Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

СЛАБИТЕЛЬНОЕ

Покаянье – лекарство отличное,
Боль пред смертью: покайся – пройдет.
Окончание муки приличное:
Извинился – и в вечный полет.

Кайся, кайся, ведь знаешь – нагажено,
Подлым был, измывался и лгал.
Сколько судеб тобою посажено
На страданий занозистый вал.

А попробуй-ка так, не раскаявшись,
Не сморкаться пред смертью, не ныть.
Так, чтоб проще тебя, не намаявшись,
Скинуть в яму и тут же забыть.

Зло – дерьмовый запор, и слабительным
Не облегчишь злодею финал.
Был поганцем лихим и стремительным,
Так же резво, как жил – и пропал.

Пусть не врут запоздало вопящие:
«Он же – черт, осквернитель невест».
Не покаются изверги спящие:
Страх плебеев им память и крест.

Безумная свобода

Несложно в полях затеряться,
Пропасть в молчаливых лесах,
Исчезнуть и просто болтаться,
На грудь бесшабашность приняв.

Мечтают вот так вот укрыться
Греховных затей мастера,
Уйти, чтобы не возвратиться
В привычную клетку двора.

Порвать надоевшие цепи
Тропинок, проулков, не знать,
Что, если прижился на свете,
Должок нужно смертный отдать.

Об этой свободе мечтают
Блудливые слуги пера,
И в пыльных конторах вздыхают
Судейские и опера.

Не ведают суть, бедолаги –
Развеяться можно в ином:
Есть в душах такие овраги,
Найдешь в них невидимый дом.


Беги не вовне, а скрывайся,
Спустившись в иные края,
В пустотах души растворяйся,
Костюм невидимки кроя.

Ну что ж, что изменишься напрочь,
Пусть скажут: «Его не поймешь,
Как будто бы грохнулся навзничь
И спятил. Мальца не вернешь».

Пусть думают: «Чокнулся малый».
Но он лишь свободу обрел.
На вид – и обычный, и вялый,
А в сердце пустынном – орел.

Схватка

Рычанье, мощи рокот
И глупости. Как знать! –
Услышав стада топот,
Разумнее бежать?

Нестись, от страха млея,
Оправдывая бег?
Таится, тихо блея,
Разумный человек.

Вот я – скромнее скромных,
Так сгинул, что не взять.
Рванул и лег укромно
Под пухлую кровать.

Истает диких время,
Несмелых страх пройдет.
Алкающее племя
Беспечных перебьет.

Но мощь глупцов смертельна,
Брат брата станет рвать,
Калечась беспредельно,
Не глядя под кровать.

Трусливый, выживая,
Впадет в слепую прыть
И сможет, умирая,
Животных ослепить.

Ударом щепки острой
Им зенки сковырнет.
От верного погоста
На волю уползет.

Заметки на ходу (часть 435)

В те времена М. была первый раз замужем. Муж - старый дядя, краснолицый, бородатый русский человек. И фамилия у него тоже была П. Коренастый крепыш заведовал отделом поэзии в одном из ленинградских журналов – то ли в «Неве», то ли в «Авроре».
Collapse )

Рассвет

Вот день иссяк, синеет мертвечиной,
В домах тревожно люди засыпают.
Смятенья их, ничтожною причиной,
Простую жизнь безжалостно кончают.

А ночь не синевою – черной смолью
Забила щели темные и ямы,
Сочатся, словно раны, долгой болью,
Протискиваясь в комнатные рамы.

Заранее – вдруг кто-то не очнется –
Раскатывает скорбные полотна,
И чье-то сердце в ужасе забьется,
Хлебнув рассветной крови плотно.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 71

Сегодня война не «холодная». Пошлая ругань родных. На Западе - финансы, на Востоке - всемирная фабрика, Россия - сырьевой подвал. Схему никто разрушать не собирается. Как поставляли нефть и газ на 70% бюджета, так и поставляем. Растет товарооборот. С Германией, Нидерландами, Францией. Ругаемся с поляками, но в шестнадцатом, первой половине семнадцатого года товарооборот вырос на тридцать семь процентов. Шляхтичи помалкивают об этом. Обыватели ужасаются действиям панов, разрушающих памятники воинам-освободителям. А торговля развивается. Прибыли немногих растут. Российское жулье, окрепнув, захотело самостоятельности. В 1914 году уже было. Итог: два миллиона убито, около десяти миллионов покалечено. Народу война не нужна. Понимают: коммерческое предприятие. Из лживой действительности желают вылепить «лживые» идеалы. «Сформированы» давно. Еретики (Иван - Курицина с братом сожгли в 1504 году - ересь жидовствующих). Бунтари. Спор Федора Карпова с Иваном Пересветовым. Земельный (имущество) вопрос: противостояние Нила Сорского (и ученика его Вассиана Патрикеева) против Иосифа Волоцкого (умная молитва). Инакомыслящие бежали в Литву (Курбский). Переправил за границу «Пушкинский дом» Андрей Битов. Заслали «Доктора Живаго». Лживого Солженицына чуть ли не на руках носили. С поэтами хуже, но, благодаря скандалу, наличию Бродского, и это замечено. С Запада в Россию запретные сочинения попадали редко. Благодаря скорости проживания, идея, будучи набором буковок на листке, превращалась в грозную силу («Капитал»). Битовы, Войновичи - отстой. А уж авторы, уехавшие вслед за книжками, - вообще «тормоз». Пушкин, чуткий скоростомер, приспособился к головокружительной России, на Запад не стремился. Ну, уехали, спились (Довлатов). Достоевский ездил - в ужасе вернулся на Родину. Сообразительные быстро усваивали: Франции, Англии - тесненькие, затхлые закутки. «Приползали» обратно. Стремительность родной стороны продлевала жизнь. Не возвращавшиеся выли (Максимов - тоскливый, со своим «Континентом»). И это было. Наемник Пересветов. Историк Карамзин. Революционер Ульянов. Трудно представить, чтобы Пруст тайно пересылал в Россию своего «Сванна». И Джойс. Хитрецы. Убожество существования прикрывали ложным превосходством. Удержаться не могли. В итоге - Стейнбек, Уэллс, Фейхтвангер признавались: Россия - это круто. Черт знает отчего! Лепятся по заморским углам маргиналы. Автор «Лолиты» не в счет: это наша «подводная лодка» в степях Аризоны, ремонтировавшаяся в швейцарских доках. Но отечественные фильмы тайком на чужбину не пересылали. Путаник Андрей Кончаловский переехал, «увез» талант. Но, промучившись со старушкой Ширли Макклейн, спешно прибыл в Москву. И советские фильмы, чисто по-ленински (кино - важнейшее из искусств), везли на мировые кино-форумы. А там бывали головокружительные успехи (Калатозов - «Летят журавли»). Дело в «определенности добра». Добра как мировоззренческого принципа, а не навязшего в зубах «триумфа» эгоистичного одиночки. Сталинская «щель», оставленная ради гениального Эйзенштейна, разрослась до российского андерграунда. Но и он, искалеченный, сжираемый язвами, - лучший в мире. «Ученик» Серебренникова - это идейный наследник упертого Козинцевского Максима из третьей серии кинотрилогии. Упертость и у Звягинцева. Нет слов: Балабанов - соцреалист (и какой!), но только наоборот. Или «другого цвета», как у Сокурова («Фауст»). Документалист Манский - высшего уровня.
«К чему готовимся, братцы?» - неожиданно громко спросил сам себя. В. даже дернулся. «Ни к чему не готовимся. Может, и перетерпим твой дурацкий фильм про смелого космонавта Леонова», - подхватил разговор М.. В. ничего не сказал. Отхлебнул пивка, захрустел попкорном.

Урна

Жаль мне тех, кто сгинул в диком поле,
Встречи ждать с костлявой лучше дома,
Пустошь смерти – это символ воли,
Дверь, куда снесут, и та знакома.

Или распрощаться с жизнью легче,
Если ноги вытянешь на травах,
Но конец петлей затянет крепче,
Если свит из  ниток кучерявых.

Тут и не захочешь, но придется
Напоследок пить из теплой кружки.
Как-никак семья, авось найдется
Две слезы у старенькой подружки.

Лучше, если прохрипишь – услышат,
Шепот пробежит к ушам и в темя.
Радиатор мягким жаром дышит,
Сбилось в точку прожитое время.

На просторе, разлагаясь, быстро с тлеешь,
Кость пройдет сквозь мясо, взрежет жилы.
Ворон клюнет в череп, не сумеешь
Отогнать – ни голоса, ни силы.

Тесность кладбищ, банку прикопают,
Ссыплют пепел, кто-то да найдется
Из родни, кто землю приминает,
Закопав, сквозь слезы улыбнется.

Питер. 2 - 7 мая 2017. 66

Рядом с дареными мундирами Джексона, натянутыми на манекены, по телевизору идет нарезка кадров, показывающих, чем занималась в годы войны русская интеллигенция. Огромная фотография молодой Ахматовой. Тощая, горбоносая, с пронзительными плотоядными глазами. Одета бедно, неряшливо: тонкий свитер с воротником, скатавшимся в  трубочку, непомерно длинными рукавами. Торчат, как иголки, кончики тонких пальцев. Слава богу, почти не накрашены. Женщина разлеглась на оттоманке, подперев голову с ровной челкой кулачком. Читая «Записки кавалериста» ее мужа, Георгиевского кавалера, Гумилева (лихой был рубака!), прихожу к мысли, что отношения змееподобной Анны («монахыни», как называл поэтессу Иосиф Виссарионович) и кавалерийского офицера не сложились из-за глубокой талантливости обоих. Ахматова воплощала собою отношение деятелей «Серебряного века» к ружьям и пушкам. Талантливо ребята ненавидят не просто военные действия, а Россию, ведущую их. Редкие исключения - Туроверов, Гумилев, Снесарев, Зощенко - погоды не делали. Были иные неглупые субъекты, считавшие войны вещью удобной, в качестве инструмента, для достижения своих целей: Ленин, Троцкий, Борис Савинков. Бойни между народами они, хорошо знавшие историю, считали естественным, постоянным явлением. Чего же такому добру пропадать! Ветер смерти должен наполнять их паруса. Он и наполнил. История способствовала политикам. Среди мыслящей братии были не только пассивные противники боевых действий, но и активные борцы против всяческого насилия. В силу активности борьбу приходилось превращать в то же насилие, но с другой «окраской». Всякие Соловьевы не были помехой. На бедного Соловьева тут же находились Розанов с Иваном Ильиным. Над ними парил «гений» Толстого.
Подборка материалов о жизни в войну именно прямых «пацифистов» (Гумилева, воина, не было): Пастернак, Белый (Бугаев), тонкошеий Мандельштам. Откровенные «косильщики» - такой боевой в мирной жизни Маяковский, любитель русского Сергей Есенин. Парни в трудное время оказывались при пайках, невнятных медучреждениях. Жить хотелось. Достоевский во всех романах невольно доказывал: дьявол - не там. Он - здесь. От этого жизнь есть быт. Он скучен, безрадостен. Хорошо немецким романтикам. У них рацио и низ живота. Когда искали субстанцию между низменным и рациональным, получились Фрейд и Ницше. Тяжелое это дело. Сохранение неопределенности, называемой духом. Ницше обожал Федора Михайловича, портрет его таскал по убогим пристанищам. Сошел с ума. Упрекали: война деморализует народ. Как мир, то армия все портит. Грубое офицерье. Тупая, развратная солдатня. Решения о войне и мире принимались тайно, ограниченным числом: цари, некоторые из Госсовета. Не понимали люди, встречали враждебно. Цели вкидывались в сознание при развернувшихся боевых действиях, когда уже погибли люди в шинелях. Уж лучше бы не объясняли вовсе - лучше бы было. Что можно объяснить малопонимающему крестьянину про необходимость войны с Ливонским Орденом! Народ все понимал через кровавую «шкуру» (крымские татары угнали в рабство десятки тысяч славян, изымали урожай, имущество). Недоверие - на саму армию. В ней - те же крестьяне. Народ - не народ. Тлеющая гражданская война постоянно. В империи не бывает дембеля. Школьники не читают Ахматову, сладкозвучного Есенина (а это необходимо по программе!). И тем более им не нужны разбитые красными белогвардейцы Туроверовы. Школьная программа, если говорить на военные темы, деморализует. Странно: люди - на лучших в мире самолетах, а боевые столкновения для них - сюрприз. Антигосударственность, недоверие к законам и власти - привычно. Интеллигенции маловато, народ малообразованный, не желающий учиться. Тяжелый дух недоверия и в низах, и в верхах. Слабое реагирование на политические задачи, жертвенность. Ждут «кровавой шкуры». Тогда появляются (что естественно) интеллигенты-«практики» и гонят «ветер истории» себе в паруса.
Есть портретики Распутина с Николой Принципом, но, ни одного изображения Ильича или Савинкова. Пуришкевича с Милюковым. И еще странность: Мандельштам с Пастернаком (из Магдебурга) присутствуют, но, нет ни одного изображения выдающихся деятелей науки.
«Мы против войны», -  вопили массы. При этом постоянно находились в бою.

Заметки на ходу (часть 433)

Кучка грамотных активистов выковывает идеологию. Вдалбливают ее благодаря суперэнергии. Широк круг тупых, но способных читать, людей. Тупы, но хитры. «Сторонники» могут искренне воспринять идеологию. Требуют за это плату в виде важнейших вещей из области обыденного сознания – удовлетворения гордыни, ордена, награды, пайки – продуктовые или денежные. Власть на чиновничьих местах.
Collapse )

Расправа

Вислоухих шибко много –
Уши ветер теребит.
Если держишь ухо строго,
Ухо скрой – и не убит.

Мир-то чем не интересен? –
Тем, что уши, как лопух,
Тембр убог и не конкретен,
Тоньше зрение и нюх.

Если слышит кто нечетко,
Нюх уловит прель и гниль.
Пальцем трешь – видать, бархотка
Иль синтетика, текстиль.

Мутноглазы, не донюхав,
Дополняют треньем быт.
Все ж важнее всплески слуха:
Плохо слышал – и убит.

Смысл историй мутных, грубых
Сохнет слипшейся лапшой.
Род явился вислогубых,
Неожиданно большой.

Стало нынче вовсе худо:
Губошлепство верх берет.
Так едят, что просто чудо,
Каждый, чмокая, сосет.

Кто вострит тревожно уши,
Всех наушников – в острог.
Не тряси ушами груши:
Тряс один, да нынче слег.

Голоса дурной эпохи
Оглушительно гремят,
Только тронутые лохи
Перепонками звенят.

Остроухих, остроглазых
Длинногубые уймут.
Этих умников чумазых,
Только пикнут – за…