Category: история

Заметки на ходу (часть 370)

Высоцкого пели немного. У психологов были песни своего сочинения. За дисциплиной следили молодые преподаватели. Но каждый вечер по кругу шла шапка – скидывались. Хватало на три-четыре бутылки плодового вина. Пили из одной кружки, передавая ее друг другу.
Collapse )

Москва. 27-29 октября 2016 года. 21

В Замоскворечье урезано автомобильное движение. Даже с Пятницкой, что бежит рядом с Климентовским переулком, автомобильный рокот еле слышен. Пешеходы, гранитные «пятачки» с неудобными лавками. Стоял возле такой, даже присел. Все-таки сыро.
В переулке открылось диво. Об этой красоте писал Григорьев: с кремлевских холмов изящный храм виден прекрасно. Самый большой за рекой и плывет над низенькими постройками, как фрегат в неспокойном море. Сразу не узнал, потрясенный - а ведь передо мной, озябшим, взмыл ввысь раскаленный клык храма священномученика Климента, Папы Римского. Мучения настигли Климента тогда, когда Папа был не крупным администратором, а небогатым духовным авторитетом.
Стены - алые, декоративные колонны, оконные арки белые. Словно огонь бушует в клетке с белыми прутьями. Храм «выплывал» на Пятницкую, но стройная колокольня, вколоченная гвоздем в узкий переулок, удерживала игривое сооружение от вольного плавания. Императрица Елизавета Петровна безнадежно поражена Западом. При ней традиционная православная церковь в 1768 году переделана в барочном стиле. Еще чуть-чуть, и завитой кремами торт рококо одержал бы верх над русским духом, самим восточным христианством. Отреставрируют церковь, на ограду повесят баннер и пропишут историю сооружения.
Очевидно противостояние «православной» общественности и зловредных космополитов (церковь в Кадашах). Что мог подумать русский мужик? Привыкший к белокаменному облику «опухших» храмов и куполообразных колоколен, при виде игривых изгибов, озорных завитков? Елизавета Петровна с дикими забавами (Лажечников), нескромными балами и иноземными фаворитами. Тут-то и появился храм великомученика Климента. Казался вполне соответствующим «враставшему» в Запад дворянскому сословию. Понимаю старообрядцев: купидончиков с крылышками над окнами стерпеть не могли. Архитектура, являющая все более глубокое разделение единой России на два материка: дворянство и крестьянство. Полагаю, что храм сохранился в чертежах Трезини Доменико, творца Петропавловского собора в одноименной крепости. Петербург в золотистой «стружке» московских мещанских домиков, палисадников, садов.
Россия пришла к «безжертвенной» архитектуре (бог не столь важен, по сравнению с фасадом), надо благодарить за это итальянцев. Не то, чтобы Трезини и Тома де Томон в бога не верили. Они - другие. Бог их иной. Сам Петербург - капризная прихоть эгоиста Петра, манифест индивидуализма в суровом гудении крестьянского коллективизма. Но «втащить» Трезини в «блинное» Замоскворечье - надо быть революционером-экспериментатором. То же самое, что спрятать иголку в мякоти белого хлеба. На чью сторону встать (раскол не преодолен)?
Русские мастера не лыком шиты, научились давать отпор самовлюбленным забугорникам. Опять - белая колокольня, скромное здание главного придела. В начале тридцатых храм Святителя собрались взорвать, нужны строительные материалы. Трое: Барановский, Грабарь и, почему-то, Климент Ворошилов отстояли заморскую диковинку. Киров защитил Исаакий. Ворошилов - храм Климента. Сталин оставил в России семинарию, Академию, Троице-Сергиеву Лавру. Не надо вопить про подвиги верующих, отстоявших святыни. Ворошилов мизинцем шевельнул бы, и трусоватый верующий печально смотрел бы, как кирпич грузят на подводы, везут на строительство гостиницы «Москва». Подпорченный тлетворным западным духом, прыгаю на чашу весов с надписью «Доменико Трезини». Постройка уцелела во время пожара 1812 года. В тридцатые годы под сводами накапливали книги из библиотеки Ленина. Капище культуры. Поизносилось, но стояло до окончательной реставрации в 2014 году.

Москва. 20-24 апреля 2016 года. 20

Внутри партии сложная жизнь. Это средний уровень общественных отношений. Первый - взаимоотношения народов, стран, классов, партий. Второй уровень - взаимоотношения между теми, кто пытается (иногда небезуспешно) организовывать процессы на высшем уровне. До недавнего времени интернациональная финансово-бюрократическая группировка считала, что она всем в мире «рулит». Иллюзия. Она быстро разрушается. Может закончиться большой кровью. Третий уровень – мир личности. Человек, как река - сегодня бурлит, завтра все сковано льдом. С утра проснулся злым консерватором, почти реакционером. После сытного обеда - вольный либерал. Под вечер - махровый гуманист. Через неделю - обратный порядок. Чтобы что-то значить на втором уровне, индивид обязан подчиниться требованиям первого уровня (это получается у гениев и героев). Выбиваются в мировые лидеры, вершат судьбы всего сообщества.
Ленин - такой гений-счастливчик. Повернул-таки мировую хаотичную бестолочь. Еще зимой семнадцатого подумывал о безнадежной ситуации в России. Собирался в Штаты (играли в ХХ веке роль Англии века девятнадцатого). Там собирался готовить мировую революцию. Но большевикам подарили февраль кадеты с меньшевиками. Партия народной свободы. Сто тысяч членов. Леваки - буржуи. Говоруны - Ставрогины - Верховенские. Это они раскачали лодку империи сильнее, чем эсеры с бомбами. Спусковым крючком февраля стала наглая, дерзкая, великолепная речь Милюкова в Думе. Война, кровища, а он заявляет: настоящий предатель - царь и его ближайшее окружение. Либо жулье, либо идиоты. Константин Леонтьев люто ненавидел говорливую либеральную сволочь.
А Гершензон в «Вехах»? Все сказал о ребятах. Идеалисты, оторванные от народа. Народ тех, кто «в очках и шляпе», ненавидел больше, чем помещиков. Откуда появились «новые русские» в империи? А от великого «реформатора» Петра Первого. Заразил Русь страшной штукой - идеей без веры. Власть Петра была крепкой, но трещина побежала: царь, шляющийся по Голландиям и Франциям. Везущий на матушку-Русь крокодилов в спирту, а за границу отправляющий лучших молодых людей - не есть воплощение Божье на земле. Основой реформ явился репрессивный аппарат и чуждая по структуре армия.
А русский флот, заявивший свое господство в мировых водах - вещица не хуже Великого октября. Началось с экипажа петровской лодочки - кончилось залпом «Авроры» по Зимнему. К жутким расколам, дикой резне России не привыкать: веками русские князья предавали, подставляли, бросали в беде, обманывали, резали друг друга. А в Орде, в Сарае потешались над славянами, умело натравливая одно княжество на другое. Никто не помнит, отчего Василий II стал «Темным»? Куликовскую битву выиграли, а два года спустя все спустили коту под хвост. Где тогда был сладенький Сергий Радонежский? Горькие странички истории кое-кто так и не перевернул в Киеве, Смоленске, Твери, Пскове. Москве кое-что припомнить готовы десятки русских земель и городов. Не надо все валить на большевиков. Тупо это.
Октябрь - велик. Но и он эпизод в единой истории (которую уже не переделать). На больших встречах важно не то, что говорят политики с трибун. Надо прислушиваться к тихим разговорам в укромных уголках, за занавесочками долгими тихими вечерами. А потом разговоры с другими, с которыми «Эти» даже и не думали встречаться. Когда в обществе спокойно, на первый план выходит «третий уровень». Всплывают теоретики-толстокнижники, поэтессы-воздыхательницы и, отчего-то, вечно пьяные гении кино и телевидения. Кто-то едет в Израиль, кто-то в глухую деревню. Странные персонажи типа Вени Ерофеева и Эдички Лимонова. Эстрадные певцы и партфункционеры-правдолюбцы.
В перерывах между заседаниями брожу в фойе. Приехали наши телеоператоры. Говорю в камеру правильно, не подкопаешься. В глубине эстрада с символами мероприятия. Люди поднимаются, делают коллективные снимки. Слышно, как хрипло разговаривают юркие роботы, разъезжающие по залу. Электронные голоса шипят, словно при печатании кардиограммы на бумажной ленте. Много газировки и стаканчиков. Хорошо.
Мелькнул Делягин. Конкин окружен публикой. Он не только актер, но и писатель. Раздает, подписывая, книжечки.
Вышел на улицу. Там - курят и, опять же, тихо переговариваются. Женщины на мероприятиях одеты в праздничное, возбуждены. Приветствуют солидных мужчин так, как будто знакомы со школьной скамьи. Опрятно, сдержанно. Пьяных нет. Вот, что значит присутствовать в Парламенте (или надеяться попасть туда). Особое внимание к Хованской. Вокруг нее – людской водоворот. Галине Петровне тяжело. Ведает поистине «взрывными» вопросами. В отличие от остальных дам, одета скромно. Седая прядь волос. В пятом часу первый рабочий день завершается. Бегом в Пушкинский музей. Там - Кранах.

Саранск. 8. 15 сентября 2017 года

Нефедов - реалист. Изумительные лица. Мордовский лик - широкоскулый. Боливийский - узкоглазый (но не настолько, как у китайца). Русское лицо Александра Невского - с прямым носом, внимательными глазами. Хорошо сделан бюст русской - взгляд открытый. Чистота взгляда - залог женской красоты. У мужчин еще и мужественность. «Стальная» правота, бескомпромиссность, честность «подталкивают» именно так «прочесть» лицо русской. Это - не женское, а общечеловеческое.
Игривость, неопределенность, манерность - это у француженки. Мастер и новых веяний не чурался. Отдельные образы («Жертвы революции 1905 года») напоминают «Граждан города Кале» Родена. Поэкспериментировал от души. Отдал дань официозу (скульптурные портреты Ленина, Сталина). В 50-ом году Нефедов вернулся в Россию. Говорил о важном: «Россия - моя Родина, Аргентина – родина кебраччо».
С хитрецой крестьянский умелец. Западная художественная мысль «высохла». Человека из земли, как свеклу, выдернули, при этом приговаривали: «Царь природы. Прогресс. Бога нет. Сами с усами». И – «белокурая бестия» вырвалась на свободу у Ницше. В России бестии дали по морде. Кончился Ницше с Вагнером. Существуют как диковинные игрушки, наподобие китайских болванчиков или сказок острова Бали. Сгнила свеколка.
У русских умельцев тяга к органическим материалам (дерево в церковной скульптуре, не говоря о самих храмах). В лучших работах (Венецианов) - крестьянский труд. У Брейгеля и Босха с голландцами человек труда - лишь средство для нравоучений, насмешек, апокалиптических видений («Несение креста», «Дерево лентяев»). У великого Дюрера - всеохватывающая заумь, книжность, символические «перемигивания» с вечностью. Вот у Шишкина - поле так поле, лес так лес. Разве у любого нормального человека не дрогнет сердце при виде «Мишек в лесу»! А Маковский? А Фешин? Про Сурикова и Репина даже заикаться не стоит.
Не стиль исполнения важен у Нефедова. Хоть модерн, реализм, но все «прет» из глубины естественного, проявляется из деревянных чурок, пней. Хитрый мастер по-язычески «уговаривает» материал: «Яви мне образ». Природа кое-что «подкидывает» смышленым труженикам. Лики, подсказанные лесными пеньками, древесными причудами, распознаются немедленно, выхватываются осторожным резцом. Может, и руки такие ласковые от нежных касаний к, казалось бы, сучковатым корягам.
На наших просторах гордецов и безумцев поменьше, чем в тесных европейских «клетушках». «Свеклу» раньше времени из почвы не рвали. Сами в «почву» уходили. Глубоко «нырнул» Степан-мастер, всю силу, что можно, забрал от дерева. С такой чуткостью рук человека, извлекающего с хитрецой, сущность материала, делать можно хоть голову страдающего Христа, хоть голую девушку. Величие Степана Нефедова двойственно. Наш ответ неизвестно куда «закатывающейся» Европе: завалинка, а на противоположном конце - возможный для очеловечивания Космос: Федоров, Циолковский, Чижевский.
Русская революция так же «почвенна» (как деревенское зодчество, скульптура. Без крестьянской общины ее не представить. Ленин: союз рабочего класса и трудового крестьянства. Ревизия марксизма. У Маркса – пролетариат, у Ленина – тяни-толкай какой-то. Но ведь получилось же!
Итог: скульптурное изображение Моисея. Долго стоял, словно пригвожденный, перед шедевром: у Буонарроти радостный порыв: человек смело смотрит на Бога. Нефедов, черпанув сил от природы, подводит итог – вот что получилось с голым Адамом и старым Яхве. Грозно окидывает взглядом людишек пророк. Ничего хорошего Моисей не увидел. Вопрос всем: зачем тридцать лет по пустыне водил? Принципиальный «разворот» не в сторону «лучезарного» будущего, но сурового «выживания». Натворили дел - надо выкарабкиваться.
Вот и ответ. Нефедов-Эрзя «перекинул мяч» на половину обывательского Запада. Давно уже. «Мяч» до сих пор там.
Смущенный мордовский начальник. Лепечет: «А зато у нас яйца по 20 рублей за десяток». Обед. Пятьдесят четыре сорта сыра. Болтаюсь по Саранску. Стадион к Мировому футбольному Чемпионату почти готов. Как гладкий бублик. Отверстие над игровым полем можно закрывается специальными створками от дождя и снега.
Сплю в том же номере. Во сне строгий голос ругает мои тщедушные записки. В восемь утра - на автовокзал. В Чебоксары едем тяжело: солнце, микроавтобус забит. Рабочие. Им тяжко с утра. Один уснул, выронил бутылку с пивом. Залит весь пол. Противно воняет. Очнувшись, выпивоха выяснил: он в Алатыре, а слезать нужно было в Ардатове. Чертыхаясь, срочно выгружается. В полях колышется под ветром трава.

Москва. 28-29 ноября 2015 года. 15

Легендарный императорский зал - сине-голубой. Роскошь - царская, величественная. Юсупов ведал о завистниках. Мол, Юсупов возгордился, живет красивее самодержца. Нравы - суровые. Несоблюдение дистанции страшнее восстания Емельки Пугачева. В начале девятнадцатого века пустили слух, будто Пушкина выпороли на конюшне. Пушкина - не пороли. Но отдельные инциденты имели место. Тогда же железные дороги прокладывались во Франции, Бельгии, Нидерландах, Англии.
Принцип ядра - дворец-скорлупа, а в нем ядрышко - удивительной красоты зал (и по величине приличный). А живопись - сплошь помпезные портреты императоров русских и императриц. Самое большое полотно всегда (даже тогда, когда Архангельское было тренировочной базой одного из столичных спортивных клубов) висело в центре основного помещения.
Прослышал Александр первый о богатстве имения, приехал со свитой посмотреть, оценить - не пора ли чуть поприжать разжиревшего любителя оперных представлений. Входит в центральный зал, а там он, собственной персоной. Большой портрет сложно было писать: император на коне да со свитою. Спрашивает, смягчившись: «Кто рисовал?» Хитрый Юсупов докладывает: «Французы. Живописцы знаменитые, не подзаборные - Анри Франсуа Ризенер и баталист Жан Франсуа Свебах (прозванный Лафонтеном)». Ни одного портрета хозяина имения или хозяйки с детьми. Но! Росписи плафонов создают строгий государственный дух: орлы, доспехи, венки лавра, ликторские топоры, секиры. Сплошной Древний Рим.
На дворе 1818 год, расцвет правления Александра первого. Наполеон повержен. Лживая Европа натужно рукоплещет. А тут, рядом с римскими орлами, бронзовые канделябры с фигурами нимф, настенники с хрустальным убором. Тяжеленная люстра из золоченой бронзы на восемьдесят свечей. Литье, чеканка, золоченая лепнина по стенам. Высокие, продолговатые зеркала над каминами и в простенках между окнами. Они велики, отражают зал, увеличивая и без того не маленькое помещение.
Юсуповы в предохранительном раже некоторых императоров представляли в нескольких ракурсах и возрастах. У входа барельеф любимой бабушки Александра I - Екатерины второй. Выполнен Карло Альбачини. Тот же Альбачини выполнил идентичный барельеф Петра первого на противоположной стене. Плюс портрет Петра I художника Натье. Помимо конного портрета Александра I, Агюстино Мария Трискорини изваял мраморный бюст Александра. Он стоит рядом с другим «лизоблюдским» изваянием: Луи-Мари Гишар исполнил скульптурный портрет императрицы Елизаветы Алексеевны. Если бы в XYIII веке проводились конкурсы красоты, то Гишаровская Елизавета заняла бы первое место. Не женщина - персик.
В жизни Елизавета одутловатая, с нехорошим румянцем, была простолицей бабой (если убрать с головы царскую корону). Более правдив ее живописный портрет в молодости. Она еще не стала императрицей, и изображение «закинули» под самый потолок.
Есть третий Александр I (небольшой). Портрет Иоганна Батиста Лампи. И опять Елизавета Петровна (две картины Луи Каравака). Даже Екатерина вторая представлена не столь богато, как Елизавета. Но есть картина Александра Рослина, где стареющая Екатерина грустно улыбается в ответ на взгляды посетителей. Есть Павел Петрович (еще не император). Оригинал знаменитого полотна Щукина, на котором Павел в высоких ботфортах опирается на трость, в Третьяковке. В Архангельском уменьшенная копия сиротливо сдвинута вправо от копии портрета сынишки Александра. Между ними - портрет Петра. Интриги интригами, но дело это внутрисемейное.
На каминах - часы: «Нимфа у источника», «Урания». Устройства тикают, хронометры точны: время, что у Юсуповых, что у меня на сотовом, одинаково. Мебель - резьба, позолота. Голубой штоф под цвет стен. Шесть кресел. Два дивана, два каминных экрана. Стол консольный с мраморной столешницей. Дерево - береза. Сделано в России. Посмотрел Александр первый на дорогостоящий верноподданнический «прогиб», да и поехал смотреть спектакль в новый крепостной театр, только что законченный Пьетро Гонзаго.

Мелочь, а неприятно

Я, Шакеев и Никитин принесли к протестующим против уплотнительной застройки на Эгерском бульваре протокол заседания инициативной группы при главе Чебоксарского городского собрания. Сказано: в заседании участвовали представители домов на Ленинского Комсомола и на Эгерском. Жильцы в недоумении. Вспоминают, кого приглашали в администрацию. Никого не вспомнили. Поручили Никитину поинтересоваться у Черкесова, что за таинственные активисты грудью встали на защиту обманутых.

За сундучком. 45. Истинная тайна Ватикана

Один человек сказал: Ротшильды, Рокфеллеры и Ватикан. Троцкий - сын мелкого служащего ротшильдовского банка. Ленин не получал денег от Германии. Война - и немцам самим жрать было нечего. Но отчего неожиданно в Питере объявился Лейба Бронштейн? Какой, к черту, он большевик? Авантюрист Парвус - может, искать нужно не немецкие деньги, а средства из-за океана. Хитрющий Лев XIII («папа рабочих»), чего клеился за свою долгую жизнь и к Александрам (второму и третьему), и к несчастному Николаю второму? Между тем, сумма оборотов «Банка ди Рома» возросла в период первой мировой войны более чем в полтора раза. Пий X - Губастов, Сазонов. А при Льве XIII монстры русской дипломатии - Извольский, Лобанов - Ростовский, Чарыков. Высокомерный аристократ (граф Луиджи Печчи). «Рерум новарум» - папская энциклика «антикоммунистический манифест».

Кассы музеев Ватикана. Подобие железнодорожных. Не протолкнуться. Кажется - клубится пар, исходящий от взбудораженных тел: куртки, зонты, светящиеся экраны айфонов, нервные вскрики сотовых. Паровоз в великое вот-вот отойдет. Нас оставят. Меня не возьмут. Рубаха липнет к телу от теплой воды и горячего пота. Очарование ожидания великого стекает вместе с отравленной водой моего тела. Папский рассадник разврата. Пий XI - мы потеряли рабочий класс Франции, Италии, Польши, Германии, и это величайший скандал XX века.

XYII столетие. Кардинал Беллермини (тюремщик Галилея, выдающийся инквизитор: если бы во главе католической церкви стояли лишь достойные люди, то ее долголетие было бы естественным). Но чудо - во главе организации бывали и монстры в сутанах, а церковь, между тем, жива. Иезуиты. Бенедиктинец Паоло Кальери и великий труженик Людвиг фон Пастор. Современность сдирает с меня флер мистической дрожи от соприкосновения с великим. Монстры - Пий IX, X, Лев и Бенедикт Y. Гнусная ложь от Иоанна-Павла II.

Брат пошел в туалет. Вернулся - а на нем лишь майка с коротким рукавом, вся мокрая от воды и пота. Окутан ремешками, на которых сумки с фотокамерами и пленками. Надо пить граппу, не то заболеешь - говорю я. Выйдем - выпью стакан - в ответ. Паровоз тронули. Плавная лесенка, без ступеней - выше, выше. Огромная пирога африканских дикарей. В нишах и на застекленных полочках, по бокам, древние корабли, лодочки, вьетнамские и китайские джонки, фелюги. Копья по стенам. Щиты и стрелы. Зачем все это Ватикану? Уплывут в Африку, когда придут раскулачивать? Грохот. Кто-то уронил дорогой айфон с верхних ярусов лестницы. Электронная дощечка упала прямо в африканский челн - и разбилась. Мужики в полувоенной форме (черной) быстро вымели осколки с бесценного судна, которое, в случае чего, доставит папу в пустыни африканского континента. Вспомнился Муссолини в пилотке из роммовского «Обыкновенного фашизма». Во рту, меж нервно сжатых зубов, по языку и небу растекся вкус горячего чая с лимоном. Дверь. Блестящая, черная площадка. Белые перила и уютная зелень садов Ватикана.       Пинии, как темные облака, а пальмы - пузатые, маленькие, раскидистые. Дождь редок, но капли столь крупные, что лупят по лысине, словно камушки. Посреди площади - один. Вся толпа вдалеке, за распахнутыми дверьми, но не выходит, глазеет, как дождь падает на одинокого путешественника. Поднимаю лицо к небу и ртом ловлю капли-камушки. Русский посреди ватиканского нутра. Фигура. Темно-зеленая. Отделяется от толпы, жмущейся, от дождя, под крышей. Ко мне. Брат. Почти шепотом говорит: «Пойдем. Не то подумают, что какой-то чокнутый придуривается». Следующий двор - и вновь громадный. Впечатляющая еловая шишка (мрамор или бронза). Идеальный золотой шар (подарок одного местного, год - 1998). Шар огромен, изрезан изощренной, хитрой трещинкой. Кожа великого вновь наползает на мои продрогшие плечи. Поток, сметающий все - тысячи античных бюстов. Как палочкой ведешь по бесконечным прутьям садовой ограды, так взором скользишь по бесчисленному ряду голов. Щелчок - и образ в памяти. Еще щелчок - и снова память схватывает чье-то белое лицо (женщины, мужчины, старики, дети). Упор в красные стены. Мрамор античных скульптур. Целые залы перекрыты веревками - нельзя, все забито мраморными изваяниями животных. А вот фантастические существа. Аполлон Бельведерский, легкий в беспечном шаге, стоит под открытым небом, и крупные капли воды замерли на поверхности его тела. На плече - легкая накидка. Мокрая Мишина майка. «Игорь, Игорь», - зовет. А перед ним - Лаокоон. Миша возбужденно спрашивает - а ведь здорово я его нарисовал, правда? Бордовые стены. Круглый зал. В центре - величественный торс, столь нравившийся Микеланджело Буонаротти. Если цэрэушники прячут тела инопланетян, то кто разрешил эти нечеловеческие останки, космического происхождения, выставить на обозрение праздных зевак? Или папы, братавшиеся с фашистами, уверены в своих связях с богом: если что - поможет? А может, если господь разрешит, выставить эти невообразимые по красоте останки космического Гиперборея на обозрение несовершенных людишек? Торс - истинная тайна Ватикана, а сказочка про могилу святого Петра всего лишь уловка?

Сначала смерть, потом - жизнь

Слушал рахманиновский «Остров мертвых». Мощь и мрачная кинематографичность. Рахманинов три года болел душою, ничего не писал из музыки. Не играл на фортепьяно. Не дирижировал. Психиатр Николай Даль (эти, из иностранцев, Дали всегда «на подхвате» у великих русских -  Даль и словарь написал, и, как врач, был последним врачом при умирающем Пушкине). Второй фортепианный концерт – Далю в благодарность.

Проблема: Сергей Васильевич безумно, всегда любил Родину – Россию. Без вопросов. Война. От богатого фортепианного исполнителя Рахманинова – реальные живые деньги. Помощь. Пожертвования. Советской стране. Любовь к Родине, в которой лично он, Рахманинов, жить не мог. Любить и не мочь.

Заметно – Рахманинов (седая головка, прическа – бобрик) чем-то неудержимо похож на Бунина (седые волосы, короткая стрижка). Один в Калифорнии. Другой – на Лазурном Берегу. И тоже – помощь. Деньги и деньги. Любить и не мочь.

Рахманинов удивительно современен. Напевность. «Колокола». «Всенощное бдение». С покойным Володей Бесстрашниковым. 1983 год. Чернушко с капеллой. Могила Пушкина. Святогорский монастырь. Как пели! Как было в душе великолепно и благостно! Жара и вечерняя тишь в Успенском соборе. И дух умиротворен и жарок. После такого – не возьмет никакая мерзость сегодняшнего существования.

Рахманинов любил, но жил в США. И был честен – не страна виновата в том, что я с семьей покинул ее (как у Эфраима Савелы), а я слаб от природы (психический срыв), чтобы выдержать неимоверную нагрузку бытия в новом, неведомом мире. И никакой вины в этом великой советской страны – нет и быть не может. Рахманинов, 1934 год, Беверли-Хиллз: «Лишившись Родины, я потерял себя. У изгнанника, который лишился музыкальных корней, традиций и родной почвы, не остается желания творить, не остается иных утешений, кроме нерушимого безмолвия нетревожимых воспоминаний».

Но вслед за «Всенощной» - то, что в сердце любого умного русского, – чувство и знание смерти, а значит, и бесконечности. «Любая музыка, только смолкнув, перестает существовать». И – знаменитое рахманиновское: «Сначала – смерть, потом – жизнь!» Тут – тайна «Утеса», «Острова мертвых».

Грозный гул «Острова мертвых» - рев авиационного мотора на АНТ-25. Великий русский летчик, дворянин Громов. Громов – учитель простого русского парня Чкалова. Громов мог уехать после революции. Сил было больше, чем у Рахманинова. Он безмерно любил старую Русь, но смог принять новую, неведомую ему Россию – СССР. Он знал, что делать с великой и дикой Россией. Он знал, что делать с миллионами Чкаловых. Их надо учить. «Мы мировее всех», - сказал Громов. Как и Рахманинов, ведал, что есть смерть и бесконечность.

И Сталин знал, что делать с миллионами Чкаловых. Им нужно дать в руки штурвал истребителя. Но только важно, чтобы истребители сделали сами Чкаловы. Их нужно этому научить. Вот и учили – семинарист Джугашвили и ученик Жуковского Громов. Знали – нужно поощрять и хвалить. Через Северный полюс, в 1937-м должен был лететь лучший – Громов. Но Сталин решил – первым пойдет Чкалов. Громов ничего не боялся. Спросил прямо – почему? Сталин собрал Политбюро. Большевики решили – через три недели пойдет экипаж Громова. Знали – крестьянских парней нужно поощрять. Но и дворянскую – мужественную и деловую косточку – ломать не стоит. Некому народ будет учить. Герой-интеллектуал Михаил Громов. Умный был. Все понимал. Писал: «Пересекать границу Мексики нам не разрешили. Во-первых, потому что нужно было показать именно американцам нашу технику, как стране с наиболее передовой авиацией. Во-вторых, в Мексике в это время жил враг Советского Союза Троцкий». И реально – вытащил из лагеря С.П. Королева.

И Громову, и Рахманинову, и Бунину не нравилось, что Россия это лишь полешка для мирового пожара? А мы без России – ничто?

И семинарист Джугашвили к выходцам из Одессы тоже благосклонностью не отличался. А Мейерхольд-то, если про культуру и Россию, пострашнее Троцкого будет? А попробуйте не соединить первую симфонию Рахманинова или шестую симфонию Чайковского с мейерхольдовскими театральными опусами. Троцкому – ледоруб. Мейерхольду -  резиновая дубинка. Мандельштаму – сами знаете что. А Громову (хоть Сталин и недолюбливал гордого и независимого летчика) – звание Героя Советского Союза.

В «АССЕ», у Соловьева, Гребенщиков здорово поет: «ВВС – военно-воздушные силы…» Сначала смерть, потом – жизнь.

(no subject)

Богров убил Столыпина. Царь сидел рядом. На похороны Столыпина самодержец не явился. Столыпин знал о главном  противоречии грядущей русской революции: чудовищная отсталость русской деревни, патриархальность земельных отношений и довольно продвинутый буржуазный слой и беспомощный финансовый капитализм. Транссиб - это круто. Креспостное устройство на селе - позорно.

Столыпин знал о засилье в России западного (прежде всего французского капитала). Не одобрял этого. Не жаловал он западных дельцов. И Россию повёл по прусскому пути развития. Черносотенцы - "нашисты" тех далёких уже времён.

Разрушения общины. Что только не изобретали по поводу "русской общины", договорились даже до особого, русского социализма. А исток - светлая, уникальная, народная община. Здесь и народ коллективист и народ богоносец.

А хороша ли была русская община? Экономическая основа - чересполосица, отруба и периодические мучительные переделки. Зависть. На меже рубились смертно. Община была очень выгодна землевладельцу: иметь дело не с отдельными работниками, а сразу со всем миром. отсюда вальяжность и мечтательная лень русских бар. Тихий Дон и Сибирь, как надёжный плакат. "С Дона выдачи нет!"

Деревню для капитализма Столыпин "чистил" до блеска, до дна. "Столыпинские галстуки", "тюремные вагоны" - столыпинская верная  народная память о буржуазном реформаторе Руси.

Ярость и бескомпромиссность Столыпина опасна была и для ленивого мира русского барина, а не только для нищего, завистливого общественника. А ещё - для стоеросового, смурного чиновника и тупого попа.

Ильич смеялся - Столыпин думает,что все грандиозные задачи, что наметил, совершит без революции. Ну-ну... Ильич был прав - убили Столыпина. Главный вопрос русского общества - аграрный - решён не был, Пётр  Аркадьевич чуял - скоро грохнут. Вслух говорил об этом. А ведь мечтал о сельской парцелле. Как во Франции. Не помогла и чёрная сотня. Пришла хмурая осень семнадцатого и балтийский революционный матрос.

В конце 20-х годов прошлого века некто Горячкин, в Китае, издал книжку: "Первый русский фашист Пётр Аркадьевич Столыпин". Горячкин был уверен - Столыпин гениальнее Муссолини. Путин любит Столыпина. Путин любит Ивана Ильина. Ильин от фашизма не отказался и после Нюрнберга. Прежде чем грянет новый Великиий Октябрь будут страшные бунты фашиствующей молодёжи. Её - этой молодёжи - нынче много... тупой и базработной. И, снова аграрный вопрос в полный рост - картошку в Чувашии так ии не смогли убрать. И это - беда. Беда найдёт дырочку как вода.