Между прочим

В Ливии переговоры, в Дамаске – Путин, в Синьялах – драка. Меркель в мордобое не виновата. Хотя и из чебоксарского пригорода беженцы могут «рвануть» на Запад, от китайцев подальше.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 3

Платформа серая. Высохла так сильно, что хочется пить. Даже назойливых таксистов мало. Поворачиваю налево. В кафешках скучают продавщицы, обряженные в кокошники. Небо поражено расслоившимися облаками, словно болезнью. Небесное личико зеленоватое, как у залежалого трупа. Собираюсь в Марфо-Мариинскую обитель. Вероятно, поможет, высшие силы раздуют облака. Надежда слабая. Деятельность людская, как показала история, лжива. Преображаются и формы, и явления. «Мелко плаваем», искажая воспринимаемые человеческим глазом впечатления зрительного порядка. Помогают пластические виды искусства - архитектура, скульптура, живопись. Есть дядьки, доказывающие философский характер «высказываний» масляной живописи. Отчего Микеланджело не увлекался живописью, но посвятил себя архитектуре и скульптуре? Потому что формообразование человеческого зрения и архитектурных затей наиболее таинственно. Даже музыка не столь загадочна. Она дает идею, понятную сознанию. Бурное море. Страх. Страдание. Безумие. Наконец, бессмертие. Зачем купол собора Святого Петра Микеланджело спроектировал под нужды богоугодного заведения, зачем именно таким, мастер не мог объяснить до конца сам. Сотворение не полнокровного образа природного объекта, но слабенького отражения глазом лишь части данного в восприятии. Объяснения идеи нет, конфликт налицо. Выпукло воплощен он в архитектуре. Человечество пленено античными образами, а эти образы расплывчаты.
Спустившись на станцию Боровицкая, заплутал в пустых беломраморных коридорах. Проходы со станции на станцию широки, потолки низкие. Плоские невысокие ступени. Кажется - навечно. Но ведь и 70-80 лет назад архитектурные формы числились в вечных. Вот в торце станции круг. Мозаика. Стройные молодцы радостны. У свежей женщины в руках веточка. Мужчина держит на плече ребенка - мальчика, напоминающего дитятко сатаны из «Сердца ангела». Потусторонний негритенок у Алана Паркера сидит на руках молоденькой дочери знахарки Элизабет Прауд. Пальчиком показывает на контуженного солдатика Гарри Ангела. Глазищи желтые, зрачки сужены до точки, как у любителя опиума. Фильм Александрова «Цирк». Тоже малыш-ниггер и Любовь Орлова, изображающая циркачку Мэри. Непонятно, кто держит алое полотнище, колышущееся за спинами молодой семьи.
Колени ломит, когда поднимаюсь из подземелья. И архитектура зыбка. Слишком мало дает прочных образов. Парфенон. Пирамиды. Луксор. Собственно, все. Когда космические ветра слизнут человечество, ожившие пришельцы (если их заинтересует солнечная провинция) постараются «прочувствовать» сохранившиеся артефакты в количестве десяти штук. О масляной живописи и речи не будет. Какая там философия!
Упираюсь в гряду многоэтажек. Торчат, как фарфоровые челюсти американских звезд. Вокруг «разбросаны» вылизанные реставраторами двух - трехэтажные домишки. Желтые, розовые. Станция метро «Полянка». Раньше тут - болотистая местность, село, заливные луга. Отсюда и название. Сады. Огороды. Селились стрельцы. Ремесленники. Прекрасные бочки делали. Как в бане без ушата, шайки, липового ковшика! Первый этаж советской многоэтажки (вот, где не было идей, что формировало у столичных обывателей безразличие к любым убеждениям) заняты книжным магазином «Молодая гвардия». Улица Полянка кривовата, как и все в древней русской столице. В Ленинграде Петр все делал по-научному. Православные храмы - и то на западный манер. Католические храмы. Лютеранские костелы. Молельные дома неведомых сектантов. Не русское все. Но там «не наше» взято «в систему». А в Москве - не по-грамотному, а по «щучьему велению»: беспутно, безалаберно. Хаос архитектуры всасывает и меня, гуляющего без руля, без ветрил, путаника.

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 2

Ввалились в Канаше. Заняли все купе. Дедушка с влажной отвисшей нижней губой. Брит. Коротко стрижен. Сед. Чуваш. Взгляд хитрый, но глаза обращены не наружу, а внутрь. Будто деньги подсчитывает. Их много, и подсчет доставляет удовольствие. Слабо ориентируются в пространстве возбужденные женщины, на тонких ногах, с сытыми, до жирности, телами. Демисезонные куртки леопардовых расцветок. Выпили перед посадкой. Одна визжит в сотовый: «Ирина! Пока! Мы в вагоне. Сели. Хорошо, хорошо. Отлично! Димульку поцелуй, Танюшку. В общем, балдеем». Дедушка воспрянул в женском оре, заколыхался, губа отвисла еще больше. «Вынырнул» из внутренних подсчетов. И проблеял: «Мне, чик, а-а-а-а…», а тетушка махнула леопардовыми крылами: «Это шестнадцатое место?» Дед: «Это в соседнем купе». Моя морда, с выражением идущего к зубному врачу, отрезвила поддатых: «Извините, ради бога, расшумелись», - и исчезли, ставя тонкие ноги, как палки. Но явился молодой человек, в длинном шарфе, с лицом и бородкой высокородного идальго. Индифферентен. Огромный чемодан. Надменность не нравится больше, чем визг. Лучше простые гражданочки. Сам-то я из простых. Скроил рожу более отчаянную, решительную. Наверное, так выглядел легендарный анархист Железняков, матрос, вошедший в историю одной (но какой!) фразой. Разоренный «красными» землевладелец начал манипуляции с чемоданом. Вислогубого согнал. Меня инстинктивно не тронул (классовое чутье?). Взялся помочь. Возимся, никак не можем пристроить дорожное чудище. Потом, взяв его с обеих сторон, кряхтя, затолкли на третью полку. Старый, задумчиво: «Вроде, не обрушится».
По проходу сновали пассажиры, протискивались проводники в серых форменных кителях. Когда поезд медленно пополз вдоль перрона, в открытую дверь юркнула девчушка в кожаной курточке, с волосами, забранными под модную кепочку. Лицо восточное, но хорошенькое чрезвычайно. «Идальго» оживился, странно задрыгал ножками в тесных джинсах. На лице растеклась нежность. Говорит томно: «У тебя джинсы «Ливайс»?» Попутчица, с безразличным выражением: «Точно. А что?» Дворянский отпрыск: «Да-а…».
Звякает айфон. Крутой, как оказалось. Девушка, демонстрируя чудо техники, вытащила его из сумочки. Культурки маловато. Телефон почему-то на громкой связи. Когда грохочет, кажется, что кто-то голый расхаживает на людях. На том конце молодой голос (мужской), с изящным матерком, заигрывает, шутит: «Как, хорошо? Довольна? Еще когда приедешь? Сработаемся». Девица, судя по издаваемым звукам, тупа как пробка. Лучше бы залезла сразу на верхнюю полку, заткнулась, сошла бы за умную. Но та: «Дурак какой! Ха-ха-ха. Глупость не говори, у меня смартфон на громкой связи». «Ну, так выключи, дура!» – думаю про себя. Нет же. Кидает взгляды в сторону дрыгающего ножками отджинсованного. В последний миг в окне мелькнуло заплаканное лицо женщины. Девушка прильнула к стеклу, чуть не заорала: «Мама! Пока! Не плачь!» - и сама расплакалась. Услышав разговор по смартфону, молодой бородач обиделся. Скинул ботинки. Запрыгнул на верхнюю полку.
Оживился дедулька. Блеянье: «М-м-м… И-и-и…». Заплаканная модница оглядела присутствующих. Мол, как вы тут? Я опять изобразил пролетарскую суровость. Молодуха, желая вернуть бородатенького к беседе, вновь заявила: «Ливайс». И у тебя?» - «И у меня», - мрачно прозвучало в ответ. Поняв, что ждать ей, кроме дедульки, нечего, дева шустро скинула курточку, как дикое животное, ловко скользнула на полку. Старец перестал мигать, вновь погрузился во внутренние подсчеты. Прискакала миниатюрная проводница. Речи их фирменные слушал не раз. От сувениров отказались все. Только благородный сын земли чувашской заказал дорогущий двойной кофе. На ужин выбрал люля-кебаб с картошкой.
Читал Солоневича (после Распутина). Во сне увидел Андрея Разумова. Старая квартира на Винокурова. Дружище бодро заявляет: «Ну вот, ты в Америке». Не соглашаюсь. До хрипоты спорим: Новочебоксарск или Даллас. Вмешивается О.: «Чего орете? Не узнаете? Хьюстон, штат Техас».

Заметки на ходу (часть 403)

Море – ласковое – становилось любовью к женщине, а она становилась морем – игривым и живым. Солнце закрывают облака. Вода становится бледной, серой, и не широкая солнечная дорожка смотрит на тебя обликом женщины, а сияние растекается по поверхности. На бескрайней равнине поблескивают белым волны. Словно драгоценная ткань в блестках, осыпаны алмазной пылью. Глаза, при таком освещении, работали по-особому – водная поверхность поддавалась без сопротивления. Ты, словно женщину, вбирал море в себя, весь его чудный свет. Чувство обладания входило в тебя. Физическое, плотское.
Collapse )

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 1

Надо ехать в Москву, на Совет. Апрель на Пасху холодный - и так последние годы. Рождество - разное. Бывает теплым. Женщина рожает. И легко. И тяжело. Бывает - умрет или сама, или младенец. Иисус скончался в муках. Если посмотреть на процесс по другому - счастливчик. Мамаша Мария отделалась от плода без мук. Младенец не умер. Уже две тысячи лет. Запишем Рождество (да еще с дарами и наивным Иосифом) в плюс. Распятие - в минус. Все верно. События, как цифры в бухгалтерском отчете «бьются в ноль». Так нет же, Рождество - явление странное, как ошибка в документе. Всякое чудо - ошибка, сбой обыденной реальности. Люди, верящие в чудо, заканчивают жизнь, как правило, в домах призрения. Природа, «тетка» конкретная, так и не решила, на черта ей странное Воскресение. Люди на пустом месте разводят турусы, цирк - красят яйца, обливают чем-то белым, приторным булки с изюмом. В России напиваются до чертиков. Событие зыбкое, утроба, выбрасывающая мертвого молодого мужика в иное существование, - сырая пещера. Отсюда - то тепло, то холодно. Выброс дядьки в мир, да еще в царя мира сего, случается то в середине апреля. То вначале мая. Дата «прыгает», а явление бога якобы уловило навсегда.
Неожиданный вызов в Москву. Приеду в понедельник, после Вербного воскресенья. Москва будет пустой, а храмы в Замоскворечье будут набиты одуревшими бабами. Между ними, переходя от церкви к церкви, любуясь красотой, с болью в сердце, встану. Свечку не куплю, а росписи стен, иконы, медь ладанок рассмотрю придирчиво, выскребая взглядом ускользающую прелесть.
Ночью выпал снег, да так и остался - сырой, толстый слой серо-белого «теста». Когда ехал на велосипеде, штаны от брызг расплескавшихся хлопьев моментально стали мокрыми. Кровавые ранки на ногах вновь расцвели звездочками. Остановил двухколесную машину, прекратил мелькание спиц. Беру снег в руку. Ломит пальцы, но упорно стираю кровь с ног, прикладываю ледяные комочки к ранкам. Кровь на снегу. Красиво.
Вдоль улицы, вперемешку со старыми березами - сирень. Почки набухли, показались зеленые язычки. Огоньки горящего фосфора - свежие, ясные. Пробиваются не только сквозь почечную шелуху, но и через обрюзгший снег, гнетущий ветви к земле. Неожиданно белые слои срываются, бесшумно разбиваются о влажный асфальт. Еду медленно. Наблюдаю неожиданное падение. Язычки нарождающихся листочков умудряются пробить ледяной слой. Жизнерадостные, хотят к свету. Они и толкают остатки отгоревшей морозами зимы. Она была холодна в этом году.
Много, быстро писал. Пришлось заказывать такси. Г.И. предупредил: передай для Москвы партийные документы. Бегу по платформе. Наблюдаю за кончиками ботинок. Хорошие, остроносые. Недавно подошва на левом ботинке чуть отошла. «Моментом» заклеил, да «Момент»-то не супер, а обычный. Под грузом надо держать сутки. Заметил отслоение только утром. Мало времени прошло. Вдруг будет рваться и дальше? Обувка досталась от одного покойника. Вот и не выдержала. Усопший, не потерпев халявных настроений нового владельца, мстит ему. Вот - чудо. А мы - Христос Воскресе! Ботинок не развалится – вот радость! В купе привалю, для верности, ботиночек тяжелым. Поставлю рюкзак с квасом.
Г.В. что нужно, передал. В купе - никого. Радость. Повезет - и до Москвы доберусь без необходимости созерцать попутчиков. Притомился от попутчиков по жизни! Не спеша, снял выходной костюм. Армейская маечка, синие спортивные трусы. Забился в угол. Читаю статью писателя с катастрофическим ликом, В.Распутина. Статья «Исчужили Россию». На фотках у беллетриста лицо, словно вот-вот разрыдается.
Поезд тронулся. Вид за окном печальный, как записки автора «Прощания с Матерой». Беловы-Распутины сделали больше для уничтожения моей страны, нежели Собчак с Чубайсом. Теперь трагики чуть не рыдают. Однако, орденки от Путина получают.

Заметки на ходу (часть 402)

Любви все возрасты покорны. Про стариков. И про детей. Ромео и Джульетта – дети. Я в восемнадцать был ребенок. Любовь детей - вещь опасная. Экстракт любви. Чистый спирт. И это хлещет ребенок.
Странно - Малер написал «Песни мертвых детей», но они не страшны, а душевны и радостны. Шостакович с «Песней о встречном» прямо-таки.
Collapse )