Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Питер. 2 - 7 мая 2017. 43

Шоссе на Выборг чужеродно. Ровное, до неприличия. Показуха. Залив сегодня спокоен. А когда ветерок? Волны не бьются о камни. Северное море под Зеленоградом сдерживает не гранитом, а крупным сыпучим песком. Давно бы берег, со стороны суши, схватку с водой проиграл. Гибкие ветвистые сосны проросли, уперлись, «держат оборону». Метров на десять от воды песок напитан водой. Ноги тонут. Выпрыгиваю на сухое место. Глубокие отпечатки быстро исчезают. В. тоже идет к воде, проявляет неожиданную прыткость, отскакивает от ластящейся мелкой волны. Замирает. Пристально наблюдает, как и его след либо замывается шелестящей волной, либо расползается в слое мокрого песка. По берегу тянутся седые косы намытого тростника, травы, камышей. Волна, отступая, оставляет тонкий пенистый след. Такой же извилистый рисунок повторяет толстая вязь белого, мертвого, камыша. Его, видимо, намыло зимой, когда волны круты и жестоки. Беру охапку жухлой травы, тащу к самой воде. Исполнение правила: в первых числах мая воды Питера - либо Невы, либо залива - должны принять мое трепещущее от холода тело. Вода кажется ледяной. Все же стягиваю куртку, джемпер, брюки. Все это проделываю, стоя на приготовленной подстилке. Берег пуст. Стягиваю трусы. Расставляю руки в стороны, закрываю глаза, оборачиваюсь к солнцу. Слияние с голубым небом, солнцем, блестящей голубой водой. Какая все-таки надоевшая оболочка, наша одежда! Голышом ощущаешь больше - тонкость кожи, ненадежность костно-мышечной конструкции. Что есть свидетельство прочности бурдюка с жидкостью по прозвищу «человек»? Сердце? Мозг? Слабо. Принимая бьющие в грудь мертвые лучи светила, доходит - ничего прочного. Проект тельца убог, его простегивает насквозь любое природное воздействие - вода, воздух, тепло, холод, мягкость, твердость. Природа лепила, да не долепила. В воду-то лезу для пробы - просто ли я кучка влажной слизи. Существенно (хотя и жалко) единственное - недоделанность. Неясно: бросили нас или кто-то, вспомнив, вернется и все-таки сделает нас хотя бы бессмертными. Бессмертие - всего лишь на порядок увеличившееся количество вопросов. Бог в человеческом понимании - кристальная песчинка мироздания. Очевидно, он - такой же бурдюк слизи, а может, рассохшаяся бочка с черным нутром. Прежде чем искупаться в воде, человек купается в пустоте. Однако, пора, преодолевая себя, ступать в воду. В. сунул руки в карманы куртки, смотрит. Ступаю на песок. Он - теплый. Обнадеживает. В Репино, как и по всему побережью, до глубины нужно тащиться долго. Скучно. Надо за что-то зацепиться. Справа - огромные круглые валуны ровной линией «тянутся» по мелководью. Вода из голубой превратилась в прозрачную, как стекло. Песок твердый, испещренный, как стиральная доска, бороздками. Гряда камней велика.
Когда-то, в древности, Посейдона занесло в Северный край. Обозрев убогую местность, бог поспешил прочь. Колесница неслась. На огромной скорости одно колесо приподнялось, и расстроенный владыка морей вторгся в пучину на одном колесе, и эти внушительные валуны - остатки Посейдоновой повозки.
Вот уж и по колено зашел. Минут через десять стоял в воде по пояс, рассматривал сквозь нее гладь песка, да и нырнул с головой. Не настоящее плавание: под животом-то нет глубины. Не то, чтобы тепло, но терпимо. Оглянулся. В. превратился в черную точку на фоне зеленой полосы сосен. Помахал рукой. Он не ответил. Долго бреду обратно. Не угнаться мне за владыкой морей и океанов. Жалкая я песчинка! Хорошо, что есть камыши в подстилке. Надевая носки, не чувствую мокрого песка. И, хотя ноги мокрые, в кроссовках им свежо.

Заметки на ходу (часть 424)

За эти отношения виноватым себя не считаю. При воспоминании в душе появляется чувство тепла и благодарности – к этой девушке. Думал – раздвоение. Сейчас понимаю – это целое чувство любви. Но к разным девушкам. Ирина неподражаема. Единственная. Через нее вливалось в сердце чувство любви к детям. К моим детям – Вадимушке и Юре.
Collapse )

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 68

Кому взбрело в голову вешать над входом в усадьбу электронные часы - красные, цифры мигают воспаленными углами? Сложную гармонию разрушает маленький, но настырный идиотизм. Направляюсь к противоположной стороне здания. Спуск к реке крут. Лицевая сторона, с парадным входом, в два этажа, а на противоположной стороне этажа три да высоченный цоколь. Парадный вход оформлен под Палладио. Здесь же, среди елей, перемешанных с осинами, взмывает ввысь застекленная ротонда с ионическими колоннами, что на парадном крыльце.
Два года назад из-за белых занавесей, укрывших окна, доносились звуки рояля, слышались нестройные аплодисменты. Музыка заставила меня вообразить, что я хозяин поместья, дворца-усадьбы и широкой лестницы с белыми перилами, сбегающей к невидимой за деревьями речке. Теперь тихо. Лысый дядька южного рода-племени шатается ради удовольствия по парку. Надо бы суетиться среди делегатов, заводить знакомства, крутиться в одной группке, в другой с фальшивой улыбочкой. Но вдыхаю глубоко прохладный воздух, напоенный запахом прелой листвы, слушаю щебетанье птах, глазею на небо, покрытое серой ватой клочковатых облаков. Весна - в светло-серых барашках не чувствуется свинца, как это бывает в конце ноября-начале декабря. Просто легкий пепел зимней тяжести забыли сдуть с небес. Солнце скрыто за облаками, но не наглухо. Пробивается, мерцает плохо надраенной бляхой. Спускаюсь. По еловым веткам скачут две белки. Одна взяла передними лапками шишку. Уставилась настороженно на меня, шаркающего по плитам ступеней. Зачем-то говорю: «Скачи. Не бойся. Не отниму». Белка не сдвинулась с места, проводила блестящими черными глазами.
Белая лестница кончилась. В специальный проем можно спуститься на тропинку, ведущую к ровной асфальтовой дороге. Ползет большой автобус, голубой, китайский. На борту надпись: «Скай лайн». Тропа широка, вытоптана, грязна. Иду, шурша по листьям, сбоку. Черные деревья, ветки, как вздувшиеся вены. Прикидываю, как сушили их зимой морозы. Сейчас - оттаивают.
На подошвы все-таки набрал грязи. Сбежав на асфальт, топочу ботинками, оставляя следы. Металлическая лестница. Над ней, полукругом, надпись: «Тропа здоровья». Под лестницей, налево, - взятый в каменный желоб родник. Поднимаю веточку, зачерпнув рукой воды, брызгаю на ботинки, счищая оставшуюся мокрую землю. Вода студена, ломит пальцы, но воды нужно еще и еще. Замочил носки, зато ботинки чисты. За родником - поляна. Трава длинная, сверху желтая, снизу сырая. Стелется, словно мочало. Река, разливаясь, захватывает и поляну. Гниют стволы ивняка инвалидные, скособоченные, гниющие колоды, пеньки, похожие на гнилые коренные зубы. Чистыми ботинками - да по мягкой павшей траве. Берег крут. Истра изгибается в этом месте, словно толкает почву с кривыми деревьями овальным, сильным плечом. Поверхность спокойна, но ощущаю гудение водной толщи, наподобие электрического тока. Толкается, вздыбливает, неизвестно зачем, берег и несется блестящей змеей вдоль - снова гудеть, толкаться. Вот почему Харон перевозил души умерших через речку, в царство мертвых. С древности ощущаем: река быстра, да мертва. Жизнь быстро пролетает, а смерть - вечна.
В фойе перед актовым залом гудит толпа. Появились О. и С.П.. Спрашиваю: «Где Л.? Срочно нужно увидеть». О. показывает: «Вон». Ловко огибаю монументального Делягина, блестящего очочками, Газзаева в лаковых ботинках, священников, военных, неведомых казаков, Конкина в несерьезном пиджачке, достигаю Л.. За ним появляется Д.З.. Из гула голосов выхватываю обрывки: «Это вам кажется, что религия - про добро и зло. Нынче и христиане - потребители. Умирать страшно. Вера смягчает безотчетный ужас. Как «Вольтарен» боль в суставах».
По стенам зала - цветные квадратики. Кресла красные, мягкие. С.П., как всегда, страстно общается по сотовому: «Ну, делайте. Я, что ли? Вообще, в Москве». Видит меня: «Садись, Юрьич, для тебя место занял». Над сценой - триколор, державный орел. Появляется Миронов с женщиной по фамилии Великая. Заседание начинается.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 50

Парадная лестница завершилась площадкой, украшенной пузатыми столбиками балюстрады. Единственный широкий вход в залы обрамлен угловатым красным косяком. Мощный снаряд бьет в кирпичную стену, оставляя рваное отверстие. Особенность: удар снаряда произошел не со стороны площадки, а изнутри, из зала. Тяжелые красные блоки, как лепестки розы, раскрылись утренней порой. Удачный акцент: «рвануло» скорее не снаружи, а изнутри. Похоже на пробоину в трагически погибшей лодке «Курск». Царскую империю вывернуло наизнанку со стороны теплых, склизких кишок. В западных странах есть троцкисты, маоисты, фашисты, сектанты и прочие футуристы. Присутствуют в политике даже не десятилетиями, а столетиями. Внутренних катаклизмов до недавних времен не было. Гниют после Первой Мировой потихоньку. Процесс распада скакнул на энергии национализма и гитлеризма. Россия дала последователям Рихарда Вагнера по мозгам. Оттуда в последние десятилетия лишь вонь. У нас революции особенные: сильные и торопливые. За десять лет - три штуки. Но марксисты (в иных странах присутствуют). «Взрывателем» послужила малая доля особой людской слизи, неустойчивой, как поток нейтрино. Мозгами не понять (рационализм марксизма-ленинизма не подходит). Особая «слизь-взрыватель» присутствует в рационально-эмоциональной деятельности любого российского таланта. Вбирает в концентрированном виде всю корежистую, дикую, спонтанную зыбь противоречий, на которых существует до сих пор страна. Ленин - атеист, рационалист, но в глубине страшная любовь и обида за старшего брата, Сашу. Итог: «Мы пойдем другим путем». Задействована в реальности мощь частной экзистенции - непонятной, глухой. Кьеркегор лишь «складировал» капли сильнейшего взрывателя. Белинский, по молодости, - революционный демократ. Перед смертью ударился в монархизм. Герцен тоже. Чернышевский в Вилюйске из бунтаря превратился в экзистенциального созерцателя буддистского толка(хотя про буддизм не ведал). Но это же удивительное, страшное «вещество» актуальной экзистенции пробивало стенки индивидуализма и обращало на службу коллективные энергии, не растворяясь в них, а занимая стратегическое положение взрывателя на пухлом теле общественных порохов. Это объединяло всех чокнутых в России, хоть безбожников, хоть церковных иерархов или неуемных сектантов. Актуальная экзистенция горяча, жжет, требует подрыва. Но даже в Ильиче бешеное начало работало частично. В итоге он - охранитель государственности и ее «машины», но лишь в новой интерпретации. Разведчик Уэллс умен, да не понял. Владимир Ильич жестко «успокоил» страну. Сталин зачистил ингредиенты беспутства (Троцкий, ледоруб). Их всего несколько на всю Россию, великих: гадюка подколодная Зина Гиппиус, создатель методологии электронного ЖЖ Василий Васильевич Розанов. «Взрыватели» самой высокой пробы. Даже Мережковский оказался под каблуком у женушки. Все неистинно и все достойно самой беспощадной критики. Монархизм «долбил» царя-батюшку. Храмы - оплевываем православие (Розанов: христиане - люди «лунного света»). Коммунисты - мерзавцы, каких свет не видывал. Бледной тенью актуальных русских экзистенциалистов выступает прокисший Саша Невзоров. Неуловимы, сволочи. Розанов разглагольствовал: «Всякая вещь должна быть рассмотрена с тысячи сторон. Сегодня я на пятисотой точке зрения, а послезавтра - на семьсот пятидесятой».

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 47

Отец Иоанн Кронштадтский конфликтовал с писателем Толстым, либералы со славянофилами, эсеры с большевиками, и те, и другие с меньшевиками. А «черная сотня»? А сторонники экономических способов борьбы, националисты? Россия бурлила. Люди, воспламенявшие борьбу, должны иметь минимальные средства существования. Не просто «красный террор», но «красные конфискации» материальных ценностей все чаще появляются в правоохранительных отчетах. Средства, на которые осуществляются революционные акты, появляются из-за более эффективных капиталистических форм хозяйствования. «Политические» преступники (а их становилось все больше) отделялись от уголовных. На содержание «политических» требовались средства. Их вынуждены были выделять. Наглядно подтверждалось: капиталистические формы хозяйствования куда как совершеннее феодально-крепостнических. Революционно-демократическое движение рабочих порождено не положительными сторонами частно-собственнических отношений, а отрицательными. Нужны кнут и пряник. Но выработать их можно, восприняв предыдущий опыт. Наиболее успешно процедура осуществляется внешне нейтральными мыслителями. На заре народовольческого движения Белинским, Добролюбовым, Чернышевским противостоят умные люди. Крайние левые обвиняют их в консерватизме. Вроде бы верно. Но митрополит Филарет, Игнатий Бренчанинов - носители такого внутреннего огня, которым обладали среди революционеров единицы. Докапывались до «корня» (в данном случае буржуазного устройства, которое «накатывало» на Россию). Анализ протестантизма. Лютер: «Никогда нельзя надеяться, что у кого-то могут быть благие намерения и добрая воля». Посмотрите на реальные поступки американских правителей за триста лет существования независимого государства. Реформатор христианства требовал отказаться от свободы воли, подчиниться господину. Мерзкая формула: «Ибо все, кто называет себя господином, занимает место родителей. Господ необходимо любить, как отца и мать». Народ - ребенок. Куда поведешь - туда и пойдет. Святые праздники устраивать в воскресенье - так экономнее. Лучше простой расчет, чем сложное переживание. Святитель Игнатий Бренчанинов говорил: «Эти утверждения - мерзость». Кто любит Брейгеля, оппонента Лютера, заметил, с каким удовольствием живописец изображает праздники, длившиеся по нескольку дней, а не только в воскресенье. Пьянки - одна из основных тем художника. Протест против лютеранского ханжества. Надвигалось освобождение крестьян от крепостничества. Бренчанинов указывал: данный шаг необходим, но несет не только положительное, но и отрицательное. Ничего иного в отрицательном смысле, в виде всплеска сектантства и лютеранской ереси придумано не будет. И точно - в журнале Казанской духовной академии «Православный собеседник» (1859 г.) появились статьи, несущие многое из того, что проповедовали протестанты. Святитель бросился наперерез западному проникновению. Реформа - штука сложная. Важно сохранить баланс между противоборствующими взглядами, сословиями, классами. Бренчанинов курировал православный журнал «Странник». Вредные настроения святитель усматривал в стремлении отделить церковь от народа, а это недопустимо. Когда капитализм придет на русскую землю, общим стремлением станет достижение материального богатства. Мирское ниспровергнет духовное, и это будет считаться естественным. «Потоками крови омыты ложные мысли, и не вычистилась мысль этим омовением». Безбожный рационализм потрясет, а может, и убьет мир. Святитель не терпел Герцена и его «Колокол». Журнал, как вождь: «Народ, руководимый таким исступленным руководителем, непременно должен прийти в смятение, взяться за топоры и ножи». Илья Николаевич Ульянов, глубоко верующий православный, знал о внутрицерковной полемике в Казанской епархии. Встал на сторону святителя. У Льва Давидовича Бронштейна папа - богатый земельный арендатор. Образованные церковные иерархи советовали читать Пушкина - «Медного всадника». Или «Вадима». Толстой, ведавший о кавказцах, советовал изучать «Кавказского пленника». Еще он любил «Переход через Рейн». В государстве, основанном Лениным, изучали те же самые произведения. Это важнее атеизма Ильича. «Моральный кодекс строителя коммунизма» ближе к заповедям Христа, чем «перманентная революция» Лейбы Бронштейна.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 46

У буржуев нет четкой идеологии, смесь эстетики безобразного и неверия во всякую идеологию. Монета. Вексель. Взял больше, чем заработал. Кидалово. Деление человечества на быдло и более хитрых, наглых, изворотливых. Хайдеггер (с любовницей Ханной Арендт) - грамотен, но всю грамоту свел к понятию «магии труда». Труд - средство достижения великой цели: удовлетворения и инстинктов, и эмоционально-разумных потребностей одного народа. Решим проблему избранной нации - начнем строить счастье других. С подобными речами мыслитель выступал на фабриках и заводах. Геринг присутствовал при этом. Со знаменитой речью «коренного» немецкого мыслителя перед рабочими на заводе Эссена можно ознакомиться, имеется в открытом доступе. Мартин Хайдеггер, член НСДАП (фашист), почитаем. Бородатый Дугин, бывший соратник Лимонова, называет автора книжки «Бытие и время» последним великим философом. Геринг (не дурак, кстати) Хайдеггера ценил. Философия сытой сволочи (так называемый «средний класс»). Чревовещатели духа капитала лживо уверяют: средний класс - предохранитель общества от потрясений, революций. У них - немного, но стабильно. За свое, немногое, глотку порвут. На самом деле серединная, застойная часть человечества - главный источник чудовищных потрясений. Кого соблазнял на выборах в Рейхстаг фюрер? Мелкого и среднего собственника, лавочника, кулака, спекулянта, чиновника («Крыжовник» Чехова). Европейская трусливая нелюдь встала под знамена идеи: Германия («белокурые» бестии, истинные арийцы) совершенна. Имеет право, данное происхождением, решать судьбы иных народов. Кого-то уничтожат полностью и первыми, а кого-то будут душить постепенно. Во всех «лимоновцах» (бывших и нынешних) - Захар Прилепин, Дугин, покойный Кормильцев: что-то Хайдеггеровское. Учитывая бурные отношения философа с Арендт, не удивительно отношение к женщинам самого «вождя» - Эдуарда Савенко.
Макс Вебер проанализировал значение протестантизма для «капиталистического» устройства мира. Вывод: не было бы Лютера - не случился бы капитализм в известных сегодня формах. Лютер (Мартин, как и Хайдеггер) фальшиво заботился о нищих (Жириновский: «Я за бедных, я за русских»). Хайдеггер лгал в машиностроительных цехах рабочим-христианам. Священник Лютер закончил жизнь благополучным, обеспеченным человеком.
Хайдеггеру пришлось пройти, после войны, жесткую проверку соответствующими органами. Таких, как он, - единицы. Сохранили же жизнь американцы создателю ракет ФАУ-1 и ФАУ-2, члену НСДАП, штурмбанфюреру СС Вернеру фон Брауну. Мартин Хайдеггер с его энциклопедическими знаниями для американской буржуазии был не менее ценен. Быдло - в расход, а жемчужины, обнаруженные в навозе - на пользу «своим». А «свои»-то, о чем печалился Игнатий Бренчанинов, пришли к фашизму путями Мартина Лютера. Бились против христианства, приспособленного под низкую корысть буржуа, Томас Мюнцер, Ян Жижка, Жан Кальвин, Питер Брейгель - мужицкий («Времена года»). Мюнцера четвертовали. Брейгель: труженик и человек, тянущий лямку невыносимой повинности, - существа разные. Бренчанинов - о труженике. Макс Вебер - о покорном рабе. Протестант страшнее католика (Вуди Аллен в «Ханне и ее сестры» католичество принять так и не смог). Католицизм - индульгенции. Протестантизм - хорошо отработанная методика, позволяющая заставить личность принять радостное совместное действие в своем же угнетении. Православие подобного издевательства не допускало. Итог: Запад пришел к фашизму и простоте расчета относительно человеческой жизни. Восток породил реальное - Коммунизм. Битва не закончена. Прошли лишь репетиции.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 38

Агрессивен не тот, кто лезет бить морду. Тот, кто жаден до постановки вопросов, ищет ответы - вот злобные существа. Примитивное язычество человеком-млекопитающим (материнское молоко халявно, но рождает животный страх, что его на всех не хватит) подсознательно разделяется на доброе (чудо солнышко, Ярило) и опасное (бог Перун). Возможны интерпретации, но они лишь следствие ограниченности слабенького разума. Славяне - дети интерпретации (не было людоедства, но человеческие жертвоприношения кое-где практиковались). Но склонялись мы, все же, к жестоким богам судьбы. Природа представала перед нами в виде стихии. У греков - мойры, слепые силы судьбы. Вот и нашли друг друга славяне и греки. Плавильный котел - Византия. Люди Севера, Среднерусской возвышенности грозно притаились в кожаных (ни одна стрела не возьмет)доспехах терпения. Вглядывались в темный Космос. Оттуда - опасность. Суетливый католицизм вглядывался не в Космос, а в человека. Обратная сторона медали западных верований чудовищна. Игрища очеловечивания (весьма бесполезные) привели к религиозным войнам. Каковы жертвы столетних распрей - неведомо, но в землю подчас уходили целые народы. Когда мочили бургундцев, а французы англичан, опирались на проблемы веры. Традиция вопросов не решала. Явился Мартин Лютер, националист и переводчик Писания с латыни на немецкий. Удельные князьки, ненавидящие централизованную власть (курфюрст Саксонский), воевали против центристов. Черное горючее войны - жадность, национализм. Лютер выражался, как идеолог, просто (необходимо поднять тупую массу на борьбу за «национальные» интересы), но поступки были хитры (на самом деле плевать на национальные приоритеты, лишь бы выполнить политические прихоти курфюрста, выгодное занятие патриотизм в пользу «жирных»). По проповедям - «бунтаря», можно резать неверующих, убивать мусульман. Если поднимет голову свой крестьянин, то вырезать бунтовщиков с особым тщанием. Лютеранин убежден: нельзя надеяться, что могут быть благие намерения и добрая воля. Не думал об упразднении крепостничества. Забыть об индивидуальных свободах. История «разворачивается» не в сторону последовательной цепочки событий, а в то место, где возникнет «болото» диспутов, споров, противоречий. Лютеру немедленно пришлось столкнуться с проповедями (и военными действиями) Томаса Мюнцера. В военном смысле протестантизм - наемничество. У реформатора христианства мораль нестабильна. Тезисы - да. Догматы - нет. У Мюнцера не догматы христианства, а догматы морали. Мюнцер поднимал крестьян, ремесленников призывами не любви к Христу, но поклонения человеку. Нет войне (и за это нужно повоевать, долой национальную спесь). Мюнцер прекрасно видел продажность, гнилость так называемого патриотизма Лютера (как нынче у Никитки Михалкова и Володьки Соловьева). Армия богатых - продажна. Сегодня убивают за курфюрста. Некий герцог заплатит больше - будут резать тех, за кого только что воевали. Христиане, воспитанные на культуре индульгенций. Хорошо заплати и, очистившись от грязи, гуляй с кинжалом дальше. Мюнцер учил, что не деньги, а бескорыстие, основанное на борьбе за справедливость для всех, - здоровая основа организованных вооруженных отрядов. Над Лютером и Мюнцером встал Эразм Роттердамский, сказавший: «Ни один мир никогда не был столь несправедлив, чтобы его можно было предпочесть самой справедливой из войн». И еще: «Национализм - проклятие человечества». И ратовал за создание всемирного государства. Рассуждения Эразма пришлись весьма кстати буржуазному воротиле Якобу Фуггерту с железной формулой: «Гнев народа - востребованная рынком меновая стоимость». Буржуйчик, как и Парвус, трудился над извлечением горючей субстанции людского гнева, искал, разрабатывал его «залежи». Все пользовались недовольством и простодушием тупых, безграмотных. Нужно успеть к источнику первым. Без «смазки» гуманистической мысли делать бизнес было бы трудно. Чудного уродца породил католицизм. В России, до поры, до времени, заниматься этим было рановато.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 34

Выбрался на улицу. Покинув узилище православия, чувствую диковатость византийской пышности. Как она давит! Католики не чужды великолепия богоугодных заведений. Но Господь, раз уж речь идет о его хозяйстве, несправедлив. Католицизм выковал мощную «пружину», позволившую вырваться к протестантизму, а затем к рационализму. В православии никакой «пружинки» нет. На человеческие «духовные потроха» взвалили плиту визуальной позднегреческой роскоши. У нас считают: разум, в смысле обретения бессмертия, бесперспективен, и только в вере возможно воспринять Божественную благодать. Жалкие русские сектанты, убогое славянское язычество. Православие, в своей гипертрофированной чувственности, - женское дело. И Русь - женщина. Слабый разум способен воспринять немногое. Облегчение - ничего разумом не воспринимать. Бесполезно. Оттого православие - идеология рациональных бездельников и сердечных тружеников. Русские (и другие православные) так раззадорили сердце, что без стакана эмоциональную катастрофу не успокоить. Язычество, под прессом византийской церкви, измельчало до всеобщего жульничества. Воруют все, ощущая в душе грех. В «Одиннадцати друзьях Оушена» Содерберга смышленое ворье, ограбив казино, не испытывает угрызений совести, в церковь, замаливать грех, не стремится, отрывается, радуясь жизни, на всю катушку. Преступление по факту одно (украл миллион, грохнул старуху-процентщицу), а по сопливому канону, из которого порождается преступление, - разное. На Руси - не нарушение рационально выведенного закона, а совершение греха (нечеловеческого разрушения длительной духовной связи с высшими силами). То же касается добрых дел. Они по происхождению также различны. Грубо: жертва может быть протестантской, а может быть православной. И католицизм, и православие эгоистичны. Иные веры (иудаизм, ислам, буддизм, язычество) для них враждебны, ошибочны. Хоть и разное, но все-таки христианство. В момент последнего кризиса они неизбежно соединятся.
А все-таки, что было в сумках у родителей брачующихся, которые сунули попу? Сервелат? Пироги с мясом? Сметанка? Сильное чувство голода.
На сцене - мальчонка, почти младенец, с безразмерным аккордеоном. Как маленькие ручонки тянут меха? Инструмент натужно мычит по регистрам, мелодии никакой. На малыше белая рубашка и галстук-бабочка в горошек. Совпадение! Сосет нудно под ложечкой, и высасывает невнятный звук малыш из аккордеонных внутренностей. Явления разные - восприятия одни и те же. Вдруг православие - запасной аэродром Боженьки, а католицизм с протестантизмом - его экспериментальная площадка? Ситуация та же, интерпретация разная. То православие толстое, неповоротливое, а то - последний резерв продуктов в бомбоубежище.
Мимо памятника Муслиму Магомаеву пробираюсь переулками к Новому Арбату. Миную Архитектурный музей и по Знаменке добираюсь до здании Военторга. Само здание перестроили, кажется. Теперь на Воздвиженке Торговый дом братьев Караваевых переделали на магазин детских товаров. Первый этаж - игрушки - важнейшее из прикладных искусств (гэдээровские куклы сделали не меньше для культивирования западных предпочтений, чем джинсы и мотоциклы «Ява»). Полезная игрушка - на основе языческих национальных архетипов. Игрушка - враг: создана на чужой мифологии. Полезна для исконного противника. Безумная игрушка - воплощенная фантазия одинокого городского урбаниста. У нее сильнейший прототип - Чебурашка-уродец. У исконного противника - Микки-Маус («маус» - наименование гитлеровского супертяжелого танка) и черепашка Ниндзя. Все забито игрушками - врагами, игрушками-сумасшедшими (крокодил Гена - тоже не наш: ведь крокодил же). Наших на важнейшем поле битвы за души нет. В помещении - настоящий вертолет МИ-2, выкрашенный в голубое. Залезаю внутрь. Из распахнутой двери виден зубастый Гена, сидящий с гармошкой на шасси геликоптера. Задремываю.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 33

Колокольня выглядит высокой. Стройные углы, «сухие» пилястры. При входе в храм все еще слышу: безнадежное и тоскливое мычание виолончели под смычком детки-инструменталистки. Тут ударил басовитый колокол, рассыпались звоны мелких колокольчиков. Народ то входит, то выходит из темноватого помещения. Женщины в белых платочках хотят посмотреть концерт маленьких музыкантов. А в церкви - интереснее. Мужик сердито ворчит: «Колокола, колокола. Дети же выступают, не слышно». Уходит. Но задачу выполнил - переливы веселой меди заглохли. Сбоку - молодой человек в джинсах и скуфейке. Недоволен: «Залез, орет. Дети, дети. Говорю, что только время отобью, а он требует прекратить. Вот сейчас…». Прихожанки с интересом наблюдают происходящее, замечают, что слежу, наклоняют головы, прячут глаза. Незаметно включаю «Lumix». Две характерные вещи в храме: иконно-свечной ларек из темного дерева и хор. Певцы профессиональны, трезвы, даже мужчины. С купола свешивается тяжелая люстра. Довольно простая - свернутый в круг лист меди. По верхнему срезу - пистоны. Свечи - фарфоровые, искусственные. Напряжение слабое, в сизом дыму ладана они обозначены красным, но ничего не освещают. Если свет и проникает вовнутрь, то голубыми лучами, нарезанным узкими окошками в куполе. Отсвечивают толстые опоры в виде тяжеловатых столбов. Густо покрыты изображениями виноградных лоз и крупных ягод. Направо, перед царскими вратами, резная, из плотного дерева, фигура распятого Христа. На северные изможденные тела Иисус с Брюсова переулка не похож. Скорее - атлет, бегун на короткие дистанции. Прибит к кресту, а на лоб натянут пышный терновый венец. Левее, - распахнутый ящик с мощами различных святых.
Понятен интерес тетушек. Свадьба. В центре, перед амвоном, вытянулся по струнке тощий молодчик. Не стрижен. Волосы закрывают уши. Большая, не по размеру, белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Кажется: просторные черные брюки сползут на грубые носатые ботинки. Обувь узкая. Невеста небольшого росточка, тоже худенькая, будто испуганная. Легкое белое платье вот-вот начнет просвечивать. На голове газовая косынка. Не туфельки, а черные сапоги, что странно. Пара напоминает детдомовцев, полюбивших еще в детском возрасте. Поп одет празднично, на голове митра в блестящих камнях. Если бижутерия церковного облачения из искусственных бляшек - пошло (хотелось бы алмазов, рубинов).
Поет хор. Басит поп, обходя венчаемых кругами. Поскольку жених-белорубашечник высок, священнослужитель приподнимается на носки, вознося венец над головами брачующихся. Штиблеты батюшки лакированы, отражают тусклое свечение лампад. Наблюдающие встали полукругом. Прихожанки, с завистливыми полуулыбочками, перешептываются. Противно. Шли бы к любимым образам молиться! Стоят, косточки перемывают.
Отхожу к выходу. Пара теряется в синем полумраке. Молодые надевают друг другу кольца. Вдоль образов чинно расхаживает высоченный служитель Господа. Панагия, видно, не подделка, золотая. Рядом - такого же солидного роста дядя в черном костюме. Странно семенит возле попа, будто холопствует. Шепчет: «Батюшка, ведь мои же женятся. Надо бы получше…». А вот и супруга. В темном углу - коротко стриженая дама. Простоволосая. Платок сполз на плечи. В руках две толстые сумки. Увидев священника, мелко, часто крестится. Звук открываемой молнии. Поп двумя пальчиками отгибает край отверстия. Теми же пухлыми перстами в кольцах копается в содержимом. Запах съестного. Как бы поразмыслив, с высокомерием цедит сквозь зубы: «Ну, ладно. Несите».

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 25

Небо наказало. Слишком нравится рассматривать виноградные лозы. Возбуждают романтические фантазии. Золотой виноград и запах ладана, полумрак храмов. Все церковное убранство - гимн смерти. У буддистов - круги существования. Ожидание того же знакомого мира, но только существовать придется в ином обличье. У нас - линия. Земля «пропустила» через моря, равнины, горы, леса восемьдесят миллиардов человек. Они - человечество, но мертвое. Живых же - более семи миллиардов. Жизнь человеческая меньше небытия. Она - как полыхающий конец факела. Остальное - сухая палка. Умирая, человек превращается в противника живого. Даже тот, кто погиб геройски (Брейгель – мужицкий, «Триумф смерти», Мадрид, Прадо). Пока полыхает огонь жизни - успеть почудить. Рай и ад. Возможность воскресения. Ангелы, не выдержавшие давления отрицательного. Те, кто не выстоял - вот вам оправдание бесконечных войн среди живых. Князь мира сего. Невнятный боженька. То жестокий папаша, как у евреев, то размазня, как у православных. Ислам - страны, где трудно с водой и женщинами. Помыться - счастье. Жениться - удача. Уж они отмыли Мухаммеда от всякой лирики, а Аллаха «отскоблили» от европейских завитушек. Аллах - модернизированный Яхве. Вот и ненавидят евреи и арабы друг друга: боги как бы разные, а метод конструирования Всевышнего одинаков - строгий учитель и беспощадный судья. Иудеи почему-то решили, что являются избранными. У мусульман - райские сады и девственницы. Но, крути - не крути: и в исламе, и в иудаизме, и в христианстве народы обретают единство в смерти. Смерть властвует в истории христианских народов. За эти мысли с неба, забитого серыми тучами, пошел снег. Мелкий, быстрый, он словно пытался «скосить» дома на Ордынке косой ветра.
В западном кинематографе не стесняются объясняться в любви городам. Феллини снял «Рим». Трюффо («Четыреста ударов», «Украденные поцелуи») вместе с Жаном-Люком Годаром - гимн во славу Парижа. У немцев суровый Белин. Вуди Аллен благоговеет перед Нью-Йорком («Манхэттен», «Энни Холл»). Всеядный Люк Бессон, вслед за Фрицем Лангом, отснял грандиозный «Пятый элемент», скопировав нездоровую энергетику «Метрополиса», но, не выдержав, живописал любимый город в «Ангеле-А». У Данелии в фильме «А я иду, шагаю по Москве», у Лиозновой в «Три тополя на Плющихе» город-окрошка отражен неявно. Ни Ленинград, ни Москву редко снимали как объекты живой архитектуры, как самостоятельных героев. Сельская страна. Тут все «Печки-лавочки». Жесткий официоз. Кремль и Мавзолей лиричными не могут быть по определению. Чудовищный жар жизни. Наглые притязания на городское пространство мертвых. Питер - ледяной каземат. Москва - горячие Сандуны да провонявший кабак. Места, где айсберги истории вечно простуженной Европы отламывались в бездну Азии. Дурацкая присказка «Увидеть Париж и умереть». Алов-Наумов в «Беге» русского города не изобразили. Стамбул и, несомненно, Париж. Зачем? Уехал Довлатов в Нью-Йорк. Что там пил, что здесь. Умер от цирроза. Смысл в чем? Только после контрреволюции девяносто первого года Балабанов стыдливо отобразил Питер. Свердловск у него грязный, ободранный, но все-таки наш («Брат», «Про уродов и людей», «Мне не больно»). А где же его бесконечные сериалы, в которых менты суетятся на улицах великого города («Улицы разбитых фонарей»). Беллетрист Улицкая стонет: «Нам до цивилизованных стран - 150 лет». Неумная баба. Почему полоумных печатают стотысячными тиражами? Этой Европе еще не одно столетие выгорать, пока «картошечку» на угольках испекут. Россия простую пищу давно с солечкой вкушает. Оттого - страшно.
Елизавета рыла изнутри, расшатывала православные устои. После революции барыньку не трогали. Быстро разобрались: княгинюшка - еще та железная бунтарка, шибче Спиридоновой. Революционеры эгоистичны. Типы социальных потрясений различны. Страна разнородных встрясок не выдержит. Пролетарская. Иные под ногами пусть не путаются.