башки ничего не останется. В ответ на предчувствия попутчик свешивается и, глядя на меня в упор, торжественно провозглашает: «Ведь я же поэт, а не носильщик» (обидно за испорченный дух). Мне до этого дела нет, но, озлившись: «А я ассенизатор». Новоявленный стихотворец отворачивается, глухо ворча. Женщина без бюста вновь мучает Сережу. Рассказывает «провальными» словами, как героически боролась с неподъемным грузом. Если Сергей не встретит - швах. Старуха в калошах, не отойдя от переживаний, спустила платок на плечи, седые волосы растрепались. Шевелит губами. С трудом разбираю: «Господи, спаси и…».
Пристанционные домишки обиты сайдингом. Среди нижегородского разгрома выглядят сносно. Полустанки получили иностранные обозначения. Было «Ермолино», теперь: «Ermolino station».
Солнце западает за горизонт. Золотистые облачка остановились в бледной голубизне. А сосенки бегут. Впечатление, что поезд, вверх ногами, едет по земному, утратившему твердь. Деревья, поля, поселки, города проносятся над твердью, истинно бледно-голубым небом, иссеченным белыми дюнами облаков.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 2

Тетка механическим голосом объявляет отправление электропоездов: Керженец, Моховые горы, Урень, Шакунья. Недалеко от вокзала видел памятный знак: в революцию 1905 года здесь, в Канавино, шли ожесточенные бои. Тогда волгари были волгарями, на Кавказе - кавказцы, а вокруг Оренбурга - казаки. Поморы. Не надо забывать мощных сибиряков. Драка - так драка. В Англии «мочили» друг друга столетиями да все записывали. Кровь пузырилась. У нас - виселицы, отрубленные головы. Вроде, лютость беспримерная, прошел год-два, забыли. Ничего не записано. Выводы не сделаны. Правила не сформированы. Десять лет минуло - вместе пьют, гуляют, свадьбы играют. На тесной земле - расчет. На просторах желают постичь правду.
Пришел В.. Пышная девушка в джинсах (вот-вот лопнут, зад велик) брезгливо держит двумя пальчиками пирожок. Не печеный, жареный. Накрашенные губы блестят маслом. Из-под рукава куртки выползает, как проказа, плотная сизая татуировка - голова змеи, глаза вперились в окружающих: «Па-а-а-ца-ны! - манерно цедит пирожковая, хотя меня к пацанам отнести трудно. - Посмотрите за чемоданом». С грохотом выкатывает чемоданище на колесах, заталкивает между сиденьями. Не дождавшись ответа, разворачивается, уходит: «Ну, что ж, В., - раздраженно вышептываю, - стереги теперь. Пойду, поболтаюсь». На выходе из зала замечаю татуированную руку, швырнувшую чемодан. Почти кричит истерично в сотовый: «Ну, быстрее же, бл…дь. Да, еду. Меньше часа. Баню приготовь, погреться… Да не от тебя, дурак. Холодный, как и твои мозги». В пакетике у нее, оказывается, еще и жареный пончик. Спускается в подвал с указателем: «М», «Ж». Мне бы тоже надо. Представил юницу с сальными губами, входящую в туалет. Расхотелось.
Поднявшись на второй этаж, рассматриваю репродукции старинных фотографий. Строят «железку» из Москвы в Нижний. Глинистые траншеи, множество людей с лопатами, в серых рубахах, полосатых штанах. Катят по мосткам тачки. С середины цепочки землекопов вперился прямо в меня, маленькими, яростными глазками, мужик. Длинные волосы, на пробор, перехвачены ремешком. Глаза похожи на Распутинские и - беспощадные. На улице - сувенирные лавочки. Есть диковинки, не виденные ранее. Иконки тонкого письма, вделанные в стеклянные шары, кубики. Есть хрустальные оклады. Или образы святых, выгравированные на бронзе, железе, стекле. Тут же - съестное: здоровенные жареные пироги с картошкой (25 рублей штучка). Ленивые таксисты. Оперлись на капоты, замерли. В Крыму, на Кавказе охмуряли бы, зазывали, затаскивали клиента в салон. Люди пухлые, нижегородские, дутые, словно баллоны.
На рекламных щитах, возле Торгового центра, приглашают на концерты Лепса, «Аквариума», «Скорпиона». Немчура, но «вставляет» легендарная группа в Канавино.
В. сидит рядом с чемоданом. Сама хозяйка продолжает нести бессмыслицу, приправленную матерком. Солнце разгорается ярче. Жарко. Уфимский поезд прибывает ко второй платформе. Идем через подземный переход. Сырость. На неровном асфальтовом полу - лужи. Бабушка таранит, сопя, две сумки. Надо помочь. Тяжело. Задыхаясь, женщина сипит: «Раньше «Распутин» был. Помните, мигал глазом? Целый литр. Удобно. Сегодня не сыщешь. Одни полицаи. Не-е-е, при Ельцине посвободнее было».
В купе чуть пахнет хлоркой. Запах солдатского нездоровья, в лазаретах таким раствором моют. Плацкарт древний, мне по душе, без извращения цивилизации - биотуалета. В купе змейкой просачивается нечто женоподобное, с короткой стрижкой. И бабка, в калошах, с кроссвордами. Стриженая, захлебываясь, картавя, брызжет слюной на экранчик Смартфона: «Сеежа, пьиди к вагону. Юкзак. Ой, два. Да юблю, юблю». В. смотрит на тощую, безгрудую удивленно. Понимаю: «И таких любят Сережи». Мне же вспоминается одна красавица. Откровенничала: «И что? Некрасивая, что ли? Нет же, сбежал к жердине этой. Ну, конечно. Там же гладят. А я, дура, в строгости. Вот и достеснялась».

Заметки на ходу (часть 417)

Танька Петрова ждала. Они с Иркой ждали – какое получится решение. Петрова могла найти гинеколога – он, в домашних условиях, проведет аборт. Седов ждал. Впрочем, моя проблема с ребенком его не очень волновала – будет у Молякова ребенок – хорошо. Не будет – тоже неплохо.
Решение принял - аборт.
Collapse )

Заметки на ходу (часть 417)

Там, на кладбище, Ирка и забеременела.
Месяца через два она взяла академический отпуск. Танцы закончились. Наступили тяжелые дни – родители Иры были люди небогатые. У меня тоже не миллионеры, но гонору много. Особенно у матери. Была обида, укреплялось непонимание. Но я плоть от плоти родителей: упорство матери, энергия отца. Не представлял, как смогу порвать из-за Ирины с отцом, матерью, братьями. Но если появится ребенок, рвать с семьей придется. Уж больно хороша Семенова. Там, где был возможный ребенок, открывалось таинственное пространство. Там любовь к младенцу, к тому, что называют кровиночкой. За родную кровь не жалко и жизни.
Collapse )

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 67

Идеология вызревает в почве людских отношений долго. Перегной мысли. Удобрения чувств. Она - красивый, но ядовитый цветок, распустившийся на многолетних пастбищах, на которых пасутся стада (людские - их должно резать или стричь). С Шопенгауэра да Хайдеггера с Гитлером прошло более ста лет. Время формирования идеологии человеконенавистнического нигилизма. Известно: слой гумуса тонок. Приоткрой его пласт, а там - черная бездна истории. Муссолини впал в древности Рима, Розенберг с Геббельсом - в мистические камлания по поводу германской мифологии, а также бредятины Блаватской и Гюрджиева. Кандинский, соприкоснувшийся в 20-х годах двадцатого века с темным потоком маразма, всунутым в мозги миллионов обывателей, решил разрушить ужас, перекрыть вонючий поток. Начал же - с разрушения эстетических форм. Живописные эксперименты нумеровал. Революционеры формы - трусливее революционеров сути. Ярко, броско, порой вызывающе и всегда проигрышно. А вот циником Шопенгауэра назвать всегда пожалуйста. В основе государственной идеологии нацизма извращенные мечтания немецких романтиков. Простите, но без Бетховена не появился бы Вагнер. Искуситель Гегель (губит не добро и зло, а то, что между) - «Феноменология духа» - про это. Идеализм, доведенный до крайности, - смерть. Маркс, как черт от ладана, рванул от неясностей учителя в сторону материализма. Однако, все ценное у Гегеля (диалектика) «прихватил». Конкретизировалась идеология ленинского материализма в социализм почти сто лет. И выпихнула на поверхность грузина Джугашвили. (Лорис-Меликов, кстати, был армянином).
В России свои пути. Ее бутыль перед употреблением необходимо хорошо взболтать. В нашей стране периоды «оттепели» редки, кратковременны. Идеология вызревает, опираясь на эти болотные кочки. Наполеоновская армия (а в ней - вся Европа) грубо ввалилась на наши просторы армейским сапожищем. Получила по зубам, осталась без сапог. Несмотря на махровое православие, ответ агрессору (хоть с короной, хоть с Конституцией) Родина наша тихая всегда давала исключительно материалистический. Волна иноземщины откатилась, в мозгах свободомыслие и конституционализмы-парламентаризмы остались (у Нечкиной об этом). Храбрые безумцы, молодые ветераны повернули штыки против внутреннего сатрапа. И проявили себя такими же смельчаками, стоя под картечью. Темные пласты истории - наши, родные. Не случайно Сталин внимательно штудировал записи царя Ивана Грозного.
Сижу на лавочке, напротив отлично исполненного бюста Кутайсова. Великолепная усадьба в стиле русского ампира - стройные колонны, арки крыльца, равномерно поставленные квадратные окна этажей, желтизна стен. Богатейшее сооружение. Денежки в семье водились. Но, если бы молодой генерал не погиб на войне - стал бы человеком идеологического процесса: либо с Бенкендорфом, либо с «меланхоличным» Якушкиным. Гениальный Веневитинов (умер, не дожив до двадцати двух лет) не успел вступить в кружок «любомудров». Не менее талантливый Вяземский, приятель Одоевского, и - снова какой-то «Арзамас», «Зеленая лампа». Дворяне придумали кружки. Обсуждали работы Шеллинга и Гете. Хомяков (молодой, напористый) уходил к «корням». Чаадаев «рвал с корнями». Изобретение подхватили разночинцы, простонародье голопузое, дорвавшееся до университетов. И даже Якушкинский кинжал позаимствовали. Помогали в восприятии «дворянских» штучек дворяне же: Герцен, Огарев. Вот вам Белинский, Добролюбов, Чернышевский. И вот вам - партии, в основе идеологии которых - материализм. На Западе буржуй взращивал своего могильщика - пролетария. У нас - дворяне растили своего убийцу частично из дворян же, частично из поповских детей.

Благодарность

Депутатам Государственной Думы
Федерального Собрания
Российской Федерации
Седьмого созыва
А. Г. Аксакову
И.Ю. Молякову


Уважаемый Анатолий Геннадьевич!
Уважаемый Игорь Юрьевич!
Кабинет Министров Чувашской Республики выражает благодарность за поддержку медицинских работников
Чувашской Республики, которые ежедневно оказывают необходимую медицинскую помощь пациентам
с подтверждённым анализом на новую коронавирусную инфекцию (COVID-19).
Collapse )

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 66

Ледяной душ привел в адекватное состояние. Голова не просохла, спешу на завтрак. В административном отсеке - народ. Регистрируются. Всюду флаги. Молодые люди весьма расплывчатого возраста указывают и показывают. Налево коридор, ведущий к столовой. Правая стена - сплошное стекло от пола до потолка. Сверху прикрыто тяжелыми складками портьер кремового цвета. Низкие столики, белые кожаные кресла, диваны. Между - экзотические растения, но, вроде, не пальмы. Листья узкие, длинные, как кинжалы, раскинутые веером. Группки делегатов. Женщина, громко: «Я в первый раз - да в заведении Управления делами президента. Все овальное, мягкое - очень недурно в Управлении…». Мужчина, баском: «Майя! Все бы тебе круглое, мягкое… И сама ты…». Окончания не расслышал, но смеялись громко.
В столовой, на пустой эстраде, черные колонки «Тесла». Из колонок тихонько доносятся «Песняры» - «И только надпись «Вероника», и только надпись «Вероника»…». Набор блюд ограничен, не шведский стол, но из трех предлагаемых вариантов (свинина, курятина, сосиски) беру свинину с макаронами и подливкой, блины со сгущенкой. Много «капучино» - три чашки, отваливаюсь от стола сытым. До начала заседания есть время, решаю прогуляться до усадьбы прежних хозяев - князей Кутайсовых. Сквозь редкий сосняк подхожу к бревенчатому сооружению. Детский центр. Вывеска: «Приходи скорей в наш дом, будет весело нам в нем». На втором этаже - резной балкончик, а крыльцо - размером с большую веранду. На песке - дорожки, карусели и качели. Аллея, ведущая к зданию усадьбы - как шахматная доска. Только вместо черных клеточек - розовые квадратики плитки. Между деревьями, кое-где, не растаявшие сугробы. Звонкое чириканье пташек, но это не воробьи. Звуки солидные, звонкие. Воробьи именно суетливо, по-базарному, чирикают. Не серьезно. Уровень жалейки и деревянной дудочки. А здесь - будто флейты-пикколо - неспешно, гладко. Щебечут птахи.
У Паустовского, в рассказе «Снег», в березнячке каркают вороны, а снег валит крупный, мокрый. Вода в речушке парит в декабре. Писатели охотно повествуют о солнце. Не забывают о луне и облаках. Гораздо меньше - о снеге. Но пять месяцев в году ходим по снегу. Он валит на нас и на наши дома сверху, в момент меняет пейзаж, закрывает небо. Снежные люди, и справедливо, что снежное царство достает и летом. Задували в январе, редкие, но сильные метели. Мороз снова. Потом промозглая сырость, когда снег все еще валяется, обметанный черным налетом. Уже конец апреля, но чувствуется, кто в нашей погоде хозяйничает. Будет холодно и в мае, и в июне. Тепло поползет неожиданно, раскаленное, лишь во второй половине июля, в августе. Долго будет сопротивляться снежку и в октябре с ноябрем.
Пустой фонтан, обложенный голубой плиткой. Справа - овраг. На левом склоне - проплешина толстого сугроба на желтых, истлевших листьях. В будке, с которой начинается длинный, обшитый деревом, желоб, сыро, пахнет гниловатым деревом. Натянуты толстые канаты, за которые цепляются катающиеся, чтобы подняться со дна глубокой ложбины. Вбита в землю рельса. К ней приделан мощный электромотор и кольцо, через которое перекинут канат. По парку - выматывающее душу гудение. Выхожу на бригаду рабочих, которые длинными хоботками (мотор надет, как ранец, на спину) отсасывают с аллей и обочин мокрую листву. Тарахтит трактор с тележкой. Две тетки, в серых халатах, вываливают в тележку собранную прель из мешков. Положив голову на руль, дремлет тракторист. Его усыпил тяжелый талый снег.
Снова детская площадка. Здесь в прошлый раз качался на качелях. Основная аллея сопровождается множеством узких дорожек, одетых в плитку. На изгибах - лавочки. Закрытый ресторан. Пустые столики. Вот и круглая клумба с бюстом молодого генерала от артиллерии Кутайсова, погибшего в 1812 году. Щебет лесных птах все гуще, все пронзительнее.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 65

Проснулся рано. Солнце не взошло. Вертелся под жарким одеялом - не помогло. Всю ночь дверь на «карниз» была распахнута. Открыл один глаз - полусумрак-полусвет льется сквозь дверь. Стало жутко от мертвой тишины в здании. Закрыл глаз. Сковала полудрема. Мерзкая вещь, когда вольную глупость сновидения комкают толстые «веревки» реальности. Она же - вот: серая, безмолвная. Не сон и не явь - аккумулятор, от которого заводятся мозги. Неизвестно откуда сваливается раскаленное одинокое умозаключение. Ножом счищает тухлые остатки сонного забытья. Предчувствие взрыва, а, как правило, ничего не происходит. Мозг, словно пачку тонких макарон, рассыпает мелкие, долгие мыслишки. Утренняя мысль-провокатор как появилась ниоткуда, так и исчезла в никуда. Сумрак - переходное состояние. Есть неточно сформулированное понятие зла (от Веельзевула). Столь же необязательное представление о добре («лепнина» из рая и Христа). Но губит нас не зло или добро (штука такая же кровожадная), а то, что «между» (дрема, сумрак, полузнание). Добро и зло - добыча идеологий. Люди, шепчущиеся по кухням, - болото, в котором идеологи ищут «кочки» опоры. Подольше не открывать глаз! Тьма черепной коробки - солено-уксусный раствор, удерживающий от «распада» мысль-провокаторшу. Дай проникнуть в мозг дневному свету - все «наработанные» умозаключения рассыплются мелкими макаронинами в безумный кипяток эмоций. Люди - жертвы полутонов, оттенков, называемых предусмотрительностью, культурой, сдержанностью.
В России льнут к краям, желают не столько понять, сколько прочувствовать крайности добра и зла. Ипполит Млодецкий, православный еврей, желал обрести смерть на «миру», где и смерть красна. Стрелял в графа Лорис-Меликова. Не попал. Новоиспеченный диктатор российский, покоритель Карса, моментально бросился на Ипполита, выкрутил револьвер. Подоспели казаки из охраны. Через несколько дней Млодецкого казнили на Семеновском плацу. Достоевский наблюдал казнь. Млодецкий кланялся во все стороны, крикнул толпе: «Я умираю за вас». Федору Михайловичу жутко. Почти тридцать лет назад на этой же площади казнили и его, петрашевца, но в последнее мгновение расстрел заменили каторгой.
Достоевский не певец крайностей (это по части Лермонтовых). Он пытался понять страшное «между», да и утонул в сумерках духа, как в болоте. Беседуя с Сувориным, сказал однажды: не преступление и наказание, а преступление и страдание, а вернее, страдание и страдание. Приехали! - Чикатило страдал, оттого и извращенные страдания для девочек-подростков. Нынче Интернет охальники заявят и не такое. Стоит хоть раз глянуть на мрачного клоуна Невзорова.
Спилберг, с «Челюстями», - идеолог. Отец эпохи блокбастеров одной ногой в идеологических тенетах: американское местное самоуправление, источники доходов паршивого прибрежного городишки, «отцы» города, не желающие видеть опасности из-за перспективы потери прибыли. А другая нога Стивена? Бьет «дыру», в которую вламываются тупые деятели не кино, а пошлых спецэффектов. Поль Верховен долго держал оборону. Седерберг («Бойцовский клуб»), как мог, помогал, оборачивая серьезные идеи в цветастую обертку массовой пошлости. Тупое потребительство, «Чупа-чупс» для мозгов сотен миллионов, - не противная человеку идеология, а смертельный яд миллиардному обывателю. Этажи идеологии, как практического теоретизирования, изначально используются и фашистами, и коммунистами. Государство «въезжает» в слабые мозги мещан не системой взглядов, высшим антуражем. Те же знамена, монументы, гимны, эмблемы с дирижаблями, несущими портреты вождей. Весьма безопасно, можно «срубить» бабла. Это я о «революционности формы». Гитлеризм, в первоначальной стадии, отличался от сталинизма тем, что толпа бешено хлопала Адольфу, а он, скромный художник, внимал, слегка смущаясь, овациям. Иосиф Виссарионович, поэт в юности, недоучившийся священник, был хитрее: ему устраивали овацию, а он приветствовал толпу бурными аплодисментами. Второй этап: материя первична, дух вторичен (идеологи отрабатывают рамочную схему). И, наоборот. Трусливая наша интеллигенция, в восьмидесятые, издевалась над «материями» истмата. Напишут в предисловии приветствие Леониду Ильичу, а потом каждый несет любую хрень. То же и с немецкими интеллектуалами, довольно быстро превратившимися в скрытых противников Адольфа. Грамотные аристократы издевались над песенками про Хорста Весселя. Единицы были готовы к жертве. Сидящим по кухням мещанам на все это абсолютно наплевать. Желудок и спокойный сон. Сумерки сознания, губящие империи. Спилберг - певец абстрактного врага (кровожадная акула). Того, что любое идеологизированное государство обязательно использует.