Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Не ко времени. 28

Еще была свободна койка уехавшего дедушки, снова появился эскулап Дима с медсестрой. Щупал мой живот, ласково спрашивая, не болит ли где. Не болело. После ощупывания заявил: «Срочно нужно взять у вас еще крови на анализ». Сестра не попадала в вену, но с третьего или четвертого раза ей удалось нацедить пробирку густой темной крови.
Отчего мужик в черном пиджаке был спокоен за явно находящегося при смерти отца? Страшно отойти в мир иной среди веселеньких салатных стен. Не просто ощущать, а ощущать, что восприятие окружающего последнее. Выбирай – страх, радость, печаль. Потом все погаснет. А мысли? Настроюсь на размышления о каком-нибудь учебнике арифметики, по которому в первом классе учили считать. Или пусть будет букварь. Книжки дали первое, сладкое и самое острое, дурманящее чувство радости открытия для мозгов. Потом будет Ньютон с Гегелем – тоже еще та отрава! Только острота сладости будет не та. Вот, один плюс один получится два – вот эталон чистейшего дурмана для чистых, не измученных мозгов. Предположим - человек в черном пиджаке и кроссовках знает, что папе осталось недолго небо коптить. Надеется, что он умрет в больнице, а не дома? Имущество, оставшееся после почившего, достанется сыну. Он этого и ждет. Мысль о корыстных устремлениях меня не возмутила, но не хотелось бы иметь их в остывающей навечно голове. Человек есть то, о чем он думает в последние минуты жизни.
Неожиданно в палате появился главный среди местных врачей, грузинского вида. Мельком глянул в мою сторону, скрылся. Тотчас за ним пришел юный Дима, объявив фальшиво-радостно: «Моляков, собирайтесь, будем выписывать». Собирался. Оделся. Заказал служебный автомобиль. Повели в маленький кабинет, где в маске против ковида восседала женщина в белом халате и шапочке. Средних лет, стройная, красивая. Глаза тревожные. Говорит о моей выписке грубо, зло. Беру листок нетрудоспособности, не выдерживаю: «Вы, дамочка, не нервничайте, радоваться надо, что человека вылечили. Вы же выметаете меня из больницы, словно мусор». Прелестница вспыхнула, но промолчала.
Ходить еще тяжело, быстро устал, присел в многолюдном коридоре отдышаться. Привезли еще азиата. Рядом крутится молодец в островерхой киргизской шапке, что-то кудахчет на своем языке по сотовому телефону. Мы все про неудачный эксперимент Меркель с толерантностью и неграми-турками. Вот у нас толерантность так толерантность – десятки миллионов! Сдали толстопузые москвичи столицу России.
Киргиз на носилках стонет. Медсестра настойчиво поправляет ему ногу: «Вот так держи коленку, не сгибай». Шустрый спутник прооперированного наклоняется над ним, сует телефон, возбужденно говорит. Тот, что на носилках, только и может мычать в телефон. Воет долго, протяжно.

Хирург

Валялась девушка в канаве,
Мальчишка рухнул на траву.
Что делать ей в глубокой яме?
Кто прокатился по нему?

Мужик, споткнувшись, занедужил,
Вопит бабенка так, что жуть.
В них жар смертельный обнаружил
К мозгам беспечным краткий путь.

И дед чего-то там заблеял,
И бабка воет - все болит.
Смертельным страхом вольно веет,
Нездешним ревом говорит.

Мальчишка верит в бога Митру,
Деваха бредит ведовством.
Их путь убогий и нехитрый:
Бесславно скурвятся на нем.

Мужик и баба в христианстве
Желают мирно вековать,
Спокойно спать и в постоянстве
Деньки похожие встречать.

Один лишь дед, рубака ярый,
Неукротимый комиссар,
Страдая, выл – он, хоть и старый,
Но смерти выдержал удар.

Его старуха, зная мужа,
Терпела из последних сил.
К ним в дом прокралась тихо стужа,
Пустынник черный приходил.

И стар, и млад хитрят бессильно,
Напрасно: грозный демиург
Сшибет, а боги инфантильны,
Спасет лишь пьяненький хирург.

Не ко времени. 27

Спустилась ранняя мгла. Красная, желтая карусель листьев за окном тускнеет. Вспоминаю, что среди обрывков разговоров, засевших в памяти, чаще всего звучало слово «тепло». Конец октября. Ночь приходит черная, ранняя. Каждый наедине с тьмой. Просыпается боль ран. Дергается нога. Сильно ноет, набухая, левая рука. Пытаюсь, как и в прошлую ночь, читать. Не получается. Чтобы дерганье правой ноги ослабло, нужно ходить. Не очень удобно. Юноша-кулинар не так поймет. Встаю, вбиваю ноги в резиновые шлепки, ковыляю по свободному пространству. Ложусь. Через минуту нога снова дергается. Снова брожу из угла в угол. Резиновые шлепки поскрипывают под тяжестью тела. В четыре часа утра забываюсь коротким сном. В шесть часов ярко вспыхивает свет. Медсестры пришли измерять температуру, давление. Что-то пишут, но нам ничего не говорят. Узбек даже не очнулся, когда его голую руку прихватили черной манжетой прибора для измерения давления. Отправился под душ с простынкой. Часов в восемь появился всклокоченный Дима, врач, и чуть не закричал: «Сейчас вам срочно сделают анализ крови. Вы уже поели?» Отвечаю, что пока не успел, и врач с облегчением пролепетал: «Хорошо, очень. Не кушайте, пока не возьмут кровь». Так и так, есть жидкую кашицу, предлагаемую больничным учреждением, не стал бы. Несколько дней – никакого аппетита. Крови медсестра «отсосала» много. Шучу: «То заливаете кровь, а вот теперь отбираете». Хмурая медсестра ничего не ответила, глянула недобро. «Вампирша», - так мне показалось. Пока процедурная дама заливала моей-не моей кровушкой одну пробирку за другой, вошел медбрат, гаркнул: «Васильев! Одевайтесь! Выписываем». Судя по фамилии, выписывать будут не азиата. Может, Женю-кулинара? Но он лишь буркнул: «Не меня, так когда же?» - надел теплую куртку, отправился курить на улицу. Неожиданно закряхтел, задвигался дедушка-скелет на соседней койке. Бормотание про пенсию прекратилось. «Неужели это Васильев и он способен распознавать собственную фамилию?» Минут через десять в палате оказался крепкий, приземистый мужик, весь в черном. Кроссовки, вельветовые штаны, водолазка, пиджак, волосы на голове, побитые редкой сединой. «Черный человек» помог голому Васильеву сменить памперс, помог сесть, начал одевать его. Процесс одевания занял минут сорок, расшнурованные ботинки стояли рядом с койкой. Снова появился медбрат, удостоверился, что Васильев одел Васильева, предупредил: «Кресел мало. Придется ждать». Васильев младший по внешнему виду – бандит, должен качать права, шуметь. Но нет. Парочка покорно ждала кресло-каталку около часа. «Черный человек» изредка приговаривал: «Сейчас, папа, потерпи, скоро поедем». Когда кресло вкатили и дедушку переместили с кровати, парочка незаметно растворилась.

Не ко времени. 26

Нажал на кнопку, вызвал медсестру, попросил еще одну простынь. Остальные принесли полотенца из дома, а я не принес. И жене забыл сказать. Надумал помыться, а вытереться простыней. Мне принесли лишь половинку простыни. Но перед тем, как смог отправиться в туалет, долго мучили исколотые вены, копались в мясе иголками. Особенно болела левая рука, но и через «больной катетер» сумели загнать флягу какой-то жидкости. В конце процедуры появился грузин в синей униформе. Вокруг него крутились зрелые тетки с длинными ногами, что-то блеял «лечащий юноша» Дима. К представителю Закавказья относились с почтением. Чернявый, с видом князя, походил по палате, недовольно понюхал воздух, скрылся. Говорил он не словами, а междометиями, мутными предлогами. «Грузин – это хорошо, - подумал я. – Но где доктор Мишин, которого так проникновенно сыграл артист Олег Ефремов?» Делегация удалилась. Отправился на помывку. Щетину брить нечем. Кускового мыла нет. К стене прикручена рогулька, держит стеклянный сосуд с жидким мылом. Уронишь – и можно здорово порезаться. Пока не залез под струю, налил мыла на сухую голову, подмышки и прочее. Хорошенько размазал. В обеих руках катетеры, мочить нежелательно. Напор воды сделал слабым, руки поднял высоко над головой. Когда смывал подмышки, бинты замочил. Залил помещение (занавески на душе не предусмотрены). Простыней обтер воду с себя, с трудом (кружилась голова) натянул трусы. Этой же простыней стал протирать пол. Протру – и отжимаю воду. Раза три так пришлось делать. Маразм неимоверный, но после омовения почувствовал огромное облегчение. Обкакавшийся дед пришел в себя. Беспрерывно звонил по сотовому родне, знакомым. Сообщал: чувствует, сегодня будут выписывать. На другом конце возмущались: операция была всего два дня назад. Старик обиженно констатировал: «Это и есть современная медицина. Человек не нужен. Нужна галочка в отчете». Он оказался прав: под вечер его собрались выписывать. Сказали: «Собирайте вещи. Вот вам выписки, назначения». Собирать вещи ему помогал юный кулинар Женя. Выписываемый вслух, с сарказмом, читал выдержки из выданных документов: «Безграмотные… Неучи… Разве так пишут документы! А подпись, подпись! Какой-то грузин». Медсестра прикатила кресло, гражданина с кровати переместили на него. Тут же привезли неподвижного узбека (или таджика). Сменили простыни, уложили азиата на еще не остывшую кровать дедульки. Когда медсестры удалились, он горестно воскликнул: «Ну вот, я же говорил! Выкидывают. Мы никому не нужны». Он еще часа два ждал в палате, пока его не увезли. За ним на такси приехала дочь.

Не ко времени. 25

Добрался на девятый этаж. Нянечки ворчат: оставляю белые следы. Огрызаюсь, требую мокрую тряпку, чтобы вытереть ноги от цементной пыли. Хотел тут же съесть пару йогуртов, но в палате меня дожидается юноша-доктор. Снова чужая кровь. Вкачивают примерно полтора часа. Уже давно стемнело. Процедуры закончились. Начала дергаться нога. Спать бы – да не спится. Слегка колыхнулись мозги. Ожили, что ли? Уезжая на «скорой», сунул в сумку дурацкий свитер с надписью «USA», пачку газет, умную книжку. Что происходит в мире в последние дни – неизвестно. Женя, молодой сосед, имеет модный телефон с экраном, Интернетом. Иногда включает звук – трансляции бесконечных футбольных матчей и рассказы о том, как готовить редкие кушанья. Может, он - повар? Телевизор в палате отсутствует. Включил маленькую лампочку в изголовье, спиной оперся о стенку. Посчитал, что вот так, полусидя, мне будет комфортно. Начал с газет. Тихановская, Навальный, хитрый крестьянин Лукашенко. Мозги жадно зачавкали, захлюпали. Началась смазка между шестеренками информации. Перестарался мыслительный аппарат, быстро наступило пресыщение. Читал про нефть, о том, что с нами будет, если стоимость барреля упадет ниже пятнадцати долларов. Мозг выдал противную картинку: вспаханное осеннее поле, лезут росточки озимых, но это не зерновые, это доллары показали зеленые кончики. Взял книгу. Про русскую литературу. Мозги успокоились, начали покорно перерабатывать знакомое. Читал до половины четвертого утра. Рядом ерзал тощий дед, беспрерывно шептал: «Пенсия… Тумбочка… Тумбочка… Пенсия». Утром в больную руку, через катетер, снова пропускают фляжку с прозрачной жидкостью. Придремываю. Очнулся от того, что дед, рассуждавший о коварном Собянине, шаркает от кровати в туалет и обратно. Вдруг резко ложится, накрывается простыней, молчит. По палате распространяется дикая вонь свежего дерьма. Пришли врачи с утренним обходом, да тут же, поморщившись, выскочили вон. Появились озабоченные медсестры. Сразу ринулись к старцу, бормотавшему про «тумбочку» и «пенсию». Дед, конечно, обоссался. Памперс сдерживает острый запах мочи. Но и он не идет ни в какое сравнение с господствующей вонью. Слышен слабый голос деда, собеседника молодчика-кулинара: «Это я… Это от меня». Медсестры – к нему. Сдергивают простынку, а там порванные фиксаторы памперса, одна сторона отошла от тела. Все забрызгано коричневым жидким дерьмом. Консистенция крутая, настаивалось вещество всю ночь. Послышались возгласы, старца начали обмывать, кантовать, менять простыни, натянули свежий памперс. Дед плакал от стыда. Его угрюмо успокаивали. Укутали. Уложили. Очнулся юноша-кулинар. Понюхал воздух. Подошел к окну и широко его распахнул. Несмотря на это, запах держался долго.

Не ко времени. 24

Хотелось идти быстрее, бежать. Все, что пережил, - не напрасно. Ноги слушались плохо, идти нужно осторожно. Голова кружится – не упасть бы. Коридор широк, напоминает улицу с оживленным движением – люди в медицинской униформе, кое-где, у стен, стоят каталки с больными. Если катят носилки на колесиках – громко предупреждают. Есть больные, которых везут в креслах. Много народу ковыляет так же, как и я. Добрался до лифтов. Стоит дед в темно-синей форме медбрата. Шапочки на голове нет. Лицо высокомерное, опухшее. Мужик когда-то обладал роскошной гривой волос, они спускались до пояса. Они и сейчас такие же длинные. Там, где раньше было десять волосиков, остался один волосок. Редкая, длинная растительность перехвачена дедушкой обычной черной резинкой. Долго ждем подъемника. Допускаю, что лифтер был бас-гитаристом. Группа была известная, модная. Было это в начале семидесятых прошлого века. Подошел грузовой лифт. Оттуда выкатили носилки с человеком, дышавшим тяжело, выпучившим стекленеющие глаза в потолок. Лифт – советский, ободранный, едет медленно, тормозит на каждом из девяти этажей. Добрался до первого этажа. Хипповый дед выпустил меня из железной коробки. Холл большой, с желтыми диванчиками, модерново расписанный. Насчитал трех охранников в черном. Сидят пациенты, посетители в бело-голубых масках. Вот стоит жена. Лицо сострадательное, родное. В руках большой пакет – передача. Силы оставили меня. Стал беззащитным, уязвимым. Сидим, и я рассказываю жене, что пережил. Не сдержал слез. Жена прижимает мою голову к груди, сама плачет, приговаривает: «Все в квартире намыла. Крови много. Теперь идеальная чистота. Твои книги, бумаги на месте, ждут тебя». Самое главное – спасли, успели, а ведь могли бы опоздать. Жалуюсь на распухшую левую руку, на то, как ноют вены. Сидим, обнявшись, долго. Жена шепчет: «Все будет хорошо, я тебя выхожу, поставлю на ноги». Возвращался назад с трудностями. В передаче – баночки с протертыми яблочками, соки, бананы, йогурты. Возле лифтов никого. Пассажирский (маленький) лифт резво доставил на восьмой этаж, хотя нажимал цифру девять. Стройка: со стен отбита штукатурка, болтаются вырванные из стен куски проводов. Цементная пыль толстым слоем покрывает пол, в палатах стены начали красить, запах едкий. Панели с потолка сняты, на железных креплениях подвешены блестящие трубы воздуховодов, толстые провода. На первом этаже только и уразумел: больница, куда меня успели довезти, - городская клиническая больница имени знаменитого врача Юдина. Здесь подходят к проблеме комплексно – на одном этаже лечат, другой – ремонтируют. Долго бродил в пыли, шлепки стали белые. Наконец, нашел чумазого азиата, занимавшегося шпаклевкой стены в туалете. Он достал из комбинезона ключ, открыл дверь, выпустил на пожарную лестницу.

Между прочим

В деловом ключе обсудили проблемы Ибресинского района с его руководством. Больная тема: отремонтировали районную поликлинику. Глава республики Николаев взял под личный контроль обеспечение отремонтированного объекта современной мебелью. Процедура передачи материальных ценностей поликлиники сложна. Грамотных специалистов не хватает. Из-за стульев, столов и шкафов готовый к работе объект запустят только в мае.

Не ко времени. 22

Жена сообщала: едет. Когда загремел в больницу, в Москве ее не было. Узнала. Сделав неотложные дела, рванула на попутной машине, вместе с младшим сыном, в Москву. Долго искала удобные подъездные пути к больнице. Сообщила, что будет у меня примерно через полтора часа. На душе стало тепло. Нахлынула безотчетная нежность. Так чувствует себя бездомная собака: ее не кинули – погладили. Кто-то орал в коридоре: «Обед!» Схватившись за поручень, сумел встать. Голова сначала бурно отреагировала помутнением, но через несколько мгновений успокоилась. Стол в палате и два стула тут же заняли молодой человек и дед с едким недовольным взором старого учителя математики. Он вынужден работать, будучи пенсионером, помогая детям расплатиться с ипотекой. Обед скуден. Не помню, что давали, но хорошо запомнил компот в пластиковом стаканчике. Пошел просить еще один стаканчик. Толстая нянька ворчала, но добавки дала. Еду поставил на тумбочку. Пил компот, сидя на кровати. Когда привезли в палату, мои вещи, портфель со всеми документами были уже возле тумбочки. Надел трусы, майку, шлепки. Подошел к окну. Палата на девятом этаже. Напротив окна - два соединенных здания, напоминающих полушария мозга, вытянутые к серым тучам, здания закруглены сверху. Раньше видел эти дома – вроде, онкологический центр. Под окном, напротив, вертолетная площадка. Белые винтокрылые машины, с красными крестами на борту, садятся, взлетают одна за другой. Из них вытаскивают носилки с больными, шустро, чуть пригибаясь, тащат мужики-санитары. Въедливый дед втолковывает бородатому молодчику о коварстве власти и, в частности, Собянина: «Мы, старики, - саркастически вещает старец, - никому не нужны. Обуза. Поскорее сдохнем – и хорошо. Молодым места не хватает – ни зарплат, ни рабочих мест, а тут еще мы. Капитализм примитивен, законы дикого племени тумба-юмба, стариков «съедают». А Собянин никого не ест. У него программа «шестьдесят плюс». Старше шестидесяти – подыхай. Обставят культурно – эпидемия, ковид, а мы лечили, сделали, что могли. Вот и бумажки с подписями пациентов имеются. Мне вырезали часть потрохов. Увидишь, Евгений, через два дня вышвырнут на улицу, как щенка. Мы мирно бредем на убой». Бородатый Женя на слова старца не реагирует, талдычит: «Прижало меня. Поджелудочная. Сейчас третий день, как боли нет. Прошу отпустить – не отпускают. Вынужден каждый раз одеваться, спускаться на улицу. А сами врачи курят тут же, на балконе. Видели, где у них балкон? За столовкой». Старец говорит, что курить нужно бросать, и Женя, вздохнув, соглашается.

Не ко времени. 21

От того, что лили и лили в меня иную кровь, вены от всунутых внутрь игл начали болеть. Их кто-то натягивал на катушку, они натягивались, ныли. Ощущение сгущалось, вспоминались органные звуки в нижнем регистре, а потом плотная вибрация отпускала. Однако, можно терпеть. Дергалась нога, просил вколоть успокоительные лекарства. Просьбу проигнорировали. Татуированный парень неподвижно лежал больше двух суток, и лишь розовые пузыри пенились в трубке, которая торчала из горла. Старуху-хохлушку увезли. Она не хотела, с безумным видом бормотала про халаты и платки. О чем буду бормотать я, когда мочиться смогу лишь в памперсы? Страшно. Как бы со смертью договориться по-доброму? Кончина – штука универсальная. Основная ее доля – безразличие. Но есть же у нее и зло, а также небольшой процент добра. Отщипнула бы костлявая с косой мизерную долю своего добра. Благость смерти представляю в виде неожиданности. Хлоп – и башки нет. На худой конец, впасть в кому и скончаться на белой простыне, не приходя в сознание. Боль – душевная, боль – физическая. Вот этих потаскух мне не надо.
Наутро снова удалой молодец с командой. Посмотрел холодным взглядом на бренную плоть. Мне с утра полегче, пытался шутить: «Доктор! Передайте привет и огромную благодарность молодой женщине-врачу. Если бы она не задрала мне голову, чтобы просунуть трубку, я бы задохнулся».
Каждый попавший в больницу ждет обхода доктора, как верующий египтянин ждет рождения Бога-Солнца на Востоке. Врач-качок не обратил внимания на мой лепет. Последовал ответ: «Состояние стабилизировалось? Тогда в общее отделение. Да, гастроэнтерология. Пусть внимательно следят за анализами – моча, кал». С первой нормально, а со вторым? Четвертые сутки не ем, не получается. Белое судно болтается в ногах не использованное. Подкатили к кровати носилки, отключили капельницы, переложили, повезли. Путь долгий. Ныряли из одного грузового лифта в другой. Слышались удары в стену, словно ударяли отбойным молотом. Приехали в отделение урологии. Палата аккуратно выкрашена в зеленоватый цвет. Койки с округлыми металлическими спинками, подъемное устройство выполнено из дерева. Наши, отечественные. Пол покрыт однотонным (серым, в крапинку) пластиком. Огромные окна без занавесок или жалюзи. В палате, вместе со мной, четверо: юноша с бородкой, два иссушенных солнцем Советской страны деда. У изголовья кровати вытянута дугой белая труба, к ней прикреплена рукоять. Можно ухватиться за нее, приподняться. Легко садиться, вставать. «А вам можно попробовать встать», - услышал я бодрый голос. В дверях стоял пацаненок в синей пижаме и с бороденкой, еще более редкой, чем у соседа по палате: «Зовут меня Дмитрий. Я ваш лечащий врач. Вот телефон. Кажется, вам звонит жена».

Не ко времени. 20

Подкатили знакомую машину с черными трубками. Несколько ласковых голосов (женских) упрашивают: «Не бойся, прикуси трубку, да не дергайся, носом теперь дышать можешь. Дыши носом». Как животное в предсмертной агонии, тяжело задышал, выпучил глаза. Дышать через нос - мука. Воздух, со свистом летящий сквозь кровавые пузыри, как наждак. Кровавые сопли подтирают салфеткой. Внутрь полезли черные шланги с возбужденными, до болезненной синевы, головками. Парень в черном никак не может протолкнуть через горло шланг: он гнется, вперед не лезет. Больно. Снова решительное лицо молодой женщины-врача (главная она у них, что ли?): «Дай-ка, вот так нужно!» Ладонью в резиновой перчатке хватает за лоб, резко откидывает голову назад, шланг с хрустом проходит до самого желудка. Ничего приятного, однако, по сравнению с тем, что выделывали с носом, цветочки. «Вот, видите, а вот еще, - на что-то указывает женщина-врач. – Полип, снова полип. Надо удалять, - решительная констатация. – Все зафиксировали?» Мужик, похожий на американского писателя, говорит: «У меня все готово. Можем начинать. Кого ждем?» Ждут, шланг из кишок не вынимают. Все шаркают, шаркают внутри. Горят синим мониторы, на них высвечивается мой изношенный ливер. Голова на боку, течет тягучая слюна. Клеенка, а внизу судно.
Люди обеспокоены видеокамерами наружного наблюдения. Объект распознается в беспрерывном потоке. С внутренностями происходит то же самое. Они знают, с какой стороны желудка у меня полип. Если представить, что толпы людей – это внутренности огромного организма, называемого социум, то возмущаться бесполезно: «опухоль» ваххабизма, «изжога» индустрии, «понос» сельского хозяйства, «язва» театральных постановок Богомолова, «фурункул» Невзорова, «прыщ» Ксюши Собчак. Искусство распознавания человечества, и изнутри, и снаружи, будет совершенствоваться беспрерывно.
Пробежал легкий ропот. Явилась строгая дама в белом халате, шапочке. Привычный образ врача дополнить бы красным крестом на головном уборе. За белой женщиной толкали небольшое устройство на колесиках. Рука белоснежной дамы поднята вверх, аккуратно держит большой шприц, заполненный прозрачной жидкостью. Последнее, что слышу: анестезия. Проваливаюсь туда, где ни верха, ни низа, ни чувств, ни мыслей. Последнее прибежище свободного человека. Очнулся под вечер на прежнем месте в отделении реанимации. Хотелось пить, а из целлофановых мешков вновь вливали желтую жидкость. Рядом стояла медсестра, которая и вчера отслеживала процесс перекачки в мои вены чужой крови. После нескольких больших глотков воды ощутил себя неплохо. Завел разговор с сестричкой. Она приехала в Москву двенадцать лет назад. «А где еще денег можно заработать? Провинция в нищете. У нас тут почти весь персонал приезжий. Долго же вас штопали – больше двух часов». Боли в животе не было, да вокруг ноздрей наросла тонкая корочка. Не так сильно болело.