Category: искусство

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 124

Память о прошлом избирательна. Воспоминания о прошлом одиночки - опасная вещь. Сильнее алкоголя. Человеку по преимуществу грустно. А все от головы. Копается в ушедшем, в слабости и в погоне за успокоением выбирает из хлама, случайно скопившегося в мозгу (то есть «на чердаке»), что-нибудь приятное. Не всегда, но помогает. Расплата - в памяти появляется дополнительная «пленочка»: «Как одиннадцатого числа такого-то месяца и года подбирал в мозгах успокоительное, поскольку заела тоска от вопросов: «Где мы?» и «Зачем мы?» Пленочек множество. Мгновение расплывается, как блин. Тут же воспоминания, поиски тают, продырявливаются. «Капли» от растекшегося медленно «прожигают» предыдущие слои. Сгорает не все, частично пленка восстанавливается, но, как швы после операции на коже, толсты, пунцовы. Лохматая «ниша» нечистого целлофана - вот наши воспоминания. Чудом пробиваются «зеленые росточки» воспоминаний, дающие силы жить. «Укутывает» от случайных глупостей, неожиданностей, неизбежно надвигающейся кончины. Уверен: в наше время непопулярными станут фильмы о 70-80-х годах прошлого века. Режиссеры прикинут: грязных обрывков в башках накопилось немало. Пора напомнить о «нежных ростках» памяти. Люди похожи в сильных чувствах. «Нежное» у большинства совпадает. Об этом и будут лепить сериалы - кто о первой любви, а кто о каком-нибудь хулиганистом рок клубе «восьмидесятых». И фотографии лгут. Но не так сильно, как кино. О театре не говорю, творцы там гениальны в трусости, боятся «нового застоя», «репрессий». Куда-то запропастился Гельман Марат. Закрылся «Театр-doc». Ставят забубенную «классику», либо эту классику извращают до неузнаваемости. А глянешь на фото сорокалетней давности, и память выдает нечто цельное - и с приятным, и с безобразным. На мгновение попадаешь в мир, где есть ты, а вокруг все иное. Музей силен этим - вскрытием забытого. Горько. Глянешь - убедишься: выводов не сделано, ошибки - те же.
Распрощались с Тарасовыми. Перешли сверкающий от изморози Тучков мост. На Петроградской стороне осенила мысль об американцах, снявших несколько серий кино-фантазии «Ночь в музее». Чувствуют хорошо, нащупывают важное, но опошляют, штампуют, упаковывают, подают в виде теплой пиццы. Чучела животных, рыб, птиц, скелеты и насекомые - ждут. Десятилетиями не спадает бесконечная нетерпимость до чертиков надоевшей неподвижности. Это - главная пытка тюрьмы: замкнутость пространства. У чучел в шкафах тигров, слонов, львов и стерлядок с анакондами ситуация мучительнее: тюрьма - их тела. Так надругались над ними люди. Ведь мучился джинн в медной лампе, пока его не освободил Алладин. Дышалось легко, а от дурашливости размышлений дышать стало еще легче, и голова стала легкой, как надутый газом шарик. Глупости, взбодренные нешуточным морозом, катились одна за другой: ограниченность человеческих знаний, успокоение от упорядочивания, сложность научного аппарата (одни латинские наименования мышц чего стоят!) и скромность обретенного знания. Творчество Буонаротти - приведение мироздания (Библия, «Божественная комедия») к упорядочиванию, уборка неизбежного «мусора» из голов. Леонардо: приспособление упорядоченности к получению конкретного результата (обоснование технологии). Но отчего вырываются из глыб мрамора рыбы у Буонаротти. Почему ярость, непокорность? Микеланджело не просто великий систематизатор, в универсальном смысле. Он - революционер. На самом деле напряжение росписи Сикстинской капеллы - преддверие не просто движения, а гигантского прыжка в бесконечность. У Леонардо (и у других, исключая Караваджо) - позиция стороннего наблюдателя с хитренькой улыбочкой Джоконды. В Музее зоологии Микеланджеловское начало выражено сильнее, нежели в Эрмитаже или Русском музее. Оттого, что там - не выдумка. Щелчок - зарычат львы и тигры, застучат копыта и рога, взбаламутят океан акулы и киты, издевательски заверещат обезьяны, захохочут ночные птицы, будут ухать совы. Человечий скелет обрастет мясом, и косматый мужик, сверкнув взором, рявкнет: «Ша!»

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 123

Музей - понятие базовое. От него - выставки, их направленность. Музей животного начала в Ленинграде консервативен, «стыдлив». Однако, революционность тем неоспоримее, чем строже доказывается. Допустим, история полового размножения весьма умело запрятана в закоулках экспозиции. Но упорно «гремит» над залами паноптикума неоспоримая истина: человек есть животное, со всеми вытекающими последствиями (сексуальность мужчины - ответственность за количество потомства, женщина же «сконструирована» природой для хлопот над качеством порожденных детенышей). Познание животного неотделимо никак от исследования человека.
Закамуфлирована тема сознания. Тут неизбежно богатство, разнообразие действия инстинктов. Львиный прайд. В центре мощный самец, самки с молодняком «по кругу». Олени с остервенением тычут друг друга рогами, а самка, сбоку, наблюдает, ждет, кто окажется сильнейшим. С победителем и будет спариваться.
Младший Тарасов замучил мать, Татьяну, вопросом: «А за тебя папа дрался? Он был, как олень? У него были рога?» Татьяна игриво смотрит на мужа: «Не дрался. Сама подобрала, а то так бы и болтался. Насчет рогов - не знаю». Тарасов старший оживляется: «Не знаешь? Так у меня, вероятно, они есть?» Я: «Если что про рога знает - не признается. Но удивляться не стоит. Самка, выбирая самого крепкого, регулирует, ускоряя, эволюцию. Не производить же на свет заведомо больных. Среди экспонатов - сплошная эволюция. Читайте, как питаются. Одни пожирают других, но в рамках физиологических потребностей. Нам всегда казалось, что трансформация живых существ - дело медленное, неуправляемое. Словно судьба. Мы не ведали, чем процесс завершится. А сегодня биологи могут корректировать его и даже иногда подправлять. Остается вопрос самосознания. Но все - язык, чувство прекрасного, нормы приемлемого поведения, политику (лидер и стадо) - можно вывести из инстинктов. Вопль ужаса человека, визг разрываемого клыками кабана, запах крови, пота - одинаковы у человека и животного. Не нравится запах дерьма - зачем же врач требует сдать на анализ именно мочу и дерьмо? Без этого не поставишь диагноз».
Вовремя остановил рассуждения, заметив, как притихли, слушая, дети Тарасовых. На антресолях, между шкафов с жуками, мелькнул озабоченный В.. Он любит, насмотревшись Интернета, поговорить об успехах наук о живом. Минут сорок назад, столкнувшись с ним, поднимающимся по лестнице, услышал: «Говорил же про макроэволюцию, про все кости, окаменелости. Неповоротлива эволюция большого. А среди микроскопических существ, даже живущих внутри нас, изменения очень быстры».
Заведение, по которому бродим несколько часов, патриархально оттого, что построено на обобщениях. Мол, вот оно, великое. На самом деле с обобщениями людям пока рановато. Но они очень полезны для стабильности, чтобы не думали про всех, как о психах. Микеланджело дал основу методологии - упорядочивание. А Леонардо и без Буонаротти действовал в соответствии с этим принципом в практическом направлении - вот оно, крыло маленького птеродактиля, впечатанное в камень. Такое же, как на чертеже летательного устройства изобретателя. Об интеллекте ни в музее, ни у великих ничего не сказано. Но даже громоздкие названия насекомых, птиц, животных даны на двух языках: русском и латинском. Ученые щеголяют древней латынью даже в «Молчании ягнят» режиссера Дэмми. На самом деле «бог», которому известно каждое плавающее или бегающее существо, - это процесс, беспрерывно приводящий к изменениям. Ученый, исследующий не готовый экземпляр, а изменения его сообщества, - безумец. Но эти «ненормальные», рассуждающие о различных скоростях эволюционного изменения, держат человечество «на плаву». Увлечение общепринятым (правилами систематизации) оказывается более мрачным, чем сомнения. Если подпадешь под влияние Микеланджело, можно уверовать: религия и искусство разделили мир на две части. И ад должен существовать, и Христос жесток, явившись в итоге в силе. Ангелов маловато, а черти - вот они, прыгают вместе с нами. И сам ты (присмотрись!) - исчадие.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 121

Глядя на человека в шляпе, видел его и за маленьким бюро, перепачканного чернилами, грызущего ногти: «Художник в земле снегов, художник в стране финнов, где все мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно! Как часто питает в себе истинный талант, и, если бы только дунул на него свежий воздух Италии, он бы, верно, развился так же вольно, широко и ярко, как растение, которое выносят, наконец, из комнаты на чистый воздух». Стремится ли финн в Италию? В тех краях есть немцы, французы, китайцы, но финнов во Флоренции маловато. Расселились вокруг Гельсингфорса - и сидят. Чуть у русских появились денежки - сразу в Италию. «Испанцев» маловато. Море, теплый климат, древние памятники и у них имеются.
Хороша сегодня погода в Питере - морозец, одолевший бледное солнышко. Ни ветерка, и лишь тусклое сияние изморози на крышах. На мне термобелье, байковая рубаха, шерстяной пуловер (то ли из собачьей, толи из овечьей шерсти), поролоновая куртка на пуху фирмы «Reebok». Особенно радует кожаная шапка с каракулем. Любимые зимние ботинки. У Гоголя с Соловьевым такой обувки не было. Один отъехал в Италию, другой - в африканскую пустыню. «Мы, сынок, - умиротворенно мурлычу я, - гетеротрофы и автотрофами нам не бывать». - «Какие еще гетеротрофы? - вопрос от В.. - «А это существа, получающие энергию от потребления пищи и ее переработки. Автотрофы получают возможность жить за счет фотосинтеза. Как ни пытались соединить эти половинки, дальше фантазий дело не дошло. Нас и с насекомыми скрестить не удается. Бездельники-фантасты сюжеты для произведений берут из областей немыслимых. Вспомни Уму Турман из второй серии «Человека-паука» или же «Чужих» Ридли Скотта и Джеймса Кэмерона». Чтят Кафку. За что? Пошел по легкому пути бульварного фантазера. «Превращение», видите ли. С фотосинтетическими образованиями биологические существа соединить маловероятно».
Вышли на Аничков мост. Голый дядька в четырех позициях укрощает лошадь. Колбаса из конины твердая, как дерево, но, если ее нарезать тонкими лепестками острым ножом, а потом кусочек сосать, словно карамельку. Вкусно. Желтоватые жиринки. Перемолотое зерно. Хлеб. Чеснок и репчатый лук. Соединить с автотрофами нельзя (выдумки про Чипполино и Буратино не в счет), а вот поедать свежий огурчик с соличкой приятно. Человек, несмотря на открытие гениального Дарвина, понимает: все гетеротрофы связаны на молекулярном и клеточном уровне. Человек чаще других потребляет биологические организмы (родню). Жрет даже насекомых, а о земноводных и говорить нечего. Не ел черепахового супа, а не отказался бы. Размышляю о Леонардо и Филонове. Думать о полученных впечатлениях сытым приятнее, чем с голодухи.
Шел Николай Васильевич по Невскому проспекту, раздумывал о несовместимости идеала (в упрощенном виде - идеи) и действительности. И Маркс, любивший винцо и черную икру, думал о том же. Никак не выходила Германия. Сначала за нее побороться необходимо. На индивидуальном уровне, хоть как-то, гармонизировать не человека и природу, а то, что успел сотворить человек, получилось лишь у Микеланджело Буонаротти и (частично) у Леонардо да Винчи. Живопись флорентийца была, словно скульптура (валер поддался Микеланджело даже на уровне фрескового изображения). Не всякая статуя у мастера получалась живописной. В усыпальнице Папы Римского Юлия второго фигуры Матфея, Атланта, раба недоделаны. На две трети скрыты в мраморе, как бы «выходят» из глыбы. Челлини подобного не позволил бы. Доделал до конца, отшлифовал бы каждую деталь. А тут - времени у мастера не хватило? Или в «Пьете» Иосиф Аримафейский одним плечом так и остался «растворенным» в мраморе. Когда смотрел Рембрандта - дошло. У живописца персонажи появляются из густой, янтарной тьмы. Мог бы написать светлое - не стал. У Леонардо - «сфумато». У Микеланджело живописную роль оттенков выполняет недообработанный мрамор. Соединение скульптурного и живописного у Буонаротти - первый уровень. Но он спроектировал и частично возвел храм Святого Петра. Создал для него скульптуры, фрески. Дальше - расписал Капеллу с энциклопедической полнотой (все о человеке и боге). Воплотил в жизнь платоновский эйдос знания. К тому же, был великолепным поэтом и эссеистом. Леонардо рисовал, изобретал машины, исследовал человеческое тело, а от конструкции скелетов животных позаимствовал устройство технических приспособлений. А вот храмов не строил. Непоседа был.

Питер. 28 декабря 2016- 7 января 2017. 117

Обжигаешься холодным. Теплый зал, а за сияющими окнами сгущается тьма. И морозец, словно остывший металл, может обжечь. Стою у окна, наслаждаюсь. Не тем, что телу в прекрасном зале тепло, а тем, что тепло, но оно может прекратиться. Холод «растопит» тепло, обнимет расползающиеся остатки калеными обручами.
Спустился, волнуясь, в корпус Бенуа. Айвазовский. Двести лет со дня рождения. Народу порядочно. Надышали. Не протолкнуться, и даже жарко. Полотна весьма продуктивного дяди, армянина, с роскошными бакенбардами, развешаны по перегородкам темно-бордового цвета. Упираешься лбом в фанерный блок с колючей надписью: «Айвазовский». Тут же В. и М.. М. сообщает, что Айвазовский - щеголь: «Смотри, какие кучерявые бакенбарды. Как у Александра Сергеевича. И ведь вместе с Репиным видели образ поэта, распахнувшегося навстречу бурному морю и шквалистому ветру». В.: «Богатый был. Сенатор. Богатых народ любит. В Феодосии Ивана Константиновича боготворили. Он жителям города Субакский колодец соорудил, мужскую гимназию опекал, и железную дорогу протянули до Феодосии не без его участия». Я: «На скулах - бакенбарды, а море - синее. Одесситы море видят зеленым или бурым. Сегодня Ивана Константиновича осуждают за щегольство, блеск, броскость. Говорят, что салонное начало преобладает. Несколько тысяч картин написал. Финансовые магнаты за честь считали видеть его полотна у себя в кабинете. Царственные особы также не брезгали. Это репинские «Бурлаки на Волге» висели у великого князя в биллиардной. Празднично-парадную картину Айвазовского увидеть висящей на кухне немыслимо. Но, помимо прекрасной продаваемости (самый дорогой русский художник на международных аукционах) и огромного количества подделок, есть у него тайна: беспокойная морская вода. Когда море бушует, хочется броситься головой вперед в набегающую волну и в тоже время страшно, лучше стоять на волнорезе. Айвазовский словно готовится к прорыву, собирает силы, играет мускулами. Суриков - в «Утре стрелецкой казни». Репин - «Казаки пишут письмо турецкому султану». Иванов - в «Явлении Христа народу». Щуплый Айвазовский «подготовительные работы» вел на самом трудном участке: в огромных пейзажах спорил с самой разбушевавшейся природой. Да, щегольство. Но, как средство, а не как цель. Смазываем же мы поверхность маслянистым для лучшего скольжения. Человек продирается в сердцевину ужаса, без «смазки» дело не пойдет. А у Ивана Константиновича - пошло. Не долез - слаб. Перелез - пошл. Здесь - предел возможностей человека, сражающегося с природой. После Айвазовского Филоновы-Малевичи могли «вскрывать» окружающую действительность, как консервную банку, хулиганить «вдоль и поперек». Но это - после. А до - нельзя. «Девятый вал» манит зрителя не слабее, чем «обнаженные» Курбе. Попробуйте так раздеть - вывернуть беспощадно страстную стихию, как это сделал армянский Ваня в «Радуге». Каков дядя! Знал и беседовал с Пушкиным, Крыловым (тот поначалу «крышевал» шустрого парнишку), с Жуковским, Гоголем. Разве умница Тургенев не восхищался его полотнами? А Толстой и Достоевский? Уже «мутили» воду Мережковский, Брюсов и Бальмонт, уже бегали автомобили, и горели электрические фонари, а несокрушимый дед еще был жив, считая, что жить - значит, работать. Бунтарь, лихорадочно сваливавший в кучу мнения и оценки. Заявлял, что подражание и копирование великих - все одно: рабство. Великий может задать ученику мотив, направление, дальше - сам, в обращении к мирозданию. Природу не нужно идеализировать. Занимайтесь баловством в натюрмортах и портретах. Настоящий пейзаж такого права не дает. Ужас, наполняющий душу бурей - вот достойный мотив. Любил Иван Константинович «ловить мгновение за хвост». На жизнь зарабатывал. Официально постановлено: главный художник Военно-Морского флота России. Десятки картин, запечатлевших морские сражения. Живописца завораживал подвиг брига «Меркурий». Гангутское и Синопское сражения - дым, алые всполохи огня, рушащиеся обломки, гибнущие фрегаты. А идущая в парадном строю, под свежим ветром, Черноморская эскадра! И здесь, в воспроизведении человеческих деяний, - море, порыв, хождение на краю бездны. Художник при этом писал по памяти, в мастерской с голыми стенами. И создал потрясающее полотно - «Сотворение мира», к которому стремился и перед которым я стоял неподвижно до закрытия музея».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 116

Тупость моя - ничтожна. Исчезну - не вспомнят, кто таков. Переживал оттого, что мало знал. Но ведь есть великая глупость. Эпоха безумна, сколь и значительно разумение. Спасаюсь софизмам. Спиноза: «Прекрасное редко». Скажу: «Чудовищное - еще реже». Что же? А просто - ровненько, скучненько. То ли пласт ила (обиталище премудрых пескарей), то ли завалы пепла («Женщина в песках»). Изощренные певцы позорного бессилия. Талдычат: темные века. Или «яма» живописи 30-50-х годов прошлого века. Заметил: пленники расщепленного времени наполовину слепы. Я о «чувстве большого времени». Тут эпоха царя Николая Палкина превращается во время Глинки, Пушкина, Гоголя. «Объемное время» включает и Бенкендорфа, и Жуковского с Карамзиным, Каткова с Пушкиным. Молятся на авангард 20-х. Но филоновские изыскания ничуть не противоречат времени Петрова-Водкина, его ученика Самохвалова. Идите к черту с глупостями о тоталитарном стиле или социалистическом натурализме! Фальк - мир городского сумасшедшего. То же и Лабас. «Купание красного коня» Петрова-Водкина (Париж, 1912) - вещь пророческая. Люди не желали больше монархии. Гершензон (писал про Пушкина) из революционной России не уехал. Пишет: «…Вот произойдет взрыв… Заполыхает на полмира война еще невиданных размеров. Нет никакой надежды, чтобы олигархия…скоро образумилась при естественном ходе вещей… Снова близятся дни какой-то большой…расплаты».
«Красного коня» Петров-Водкин создавал как предчувствие расплаты народа за десятилетия слабости духа, разложения, лени, супербироновщины. Наступают времена платежей - долгих, тяжелых, которые русские понесут за стремление к фальшивым идеалам. Заплатим дорого за столыпинский обморок жуткого, мерзкого «времени кулачья».
Платон исключил из состава «идеального государства» поэтов. Но «большое время» не знает идеального. У Шостаковича чудовище в 7-ой симфонии рождается из звукового кривляния, фиглярства. Все хохочут. Всем по душе фальшь и «антисоветизм» по принуждению, «патриотизм» из расчета. А завтра сволочь напялит колпаки венецианских шутов, если потребует выгода и комфорт задницы. «Что вы делаете, Блинак?» («Игрушка») - «Снимаю штаны. Вы же приказали». Отчего удивительные открытия даже в жутких полотнах Бориса Григорьева? Люди заняты серьезным делом, живя в несовершенных условиях. И Малевич, и Попова, и Сарьян.
Вот Кончаловский. Семейный портрет. Маленький мальчик в матроске - будущий автор слов гимна невиданного ранее государства. Оно - не идеально, но являет процесс к достижению безусловного мира. Поэты и художники, вестники несовершенства, врываются на стройки этого социума. Это там - занимаются глупостями. А здесь - устанавливают планки истинности, настоящего. Уровень - либо гибель, либо жизнь. Мандельштам: «Играй же на разрыв аорты». Только так можно попытаться создать «компьютерную действительность» Филонова, фундаментализм кругов и квадратов, линий и плоскостей Родченко и Малевича.
Петров-Водкин - мистик, предвозвестник. То мальчик-привидение с синим лицом. А вот картина «После боя»: над комиссаром и бойцами - тени погибших (тоже синие). Тут у него предшественники А. Иванов и Врубель. Дейнека и Самохвалов - кочевники, дикие люди, ушедшие в новое варварство. Попробуй поискать что-нибудь подобное. Найдешь такого дурака, как я.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 115

Незнание. Мне стыдно за то, что многого не знаю. Если брать личную «физиологию» невежества, то это сухость во рту. В Ленинграде не был в музее почвоведения (знаю - надо, едим же с этого!) Задумаешься - нёбо, вплоть до гортани, пересыхает. Хочется пить. Пьешь, а в мыслях: «До чего же тупой!» Опасение: другие видят. Незнающий - хуже голого. Что-то известно из жизненных приемов: легче жить, оценивая явления диалектически. Маркс: «Наши недостатки - это продолжение наших достоинств». Или Гераклит Эфесский, не точно: «Путь вниз, путь наверх - это один и тот же путь». Обрыв. Боишься - ползешь к пропасти на коленях, а то и на брюхе. Вокруг же внимательно смотрят: боится - не боится? А пропасть незнания страшнее. И следят в несколько раз внимательнее.
Боттичелли создал «Мистическое рождество», окунувшись в «поток» речей фанатика Савонаролы (и это после утонченных интеллектуальных упражнений в придворных кругах Медичи). Чертовщина - как такое возможно! Но помню: флорентийский микромир культуры (красота есть свет!) скрупулезно наблюдал молоденький Макиавелли. Когда флорентийский живописец впадал в сладкий маньеризм (а позднее Возрождение - это искренность чувственности, насколько было возможно), художник с Севера, Иероним Босх, нарисовал таинственно-жгучую картину «Сад наслаждений» (вверх-вниз - один путь). Понимаю: красота есть свет ровно настолько, насколько некрасивость (и даже уродство) есть тьма. Начинаются «игры» с одним и с другим.
Сухость ослабевает. И - нехорошо. Сахарин, а не сахар. Взбитый белок, но не сливки. Так с Филоновым. Назову его «компьютерным» творцом. Составлял таблицу совпадений достижений в индустрии, открытий в науке, классных художественных стилей. Засело: мельчайшие квадратики, а в них еще более мелкие детальки. Художественное воплощение кибернетического устройства. Павел Филонов не совсем уже художник. Местами нищего живописца заносит в XXI век. Шокин, выдающийся творец советских компьютерных систем (в армии страны Советов подобные компьютерные «механизмы» разрабатывались в конце сороковых - начале пятидесятых годов прошлого века). Приблизительно разумею: сердцевина любого компьютерного устройства - микропроцессор (за что мертвой хваткой держатся американцы). Микропроцессор необходим для создания интегральных схем. Большая схема - один квадратный сантиметр. Этот «сантиметр» - кремниевый. Тут потрудился Алферов: в кремниевую подкладку «воткнул» транзисторы. Транзисторы соединены электропроводящими пленками. Иностранцы считали Александра Шокина выдающимся министром (заведовал электронной промышленностью). Его министерство создавало микропроцессоры (устройства программно управлялись и обрабатывались, а также управлялись процессы обработки цифровых данных). Человечество не создало еще более сложных механизмов, - заявляют «оборзевшие» от всевластия компьютерщики. Механизмы - не спорю. Но они не исчерпывают всей объективной реальности. Есть явления, сотворенные человеком, и посложнее - художественные опыты Филонова. До него был француз Сера (все от чего-то отталкивались). Но картины Сера, по сравнению с Филоновым, как гусиное перо рядом с компьютером, способным воспринимать и фиксировать человеческую речь. Микропроцессор (есть и десятиядерные) не столь сложен, как «Формула рабочего класса» Павла Филонова. Кремниевая «подкладка» убога, по сравнению с сверхъестественной художественной фантазией русского гения. Я пессимист: тайна человеческой фантазии не подвластна разумению. Нельзя создать искусственный интеллект (суперсчетные машинки прошу не предлагать). Это - заслуга одержимого питерца. В его зале страшно пересыхает горло.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 114

Рассуждавшие о Сталине и Пушкине исчезли. Появилась девица в черном, с лицом непреклонной монахини: «Эти, что косят под святость, чрезвычайно горячи, - шепчу М., вошедшему в зал к Филонову. - Строгость. Испытание на некрасивость. Вот получается - возжелай меня оттого, что чиста. Но - незаслуженный упрек зрителю. Будто бы похабное нутро. Так с художниками, если они не умелы. Важность напускали - не понимаете, профаны, великого. Настоящий творец искренен в грусти и радости». Девица разложила складной стульчик, установила треногу, на ней - палитра. Протирает кисточки, приглядывается к лоскуткам Павла Филонова: «Неужели собралась копировать? Это невозможно. Кто-то видел копии менее сложных произведений мастера. А тут «Формула рабочего класса»: цветные квадратики. Тысячи. И в каждом - еще рисунок. Этих уже десятки тысяч».
«Безобразная Эльза» плюхнулась на брезент, креслице скрипнуло, зад «чаровницы» расплылся, выскочил квашней за железные рамки, на которых держалась грубая материя (тоже черная). Холст отгрунтован, бел. Безумный труд начался: «Не выдержу, - вспылил брат, - издевательство же!» - и решительно направился к копировщице: «Знаете, сколько времени нищий художник создавал полотно?» - отчеканил он. Девушка - ноль внимания. Брат не унимается: «Вы хоть контур фигуры нащупали? Это вам не академик Лысенко». Художница даже не оторвала взгляда от поверхности холстины.
Отошли. М. шепчет: «Заметил? Намалевала несколько пятен. Подмалевка тоже урок. Пусть лучше занимается художествами, нежели впустую тусуется». Я: «Кто ее на тусовку пустит! Ужас! Все разбегутся. Жалко, жалко гордячку. Тяжело придется. Копирование Филонова дело трудное, успокаивает. Шла бы лучше к Сомову. Или к Баксту. Считаю: Филонов и Платонов - братья-близнецы. И не посадили их из-за одиночества. Вот если бы Платонов-писатель взялся писать на тему импотенции да собрал кружок единомышленников, а Филонов «оброс» учениками - обвинили бы в потакании фашизму, кружковщине, арестовали бы. Большевики – убежденные кружковцы. Орден меченосцев. Друг друга не сдавали. Царь, его жандармы ведали: всякое безобразие под названием «красота» (идея, толкающая необразованную толпу на действия) начинается со слова. Ленин да Троцкий - ораторы. Русь богата краснобаями. Язык-то сложный, музыкальный. Вот затеяли газеты «Искра», «Правда». Там упражнялись. Нэпманы даны нам в интерпретации Зощенко - дебилы и хамы. Дворяне схлынули, но новая «поросль» желала общаться. Церковь - организация на службе у государства. Расплодились секты, эзотерические сообщества. С Запада проникали книжки и порнографические снимки. Видели фильмы Фрица Ланга? В пятидесятые - музыка на «ребрах». В начале тридцатых монтировали самодельные короткометражки. В один из таких кружков входила актриса Макарова, будущая жена Герасимова. Не просто читали, но толковали «По направлению к Свану» Пруста. Хитрый Булгаков избегал кружковщины. Большевизм с народничеством - из маленьких, на первый взгляд, безобидных объединений. Читали Маркса в 70-х годах XIX столетия. А в двадцатом - Пруста. Что получилось? Что могло получиться? Опасались не содержания написанного, нарисованного, а способов самоорганизации. Всякое государство (аппарат насилия) страшится гражданского общества. Платонов - знал. Булгаков - чуял (хотя чего только про него на допросах в ОГПУ не наговорили!). Путаная штука - психология искусства. Теоретики от психологии мягко уходили в сторону от рассуждений на тему психологизма в эстетике и о делении эстетики и искусствознания. В основном - общественная психология, социология. Коллектив. Звучало красиво: искусство - социальная техника переживания. А если не социальная, а индивидуальная? Бехтеревские размышления о выработке мозгом представлений о красоте. Одинокий герой Филонов брал самое сложное: эстетика и психологизм, чистое искусство и индивид и - по Спинозе: тела своего не знаем. Тем более его способности воспроизводить прекрасное. Вот Филонов и творил наглядно: разложение материи на части с последующим собиранием частностей».

Цирк

Малопонятна жизнь моя, и мне же
Советуют осмыслить на манеже
Мой красный нос и мой парик
Под гнусный смех и дикий крик.

Нет сил и воли - подчиняюсь:
Валюсь в опилки, громко каюсь,
Качусь по кругу, словно тюк,
Ни ног не чувствую, ни рук.

Украдкой смахиваю слезы,
А в пальцах - свежие занозы.

Смешон же я - небрит, в хламиде:
Ведь цирк наш беден, в жалком виде.
Смешу за гроши нищету,
Что тут смешного - не пойму.

Разбито тело, без понятья
Костьми махаю, всюду братья,
Живут без мыслей, животом:
Набить утробу на потом.

Что им, что мне - все жизнь кривая.
На пыльной тряпке, умирая,
С следами старых лошадей,
Сказать мне некому: «Налей!»

О, счастье - девка из амбара,
Развратен смех ее и яро
Слова швыряет, как зерно,
Гнильцой подернуто оно.

И вот, сквозь запах влажной прели,
Услышал перезвон капели:
Пошла прозрачная вода,
Шалман наш сгинул навсегда.

Ряды притихли - не до смеха.
Шатер заполнен, в нем потеха
Веселой смертью отдает,
Нелепый клоун не встает.

Манеж округл, как блин Вселенной.
Не встану, черти, незабвенный,
Шутом останусь, так и быть,
Ведь всем нам скоро уходить.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 112

«Характер» собрания, созданного Третьяковым (и помещение, где хранились картины), иной, нежели комплекс Русского музея. Прекрасное в Питере дополнено имперской строгостью государства. Если убрать все экспонаты, то проход по пустым залам Русского музея оставил иное впечатление, чем то, которое дала бы постройка купца Третьякова. У купцов все ближе к расписным сундукам, лаковым шкатулкам, железным сейфам и слюдяным окошкам. Белые колонны, высокие потолки, роспись их строгим серым орнаментом - организует, собирает волю слабого в кулак. Тут золото не пошло, а необходимо. Двери, сияющие ворота, ведущие из зала в зал. Чудо и строгость с золотым налетом. Хранители Русского являют нам образ европейского славянского государства, но отличного от Западной Европы. Пусть не кичатся! Мы делаем то, чего они не смогут сделать никогда. Оттого, что мы - иная европейская цивилизация, вошедшая в синтез с культурами иными. Они, азиатские сокровища, словно крепкая прививка от болезней. Разделять российско-восточный союз ни в коем случае нельзя: сгнием, как гниет нынешний Запад. Пока «пыхтят», ограбив Россию на триллион долларов, понабрав по миру башковитых китайцев, индийцев, турок. Могут рухнуть завтра, могут продержаться за счет пошлых фокусов банковской дубины лет десять-пятнадцать. Но начеку не только наши ракеты. Не дремлет «реактор» еще более мощный: русский музей. Если в Третьяковке - Александр Иванов и Рублев (основные субъекты поклонения), то в Русском музее, на широченных стенах, иконы смотрятся бедненько. Простор и свобода - суть уникальной государственной резиденции. Выставочные пространства так и просят втиснуть еще десяток картин. Но снисходят до одной работы: «Автопортрет» Ларионова. Странное стремление вверх (русский авангард, как и западный импрессионизм, помещают на верхних этажах).
В. и М. убегают вперед (и чего в сотый раз вглядываться в «Медного змия» Бруни!). Мне нужно посидеть, закрыв глаза, «пробежаться» по хорошо знакомым залам мысленно, а потом повторить мысленное путешествие наяву. В Русском музее - обновление: в зале Карла Брюллова выставлены три поражающих размерами картона. Апостолы и среди них - Андрей. Мастер готовился выполнить заказ, расписать угловые «паруса» Исаакиевского собора. Сидеть в виду чуда невозможно. Кто-то, захлебываясь слюнями, орет: «Отдать красоту попам!» Нате-ка! Выкусите-ка! Нынешний поп часто жаден, глуп, веры не имеет. Но и Брюллов не совладал с особенностью мысленного путешествия. И опять - Филонов. Попова. Гончарова. Родченко. Малевич. Петров-Водкин. Кузнецов. Сарьян. Лентулов. Ларионов. Юон. Лабас. Фальк. Великая картина «Оборона Севастополя» Дейнеки. Самохвалов. Голубкина. Серебрякова. Судейкин.
Андрей Белый у Голубкиной похож на хищного жестокого лиса. Богаевский с крымскими фантазиями. Волнует «Автопортрет» Петрова-Водкина с сыном. Сын - страшен: на заднем плане, лицо одутловатое и густо синего цвета. Кажется: тускло блестит. Отчего художник, любивший «красных» лошадей, так жестоко обошелся с кровинушкой? Тайна.
Филонов - явление Ренессансного масштаба. Приоткрыл дверь неведомого. Сгорел, «разгребая щебень», заваливший вход в «египетскую гробницу» свершившегося. Последний, кто шел этими путями, - Леонардо. Но «Пир королей» - материал, неисчерпаемый для блокбастеров (только-только догадались использовать приемы комиссара-живописца). «Формула рабочего класса». Не в Голливудских ли фильмах последнего времени человеческие фигуры эффектно рассыпаются на цветные кубики? Все, кто притягивает меня в Русском, пейзажами не увлекались. Странно. Леонардо анатомическими исследованиями выяснил структуру внутреннего и желал «всунуть» в природное окружение. Он лишь начал копаться (на клеточном уровне) в проблеме. Филонов творил «внутренний пейзаж», синтезируя не клетку, а атом с многообразием окружающего. В его «лаборатории» осуществился «ядерный синтез».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 111

Мы не можем «быть» в другом человеке. Муки любви ведут к частичному попаданию в «иного» (в «иную»). Акт грубый, возмущающий неполнотой. В сказках популярный мотив - мечта: превращение в «другого» (в «другую»). Николас Кейдж, Джон Траволта – фильм «Без лица». Сказка с «химическими ингредиентами», делающими небылицу интересной для взрослых олухов. Антитеза - полная невидимость («Человек-невидимка»). Исчезновение мощнее преображения. Основа литературного произведения - преображение субъекта в лучшую или худшую сторону (вплоть до гибели). А вот «в пейзаже» мы находимся каждое мгновение. Мы - его вечная часть. Некоторые делают из изображения природы живопись второго сорта. Выше - портрет. Еще выше - пластическая анатомия. Обман. В некотором роде пейзаж (реки, леса, поля, океан, далекие силуэты городов) основательнее умелого портрета. Человечество прекратит существование, а ландшафт останется: заснеженные вершины, теплые моря, холодные реки, лесные пожарища. Все это будет иметь иной вид, характерный для разрешающей способности глаза. «Игры» со светом, небрежное отношение к форме (Был Моне - стал Поль Синьяк с цветными пятнышками). Сгинет «психология» восприятия природы.
Глубоко волнует Марке. Восприятие подсказывает: это «цвет» моего бытия. Но кому-то по душе Курбе или тени Руанского собора. Для тех, кто осознал глубину изображаемой природы, выход - не дорисовывать начатое, оставлять «выходы» за пределы полотна, иметь мужество все изобразить зыбким, вибрирующим, ускользающим. Краски должны «двигаться» внутри изображаемого значительно быстрее, нежели в натюрморте или на портрете человека. Скорость требует отваги. Пейзажист - немножко авантюрист. Адольф Шикльгрубер, австрийский пацан, писал пейзажи. Не очень умело, но храбро. Очень отдаленно похоже на Рогира Ван-дер-Вейдена («Рождество»).
Андрей Битов, чувствуя великое в попытке изобразить человека «подчиненным» окружающей среде (и природной, и социальной), написал повесть («Человек в пейзаже»). Догадываюсь, отчего быть «внутри» с Марке приятнее. Площадь Искусств, черные деревья, памятник Пушкину с вольно откинутой рукой, Михайловская частная опера, желтое здание Филармонии - разве это не совпадение с бедным парижским бродягой? Кто-то написал, что «вольный» голландский пейзаж - признак духовного обновления (Вермеер Делфтский - «Улочка» и «Вид Делфта», Соломон ван Рейсдал - «Еврейское кладбище»).
Человек - существо странное: простое изображение обыденного зачисляет в «духовный прорыв». Безнаказанно это не могло случиться. Кое-кто посчитал намеренную «простоту» жульничеством (как и документальное кино). Надо же знать рамки, поддерживать приличия. Вот вам XYII век - барокко и классицизм. Нужно что-то новенькое. Фламандец Рубенс - художественный предатель. Рембрандт намеренно не поехал в Италию, Рубенс подолгу и «со вкусом» там присутствовал. Он не срисовывал окружающее. Он его сочинял. И - французы, классики: Никола Пуссен, Клод Лоррен («Утро»), Клод Желле. Притягательная сила пространства «отравила» голландцев, и Пуссену приходилось быть героичным и суровым. Иллюстраторы Декарта, художественные подготовители французских просветителей. На переднем плане - коричневато и плотно по цвету. Дальше - легкие зеленоватые тона. Потом - голубое. Получалось от близкого к далекому. Так работали Франсуа Буше, Антуан Ватто. В XYIII веке Россия «славилась» академизмом (и в живописи, и в скульптуре). В России изображение русских лесов, полей, рек не допускалось программой (к вопросу о покорности, закончившейся бунтом). Противостояние голландских и классических пейзажистов находило разрешение в творчестве гениальных англичан: Констебле, Гейнсборо, Тернере. Тут даже не барбизонцы. Глядя на пейзажи Гейнсборо, размышляешь не о противостоянии классицистов и приверженцев барокко, а о веке двадцатом. Эти художники ушли дальше импрессионистов, в чем-то сравнялись с гениальными русскими пейзажистами. В России –резкий переход: Щедрин, Лебедев, гениальный Васильев, Шишкин, Куинджи, Поленов и две вершины - Саврасов и Айвазовский.
Топтаться у касс не пришлось: М. вновь умудрился взять контрамарки. Среди толпы проскользнули во дворец.