Category: искусство

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 114

Рассуждавшие о Сталине и Пушкине исчезли. Появилась девица в черном, с лицом непреклонной монахини: «Эти, что косят под святость, чрезвычайно горячи, - шепчу М., вошедшему в зал к Филонову. - Строгость. Испытание на некрасивость. Вот получается - возжелай меня оттого, что чиста. Но - незаслуженный упрек зрителю. Будто бы похабное нутро. Так с художниками, если они не умелы. Важность напускали - не понимаете, профаны, великого. Настоящий творец искренен в грусти и радости». Девица разложила складной стульчик, установила треногу, на ней - палитра. Протирает кисточки, приглядывается к лоскуткам Павла Филонова: «Неужели собралась копировать? Это невозможно. Кто-то видел копии менее сложных произведений мастера. А тут «Формула рабочего класса»: цветные квадратики. Тысячи. И в каждом - еще рисунок. Этих уже десятки тысяч».
«Безобразная Эльза» плюхнулась на брезент, креслице скрипнуло, зад «чаровницы» расплылся, выскочил квашней за железные рамки, на которых держалась грубая материя (тоже черная). Холст отгрунтован, бел. Безумный труд начался: «Не выдержу, - вспылил брат, - издевательство же!» - и решительно направился к копировщице: «Знаете, сколько времени нищий художник создавал полотно?» - отчеканил он. Девушка - ноль внимания. Брат не унимается: «Вы хоть контур фигуры нащупали? Это вам не академик Лысенко». Художница даже не оторвала взгляда от поверхности холстины.
Отошли. М. шепчет: «Заметил? Намалевала несколько пятен. Подмалевка тоже урок. Пусть лучше занимается художествами, нежели впустую тусуется». Я: «Кто ее на тусовку пустит! Ужас! Все разбегутся. Жалко, жалко гордячку. Тяжело придется. Копирование Филонова дело трудное, успокаивает. Шла бы лучше к Сомову. Или к Баксту. Считаю: Филонов и Платонов - братья-близнецы. И не посадили их из-за одиночества. Вот если бы Платонов-писатель взялся писать на тему импотенции да собрал кружок единомышленников, а Филонов «оброс» учениками - обвинили бы в потакании фашизму, кружковщине, арестовали бы. Большевики – убежденные кружковцы. Орден меченосцев. Друг друга не сдавали. Царь, его жандармы ведали: всякое безобразие под названием «красота» (идея, толкающая необразованную толпу на действия) начинается со слова. Ленин да Троцкий - ораторы. Русь богата краснобаями. Язык-то сложный, музыкальный. Вот затеяли газеты «Искра», «Правда». Там упражнялись. Нэпманы даны нам в интерпретации Зощенко - дебилы и хамы. Дворяне схлынули, но новая «поросль» желала общаться. Церковь - организация на службе у государства. Расплодились секты, эзотерические сообщества. С Запада проникали книжки и порнографические снимки. Видели фильмы Фрица Ланга? В пятидесятые - музыка на «ребрах». В начале тридцатых монтировали самодельные короткометражки. В один из таких кружков входила актриса Макарова, будущая жена Герасимова. Не просто читали, но толковали «По направлению к Свану» Пруста. Хитрый Булгаков избегал кружковщины. Большевизм с народничеством - из маленьких, на первый взгляд, безобидных объединений. Читали Маркса в 70-х годах XIX столетия. А в двадцатом - Пруста. Что получилось? Что могло получиться? Опасались не содержания написанного, нарисованного, а способов самоорганизации. Всякое государство (аппарат насилия) страшится гражданского общества. Платонов - знал. Булгаков - чуял (хотя чего только про него на допросах в ОГПУ не наговорили!). Путаная штука - психология искусства. Теоретики от психологии мягко уходили в сторону от рассуждений на тему психологизма в эстетике и о делении эстетики и искусствознания. В основном - общественная психология, социология. Коллектив. Звучало красиво: искусство - социальная техника переживания. А если не социальная, а индивидуальная? Бехтеревские размышления о выработке мозгом представлений о красоте. Одинокий герой Филонов брал самое сложное: эстетика и психологизм, чистое искусство и индивид и - по Спинозе: тела своего не знаем. Тем более его способности воспроизводить прекрасное. Вот Филонов и творил наглядно: разложение материи на части с последующим собиранием частностей».

Цирк

Малопонятна жизнь моя, и мне же
Советуют осмыслить на манеже
Мой красный нос и мой парик
Под гнусный смех и дикий крик.

Нет сил и воли - подчиняюсь:
Валюсь в опилки, громко каюсь,
Качусь по кругу, словно тюк,
Ни ног не чувствую, ни рук.

Украдкой смахиваю слезы,
А в пальцах - свежие занозы.

Смешон же я - небрит, в хламиде:
Ведь цирк наш беден, в жалком виде.
Смешу за гроши нищету,
Что тут смешного - не пойму.

Разбито тело, без понятья
Костьми махаю, всюду братья,
Живут без мыслей, животом:
Набить утробу на потом.

Что им, что мне - все жизнь кривая.
На пыльной тряпке, умирая,
С следами старых лошадей,
Сказать мне некому: «Налей!»

О, счастье - девка из амбара,
Развратен смех ее и яро
Слова швыряет, как зерно,
Гнильцой подернуто оно.

И вот, сквозь запах влажной прели,
Услышал перезвон капели:
Пошла прозрачная вода,
Шалман наш сгинул навсегда.

Ряды притихли - не до смеха.
Шатер заполнен, в нем потеха
Веселой смертью отдает,
Нелепый клоун не встает.

Манеж округл, как блин Вселенной.
Не встану, черти, незабвенный,
Шутом останусь, так и быть,
Ведь всем нам скоро уходить.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 112

«Характер» собрания, созданного Третьяковым (и помещение, где хранились картины), иной, нежели комплекс Русского музея. Прекрасное в Питере дополнено имперской строгостью государства. Если убрать все экспонаты, то проход по пустым залам Русского музея оставил иное впечатление, чем то, которое дала бы постройка купца Третьякова. У купцов все ближе к расписным сундукам, лаковым шкатулкам, железным сейфам и слюдяным окошкам. Белые колонны, высокие потолки, роспись их строгим серым орнаментом - организует, собирает волю слабого в кулак. Тут золото не пошло, а необходимо. Двери, сияющие ворота, ведущие из зала в зал. Чудо и строгость с золотым налетом. Хранители Русского являют нам образ европейского славянского государства, но отличного от Западной Европы. Пусть не кичатся! Мы делаем то, чего они не смогут сделать никогда. Оттого, что мы - иная европейская цивилизация, вошедшая в синтез с культурами иными. Они, азиатские сокровища, словно крепкая прививка от болезней. Разделять российско-восточный союз ни в коем случае нельзя: сгнием, как гниет нынешний Запад. Пока «пыхтят», ограбив Россию на триллион долларов, понабрав по миру башковитых китайцев, индийцев, турок. Могут рухнуть завтра, могут продержаться за счет пошлых фокусов банковской дубины лет десять-пятнадцать. Но начеку не только наши ракеты. Не дремлет «реактор» еще более мощный: русский музей. Если в Третьяковке - Александр Иванов и Рублев (основные субъекты поклонения), то в Русском музее, на широченных стенах, иконы смотрятся бедненько. Простор и свобода - суть уникальной государственной резиденции. Выставочные пространства так и просят втиснуть еще десяток картин. Но снисходят до одной работы: «Автопортрет» Ларионова. Странное стремление вверх (русский авангард, как и западный импрессионизм, помещают на верхних этажах).
В. и М. убегают вперед (и чего в сотый раз вглядываться в «Медного змия» Бруни!). Мне нужно посидеть, закрыв глаза, «пробежаться» по хорошо знакомым залам мысленно, а потом повторить мысленное путешествие наяву. В Русском музее - обновление: в зале Карла Брюллова выставлены три поражающих размерами картона. Апостолы и среди них - Андрей. Мастер готовился выполнить заказ, расписать угловые «паруса» Исаакиевского собора. Сидеть в виду чуда невозможно. Кто-то, захлебываясь слюнями, орет: «Отдать красоту попам!» Нате-ка! Выкусите-ка! Нынешний поп часто жаден, глуп, веры не имеет. Но и Брюллов не совладал с особенностью мысленного путешествия. И опять - Филонов. Попова. Гончарова. Родченко. Малевич. Петров-Водкин. Кузнецов. Сарьян. Лентулов. Ларионов. Юон. Лабас. Фальк. Великая картина «Оборона Севастополя» Дейнеки. Самохвалов. Голубкина. Серебрякова. Судейкин.
Андрей Белый у Голубкиной похож на хищного жестокого лиса. Богаевский с крымскими фантазиями. Волнует «Автопортрет» Петрова-Водкина с сыном. Сын - страшен: на заднем плане, лицо одутловатое и густо синего цвета. Кажется: тускло блестит. Отчего художник, любивший «красных» лошадей, так жестоко обошелся с кровинушкой? Тайна.
Филонов - явление Ренессансного масштаба. Приоткрыл дверь неведомого. Сгорел, «разгребая щебень», заваливший вход в «египетскую гробницу» свершившегося. Последний, кто шел этими путями, - Леонардо. Но «Пир королей» - материал, неисчерпаемый для блокбастеров (только-только догадались использовать приемы комиссара-живописца). «Формула рабочего класса». Не в Голливудских ли фильмах последнего времени человеческие фигуры эффектно рассыпаются на цветные кубики? Все, кто притягивает меня в Русском, пейзажами не увлекались. Странно. Леонардо анатомическими исследованиями выяснил структуру внутреннего и желал «всунуть» в природное окружение. Он лишь начал копаться (на клеточном уровне) в проблеме. Филонов творил «внутренний пейзаж», синтезируя не клетку, а атом с многообразием окружающего. В его «лаборатории» осуществился «ядерный синтез».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 111

Мы не можем «быть» в другом человеке. Муки любви ведут к частичному попаданию в «иного» (в «иную»). Акт грубый, возмущающий неполнотой. В сказках популярный мотив - мечта: превращение в «другого» (в «другую»). Николас Кейдж, Джон Траволта – фильм «Без лица». Сказка с «химическими ингредиентами», делающими небылицу интересной для взрослых олухов. Антитеза - полная невидимость («Человек-невидимка»). Исчезновение мощнее преображения. Основа литературного произведения - преображение субъекта в лучшую или худшую сторону (вплоть до гибели). А вот «в пейзаже» мы находимся каждое мгновение. Мы - его вечная часть. Некоторые делают из изображения природы живопись второго сорта. Выше - портрет. Еще выше - пластическая анатомия. Обман. В некотором роде пейзаж (реки, леса, поля, океан, далекие силуэты городов) основательнее умелого портрета. Человечество прекратит существование, а ландшафт останется: заснеженные вершины, теплые моря, холодные реки, лесные пожарища. Все это будет иметь иной вид, характерный для разрешающей способности глаза. «Игры» со светом, небрежное отношение к форме (Был Моне - стал Поль Синьяк с цветными пятнышками). Сгинет «психология» восприятия природы.
Глубоко волнует Марке. Восприятие подсказывает: это «цвет» моего бытия. Но кому-то по душе Курбе или тени Руанского собора. Для тех, кто осознал глубину изображаемой природы, выход - не дорисовывать начатое, оставлять «выходы» за пределы полотна, иметь мужество все изобразить зыбким, вибрирующим, ускользающим. Краски должны «двигаться» внутри изображаемого значительно быстрее, нежели в натюрморте или на портрете человека. Скорость требует отваги. Пейзажист - немножко авантюрист. Адольф Шикльгрубер, австрийский пацан, писал пейзажи. Не очень умело, но храбро. Очень отдаленно похоже на Рогира Ван-дер-Вейдена («Рождество»).
Андрей Битов, чувствуя великое в попытке изобразить человека «подчиненным» окружающей среде (и природной, и социальной), написал повесть («Человек в пейзаже»). Догадываюсь, отчего быть «внутри» с Марке приятнее. Площадь Искусств, черные деревья, памятник Пушкину с вольно откинутой рукой, Михайловская частная опера, желтое здание Филармонии - разве это не совпадение с бедным парижским бродягой? Кто-то написал, что «вольный» голландский пейзаж - признак духовного обновления (Вермеер Делфтский - «Улочка» и «Вид Делфта», Соломон ван Рейсдал - «Еврейское кладбище»).
Человек - существо странное: простое изображение обыденного зачисляет в «духовный прорыв». Безнаказанно это не могло случиться. Кое-кто посчитал намеренную «простоту» жульничеством (как и документальное кино). Надо же знать рамки, поддерживать приличия. Вот вам XYII век - барокко и классицизм. Нужно что-то новенькое. Фламандец Рубенс - художественный предатель. Рембрандт намеренно не поехал в Италию, Рубенс подолгу и «со вкусом» там присутствовал. Он не срисовывал окружающее. Он его сочинял. И - французы, классики: Никола Пуссен, Клод Лоррен («Утро»), Клод Желле. Притягательная сила пространства «отравила» голландцев, и Пуссену приходилось быть героичным и суровым. Иллюстраторы Декарта, художественные подготовители французских просветителей. На переднем плане - коричневато и плотно по цвету. Дальше - легкие зеленоватые тона. Потом - голубое. Получалось от близкого к далекому. Так работали Франсуа Буше, Антуан Ватто. В XYIII веке Россия «славилась» академизмом (и в живописи, и в скульптуре). В России изображение русских лесов, полей, рек не допускалось программой (к вопросу о покорности, закончившейся бунтом). Противостояние голландских и классических пейзажистов находило разрешение в творчестве гениальных англичан: Констебле, Гейнсборо, Тернере. Тут даже не барбизонцы. Глядя на пейзажи Гейнсборо, размышляешь не о противостоянии классицистов и приверженцев барокко, а о веке двадцатом. Эти художники ушли дальше импрессионистов, в чем-то сравнялись с гениальными русскими пейзажистами. В России –резкий переход: Щедрин, Лебедев, гениальный Васильев, Шишкин, Куинджи, Поленов и две вершины - Саврасов и Айвазовский.
Топтаться у касс не пришлось: М. вновь умудрился взять контрамарки. Среди толпы проскользнули во дворец.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 110

«А в Ропше дворец не хуже Михайловского, - с досадой выпалил я. - Там закончил свои дни Петр III. Женушка крутой оказалась». Очередь жива. Поднимается пар, скрипит снежок, стучат каблуки, доносятся обрывки фраз. Вот смеха нет. Пасмурно, не до веселья. Перебираю в памяти экспонаты Русского. В Третьяковской галерее память ведет от семнадцатого века, а то и вовсе от древнерусского искусства к веку двадцатому. Помещение перестраивали, но оно тесненькое. Плотно забито картинами, скульптурами. Теремок, он и есть теремок. Стенами выжимают красоту от века двенадцатого под узорную крышу. Там, словно голуби на перекладинах, примостились «души прекрасные порывы» Врубеля и Коровина. Досужий человек ощутит (не подумает!): «Страна огромная, а искусству в ней тесно». Старались придать соответствующий масштаб, возвели многоэтажную плиту «Новой Третьяковки». Здание простое, похоже на цех завода по производству тяжелых промышленных тракторов. Иконам старинным теснота идет. Избы, светелки, деревянные терема - под масштаб старого здания Третьяковки. Инженерный корпус общего характера не «перебил». Исключение - зал с «Явлением Христа народу». Но и он по размеру ничто, по сравнению с залами Русского музея, где экспонируются «Последний день Помпеи» (зал №14) или «Медный змий» Бруни (самая большая картина в Русском).
«Удивительно, - завелся согревшийся коньяком дядька, - республика Ингушетия выступила с законодательной инициативой: разрешить частникам приватизировать культурные памятники. Ингушам делать больше нечего!. Думаю, подсказали. 100 000 памятников в стране. Каждый день гибнет по объекту. Россия немилосердна к гражданам. Нищих десятки миллионов. Естественно, на старинные здания денег нет. Да и частникам - на фиг они…». Тут заволновались стоящие поблизости. Громко высказалась дамочка: «Михайловский дворец, вот эту красоту и - какому-нибудь Вексельбергу. Да он штаны в котлах вываривал, «варенки» делал. На лицо Чубайса гляньте! Это же приказчик из Елисеевского, худший персонаж Островского!» - «Нет, Русский не отдадут. Его и Ельцин не отдал, а просили. Гугенхайм, Гугенхайм, - орали. Благотворители, Третьяков», - послышались возмущенные голоса. Однако, возмущенных под частым снегом оказалось немного.
Меня это завело: «Ингуши – люди приличные. Кто б спорил! Но, кто-то катнул же «пробный шар». Не в деньгах дело, хотя они важны. Острова красоты. Есть люди - хлеба не нужно, а красоту - картину, скульптуру. Книгу - вынь да положи. Бунтари не на бомбах воспитываются, а вот на этом - то, что человека над животным поднимает. Гордость. И если тронет кто - обида. А там и до винтовки недалеко. На что Петров-Водкин православен был, но нарисовал «Смерть комиссара» и в 16-ом году - «Купание красного коня». М. поддержал: «На Айвазовского встали. Что за душу берет? «Радуга», «Девятый вал» и великолепное «Сотворение мира». Пройдись с чистым, неиспорченным взглядом из зала в зал - насытишься не смирением. Гордость. Отвага. Презрение к смерти. Таково русское искусство, его идеология. А Ингушетия выполняет ту же роль, что и Жирик. Сами крамолу высказать боятся - «катнут» в толпу бесноватого какого-нибудь, потом замеры делают, что толпа в ответ выдает. Русский музей - пособие по революции». В., тихонько: «Ну, ты и загнул!» М.: «А чего! Холодно же! Здесь стоим. Еще в кассу очередь. Вот увидите: скоро какой-нибудь идиот потребует церкви Исаакиевский собор отдать. Казанский уже передали. Настроят богатенькие ресторанов да лабазов в усадьбах - прихлопнут последний источник свободы. Замок БИП отдали? Там теперь ресторан. Пусть лучше будет пионерский лагерь, больница. Но чтобы было общественным достоянием. Это - святое».

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 109

Итальянцы вбили в башку бога, а бог - это концентрация силы. Человек, не надо обманываться, боится бога. Преувеличенное упование на милосердную Деву Марию. Надежда, раскрывающая тот же страх. Теоретизирование. Инженерное творчество Леонардо-изобретателя - крылья придумал, чтобы взлететь, как Господь. Танк - чтобы защититься от гнева его. Велосипед - быстрее смыться с Божьих глаз. Водолазный колокол – исчезнуть от очей боговых в глубинах морских. Анатомические штудии - так ли прекрасен человек, как его малюют, чтобы поставить рядом с господом. И хватит ли у него силенок взлететь, укрыться, уйти в пучину, если что. И прекрасно, и рационально. Зыбкость образов - знаменитое «сфумато» Да Винчи, улыбочка Джоконды. Придет расплата - заявить: «Не при делах», - и мягко раствориться в коричневатой полумгле. Раздражали венецианцев, римлян, флорентийцев, ребят из деревень (Рафаэль из Урбино) творцы дерзкие, резкие (Микеланджело). Презираемые тайными завистниками, последователи четкости угрюмы, нелюдимы, мнительны, а то и вовсе участвовали в кровавых поединках и убивали (Караваджо).
Голландия далеко от теплой Италии. Художники простодушно доверялись природе. Люди простые, не испорчены латынью, греческим, грамотой. Убогих не тронет мать-природа. Думали - дружат с неведомыми силами и рисовали уютные, домашние картинки, посчитав, что на этом их отношения с природой налажены. Тревогу проявляли немцы, пораженные готикой (архитектурой). Веками строили (и продолжают сейчас) громадные здания готических соборов. Двойственный народ: собор - вызов небесам и одновременно жертва им же. Природу на первый план, в религиозных хлопотах, «выпустить» забыли. Готический пейзаж (Дюрер, Ганс Лей, Альтдорфер). Занимались пейзажем у немцев друзья Парацельса. Натурфилософия приоткрыла «дверцу» пейзажному искусству (теория стихий). Тут страх Божий имел свое болеутоляющее - «первичную материю». Оглянулся - сзади унылые города, спереди - головы в шапках, платках, у некоторых подняты воротники. Натурфилософия в чистом виде: холодно, пронизывающий ветер - надень шубу.
Подумал про термокальсоны и теплую фуфайку: любому рассуждению нужны внешние и внутренние условия. Внутренне - категориальный аппарат и история возникновения каждого базового понятия. Законы как основные способы соединения категорий между понятиями и с окружающим. Внешне - сытость и тепло. Из-за предусмотрительно натянутых подштанников комфортно. Передо мной прыгают, стуча каблучками по мостовой, три нестарые тетки и обрюзгший мужик. Он - спокоен. Видимо, как и у меня, все на месте, ветерок не поддувает. А вот у молодящихся дамочек на месте не все. Им-то поддувает: «Ой, Ленка, - тараторит одна, высокая, - стоило отгулы брать, чтобы тут мерзнуть. Ты музеи, вообще-то, любишь?» Вторая, полненькая: «Стоило из Ханты-Мансийска гребаного, из конторы нашей вырываться. Новый год! Вот вам Ленинград, музей. Погода паршивее ханты-мансийской. Зуб на зуб не попадает». - «Девочки, ладно вам! - это третья, пухленькая, маленькая, - словно синичка. - Потерпим, потом погреемся. Когда «живого» Айвазовского увидим. Ленка, у тебя же в зале висит, «Радуга» называется. До чего музеи люблю, почти не бываю в них. Кто-то каждый день ходить может, время отдельной картине уделять. Как на море или реке: коренные жители редко ходят. Время есть, успеем наплаваться. Умирают - и все». Две первых, хором: «Ритка, ты скажешь! Умирают. Ничего. Живут и квартирантов на лето пускают. Им бы столько зарабатывать. Иваныч, чего молчишь? Постоим или пойдем?» «Иваныч» молча открывает кожаный портфель, футлярчик. В нем - мельхиоровые рюмочки с чеканкой по ободку, ножик: «Лимон забыл. Захватил яблоки. Ну?» - флегматично спросил у спутниц «Иваныч». - «Что «ну», что «ну»? - радостно затрепетали тетушки. Околели совсем. Давай!» Мужчина ловко разливает коньяк в рюмочки, режет на дольки яблоки на портфеле (его поддерживают женщины). Хорошо пьют интеллигентные бухгалтерши в лисьих воротниках: глазки прикрыты, мизинчик с маникюром оттопырен. Золотистый напиток потребляется медленно, высасывается умело. Не фыркают, сморщившись, по-деревенски опрокидывая стакашки, с полузакрытыми глазами, надкусывая соленый огурец, а молча, с благодарностью, ставят рюмочки на место. Лена, глубоко вздохнув, молвила: «Хорошо-о-о! Молодец, Иваныч! Вот, что значит мужчина, который разумеет».
Вернулись В. и М.: «О! - воскликнул брат, увидев веселую компанию. - А мы не догадались». Очередь шевельнулась, завздыхала: тоже не догадались вовремя. Кто ж ожидал, что на Айвазовского столько людей придет!

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 108

Седов решительно отказался посещать Русский музей: «Айвазовский, - заявил он, - трудолюбив, как раб. Запуган? Но творчество не совместимо с бюрократией. Какой художник из сенатора Айвазовского!» Сообщил, что друг совсем ослаб умом: «А Салтыков-Щедрин? Наконец, Гете?» К ним, как к крупным чиновникам, претензий не было. Юра отбрыкивался: «Буду Галю ждать. Что-то задерживается». Обещали еще приехать, хотя расставались на год. Времени на рассуждения об особенностях кармы не было.
Улица светла от свежего снежка. Присыпало за ночь. Как мягко по нему бежит автобус! Пассажиров немного. Перед нами - прилично одетая женщина в дорогой норковой шубе. В возрасте и очень толстая. Квашня, выползшая из кадушки, белая. Лицо бывшего школьного завуча. Из большой кожаной сумки достает незаметно полтарашку пива «Охота» (крепкое). Быстро, украдкой делает большой глоток и засовывает бутылку обратно. Женщина аккуратна в пристрастиях. Отчего пьет?
В метро опять дети с цветными шарами и светящимися палочками. Два малыша (мать задремала) лупят друг друга надувными резиновыми сосисками и смеются. Девочка в вязаной шапке с помпончиком боязливо вжалась в кресло. В. не выдерживает и - пацанам-озорникам: «Ну-ка, не шумите! Видите, мама устала. Некрасиво». Один, в цветной курточке, продолжает хохотать, выкрикивает: «Это не мама, это тетя Валя!» Тетя, в изящных сапогах на стройных ногах, очнулась: «Не шумите! Вот отдам сердитым дядям, и все, домой не вернетесь!» - «А дядя меня не возьмет: я ему не нужен», - чуть успокоившись, заявил малыш. А другой, молчавший, заявил: «Нужен, нужен, он тебя съест на ужин». Отметив рифму, вышли из вагона.
На площади Искусств Аникушинский Пушкин откинул руку с упреком в наш адрес: «Чего задержались?» Возле ограды длиннющая очередь. Когда нет людей, любой забор романтичен. А если под ним толпятся люди, ощущение неволи, тюрьмы неизбежно. Очередь под воротами Михайловского дворца превратила строгость ограды в набор прямо стоящих пик.
М. (уже ждет): «Стоять на холоде часа полтора. Хотят Айвазовского. Сходим с В. в корпус Бенуа, там прорвемся». Пока совещались, за нами выстроились еще человек сорок. Брат с сыном ушли, и не было их минут двадцать. Дышал паром, вспоминал, что пейзаж как нечто самостоятельное придумали итальянцы. Библейские персонажи помещались в горах, рядом со скалами, на берегу рек и морей. Изображение природы отталкивало людей. Небо и деревья решительно не желали «окружать» маленьких людей. Но, в эпоху Возрождения люди были на первом плане. Суть проста: набиравшийся самомнения, гомо сапиенс считал, что прекрасен не рай, а земная природа. Лоренцетти (который Амброджо) и его брат Пьетро. До этого, конечно, Джотто ди Бондоне. Он - подтолкнул, а на севере Европы появились более-менее реалистические пейзажи. Деревья делал на барельефах скульптор Гиберти. Помогал обрамлять полотна растительностью Мазаччо. Не святых изображали - живых людей. Процесс только на первый взгляд был важный, а в основе - любование природой. Моралисту легко с людьми. Голый - плохо, грех. Природа голенькая по определению. Стеснялись, пытались и сюда «всунуть» приличия и правила. Наиболее смелые сдергивали стыдные драпировки с неба, луны, деревьев. Чего стоит рисунок Леонардо «Роща»! Вполне можно помещать в качестве иллюстрации к Мстере Паустовского или рассказам Пришвина (описывали пейзажи словами). У Тинторетто - «Мария Египетская в пустыне». Рафаэля, Яна Ван Эйка опускаем: большая часть полотен закрыта человеческими фигурами.
Оглядывая черные сучья на деревьях парка, испытал легкую жуть. Пейзажная картина тем более прекрасна, и чем больше скрытой тревоги в ней. Не только краса, но подавляющее величие при свете, на восходе, глубины неба, мощи морских глубин. Разве реально изобразишь его мощь? Но это желание превыше всего. Первые охотники изображали не просто лошадей, оленей. Это - видимая часть. Пейзаж же художник прятал в голове и сердце. Ведь не просто, а мощно напрягшись, бежал бизон. Садилось солнце, закат разливался малиновым раскаленным чугуном. Трава - рыжая. Небо с первыми звездами.
Вернулись В. и М.. Удалось достать две контрамарки. Упорно отсылаю их первыми. Я - старший. Положено терпеть больше младших.

Питер. 28 декабря 2016 -7 января 2017. 104

На Камышовой улице, на автостоянке, что у реки, снег, упав на автомобили, не тает. Площадка похожа на больную кожу, покрывшуюся овальными волдырями. Въехал в ворота «Форд», и резкие следы протекторов напомнили сочащиеся следы от ударов кнутом. Резвятся взрослые с детьми, орут: «Ура! Новый год!» и пускают петарды. Между ног путаются, радостно лая, домашние псы.
Набрали номер. Седов дома. Внизу подъезда велосипеды, пристегнутые к батареям, коляски. Из лифта вывалилась большая компания - мужчины, женщины. Громкие возгласы разносятся по подъезду. Веселый дядечка целует в щеку даму в сдвинутой на бок норковой шапке, «истекает» доброжелательностью: «Мила, Мила, чего недовольна? Давай мириться…». Запах сигарет, духов, перегара.
Седов, открыв дверь, встал прямо, руки по швам, красная рубаха и штаны цвета кофе с молоком - все из джинсовой ткани. Специально «скроил» рожу, как у доктора Лектора Ганнибала при первой встрече с Клариссой Старлинг. В. хмыкает, довольный. Я обнимаю и целую друга, еще сильнее облысевшего с последней нашей встречи. Он держится с непроницаемым видом, не выдержав, смеется, и мы обнимаемся. Юра оживленно ругается: одиннадцать часов, а мы только приехали. Он два раза подогревал курочку. Фальшиво извиняемся, понимая: от города хотим брать все, в том числе и за счет ближайшего друга. Натянув шерстяные носки с оленями, бегу в зал увидеть - на месте ли фотография Самуэля: «Боюсь, - говорю через плечо Юре, - вдруг сменил школу, предал учителя, портрет выкинул. Квартиру твою без дядьки с лицом парторга сельхозпредприятия представить не могу». - «Здесь он, здесь, - отвечает Юра, - хотя с Самуэлем сейчас во многом не согласен. Школу сменил. В прежней не стало учителя, уехал в Румынию. Зато познакомился, ты знаешь, с Галюней. С утра приедет. Сейчас у детей». Галюню вспоминаю едва - увядшая красавица восточного типа. Кажется, психолог в художественной школе при Академии имени Репина.
Сочно поплыли звуки по залу: В. врезался башкой в металлические трубки, подвешенные под потолком. Буддийская давняя примета Седовского жилища. Там, в Катманду, трубочки печально звенят, колеблемые ветром. Теперь их колеблет башкой В.: «Звуки эти, - начинает Седов, - слились с такими же звонами по всей планете, унеслись в Космос. Будут жить вечно, играя и переливаясь в виде звуковых волн различной модификации. Придет срок - и наступит их преобразование в духовные звуки». - «Тогда и мне надо послать весточку в вечность, - заявляю решительно. - Пусть хоть что-то останется». Осторожно касаясь лбом потолочного ксилофона. В., учуяв метафизическую волну, рассказывает: «Мы на «Викинга» только что ходили». Я: «Русофобская стряпня. Кто такой этот Нестор-летописец? А «Повесть временных лет»?. В основе «канонические» списки: Лаврентьевская, Новгородская Первая, Ипатьевская. Были же десятки списков. Потомки Мономаха сохранили три основы. Зловредные поляки все представляют иначе. Татищев говорил о польских вариантах, и его обвиняли в фальсификациях. Была радзивилловская летопись. История почище Ветхозаветной, а этой «кухней» славяне, занимаются мало. В начале века был Шахматов. Советский академик Рыбаков. Лихачев рассчитывал «отсидеться» за филологическими изысками в кровавые времена диктатуры пролетариата. Но история народа, изложенная на определенном языке, - важнейшее политическое оружие. Его будут, по мере загнивания истории, использовать все больше. Вот Рыбаков населял различные области так называемыми русинами. Остров на Дунае…». - «Все, - заявляет Седов, - курочку в третий раз греть не буду».
На кухне чисто. В глиняном кувшине несколько еловых веток. Серебряные шары. На столе - запотевшая бутылка самогона, фирменный холодец, хрен, редька, винегрет. На овальном блюде, под крышкой, жареная курица с картошкой.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 100

Субъект словно материализовался из зимнего коридорного сумрака. Понял - стоял у меня за спиной, пока исследовал разложенные на столе книги. «Удивлены?», - словно из гроба, прозвучал голос. Жуть навалилась мгновенно: «Ой! - вскрикнул я, отпрянув от стола. Добавил глупость: Аккуратно разложено! И вот - Удмуртия». Выяснилось: мужичок. Седой, скуластый, маленький. Байковая рубашка, растянутый на локтях пуловер с большими пуговицами. Болоньевые, блестящие на засаленных коленях шаровары. Зимние ботинки, кожзам полопался. Субъект доволен произведенным эффектом. Рассыпчатый смешок, шуршащий, словно из подполья. Мужчинка добавляет: «Живу здесь. Вроде сторожем. На самом деле - искусствовед. Занятие затратное. Чтобы всерьез заниматься, нужно много денег. Сегодня никому не нужен, труд мой не оплачивается. Другой способ - денег не иметь вообще. Кусок хлеба. Чай. И чтоб тепло было. Пожилому человеку оно - в первую очередь».
Я: «Голявкин и удмуртские художники - современные тенденции?» Дядя: «Еще скажу: таких, как я, считают полоумными. Год. Пять. Десять. Невольно превращаешься в чокнутого. Бежишь от города, от не менее сумасшедших людей - уже не помогает. Безумие сродни отравляющему веществу».
Понимаю радость отшельника от случайного собеседника. А он: «Художники Удмуртии в семидесятых…». Резко прерываю: «Искал Геннадьева. Он тут, в обломках. Жаль». Он: «Геннадьев только думает, что современен. Позапрошлый день. Сам помогал носить его деревянные изделия. И ломал. То, что он делал, не должно…». Видит - ухожу. И - громко: «Завтра приходите. Будет интересно». - «Не смогу, спасибо за предложение. Мы тут у брата в гостях». «А-а-а, - тянет коридорный, - это к Мише, что ли?» Отвечаю, что да, к М..
В. и М. в мастерской вскипятили чай, нарезали сыр, хлеб, лимон. Пьют коньяк. Из разных рюмок - пузатой и продолговатой. - «Странный человек, - обращаюсь к М.. - Живет в коридоре. Копается в пыльных книжках». М.: «А он тут много лет. Это Саша. В прошлые годы спал в лифте. Комендант разрешил. Только ему. Иначе все здание заселят бомжи. А этот, вроде, «Муху» кончил». - «А что завтра будет?» - интересуюсь. - «Не знаю. Саша каждый год до Рождества устраивает выставку. На лестничных площадках много картин. О некоторых забыли, чьи они. А он вытаскивает, выставляет в ряд. Есть актив. Решают, какое полотно в новом году будет висеть на стенке. Случаются обиды, целые баталии. Художников много. Все гении. Поминают умерших. Вспоминают - чья и где картина. Саша летопись ведет. Я - не участвую. Врагов наживешь».
Каждое посещение мастерской стараюсь отметить подарком М.. Из толстой кипы зарисовок выбираю одну. Начинаю клянчить у М.: дай да дай. Брат не дает. Нужно для работы. Эскиз жизненно важен. А в последний день, как бы неожиданно, извлекает рисунок из закутка, торжественно дарит то, что я и наметил. Изображаю радость. М. доволен. В Чебоксарах иду в багетную мастерскую. Стекло, паспорту, рама. Обрывок бумаги оживает, смотрится по-новому. Работы брата на стенах моего жилища. Поднимаюсь в Чебоксарах по лестнице, захожу в комнату, в коридор. Глаз натыкается на эскиз. Встану, долго разглядываю, словно увидел в первый раз. Нахожу новое. А Сашу правильно приютили, хоть он и тронутый умом. Без таких отшельников не прожить. Хранители пыльных богатств. Книжки, немногочисленные читатели, не все вымерли. Таков был Вильям Похлебкин. Странноватенькие приживались под сводами библиотек. Федоров (в прошлом) с его березовыми чурбачками вместо подушки. При мне (а я его неоднократно наблюдал) жил в университетской библиотеке «запойный» книгочей Гарфункель. Картина может быть крепка, как хорошая шведская водка.

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 99

М. тяжело. Парень сильный, а «муки» творчества сильнее. Может, чем здоровее человек, тем глубже «поражение» раздумьями. Во всем - в дружбе, в любви. Роден выразил эту мысль - ощущение. Ведь его памятник Оноре Бальзаку так напоминает «Раба» Микеланджело! Шевелюра, голая грудь, ручищи, терзающие путы хламиды, вздувшиеся мышцы шеи. М. ходит вдоль картона, непроизвольно гримасничает, шепчет под нос ругательства: «Ах, ты… Черт, что же делать?.. Слабо, совсем нехорошо». Сижу на надутом матрасе «ortex». Замечаю, что каждый раз в нарисованной композиции что-то поменялось: христианские старцы в белом уже вовсе и не старцы. Некоторые персонажи исчезли. У стены, на которой повешен картон, весь пол в серых пятнышках и черной пыли. Постоянное пользование резинкой. Ее останки ковром расстелены у эскиза. Стирается же уголь, которым ведется прорисовывание. Некоторые части уничтожаются резинкой, в ватмане образуются дырки, и брат по несколько раз заклеивает проплешины. Рассуждаю об идее нарисованного. Русские реалисты органически идейны. Интерес к народу. «Утро стрелецкой казни» - документалистика, в которой раскрываются великие силы - и побежденных стрельцов, и победившего царя. По телику показывают отношение европейцев к нам - высокомерное, невежественное. Так и у Василия Ивановича - та же мысль: западники чужды, омерзительны. Наши люди бывают беспощадны: «Покорение Ермаком Сибири» - на лицах коренных сибиряков ужас и страх. А ходят по краю гибели наши с беспримерной отвагой и веселостью.
Говорю брату: «Иногда не разберу, где сегодняшний канал «Россия-1», а где Суриковское «Взятие снежного городка» - «одним махом всех побивахом». Живописцы-мифотворцы (братья Васнецовы, Кулибин) - опять про славян, мещан. Знаменитые «Три богатыря». Про Русь - европейскую, греческо-православную, а не католико-латинскую - раздумываю много: Николай Ге с «Тайной вечерей» да Крамской («Христос в пустыне»). Даже пейзажи Левитановские пропитаны идеологией. Каков мотив изображаемого? Семирадский «погружался» в язычество. Кодтарбинский тоже. Не русские. Поляки. Зарабатывали живописным ремеслом недурно. Хочешь покрасивее сделать, а мысль - по боку?» М. разъясняет Крамского с Ге: «Хочу нарисовать, как у Поленова «Христос и грешница». Не соглашаюсь, советую усилить идейную основу, чем расстраиваю брата.
В. звенит чашками, кипятит воду. Иду искать любимых рыб художника Геннадьева. Темный коридор, дальний свет в конце. В следующем фойе обнаруживаю стоянку грамотного человека: большой стол под зеленым сукном. К нему прислонен кусок гипсокартона. Вместе со столом, стульями, этажеркой с книгами всунута продавленная раскладушка. Пуховая перина, старая, смятая до неимоверной тонкости. На столе - тома. Сверху - Герцен, Чернышевский. Ножницы, несколько деревянных линеек, стакан с отточенными карандашами. Человек одновременно работает над двумя текстами - раскрыта книжка Виктора Голявкина и пожелтевший альбом «Художники Удмуртии». На удмуртах лежит линейка, по которой, карандашом, отчеркнут абзац в тексте. На стуле круглый коврик из цветных лоскутков. Мутная вазочка с засохшей розой.
Выхожу на лестничную клетку, нахожу разобранных на куски рыб. В доме на Песочке туго с идеями. Отделываются малопонятными образами. Бессмыслицу обессмысливают. Минус на минус плюса не дает. Говорю в лестничный провал: «Геннадьева-то за что! Ведь безыдейный, как пейзажист Васильева».
Перебираю обломки - рыбий глаз, хвост, плавники. Он ведь и чешую когда-то рисовал.