i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 209)

Довелось слышать Сергея Захарова и Рината Ибрагимова. Захаров - красавец отменный. Да и голос ничего. Он приезжал к нам в Новочебоксарск, по-моему, вслед за Бисером Кировым и Киркоровым-старшим. После какого-то мутного скандала, из-за которого его задвинули в тень. И женщины (здесь их предательская слабость) буквально «выли» от восторга и от Захарова. И цветы, цветы, цветы (бедные эти цветы).
В Москве, в 74-м, ходил на сольный концерт Андрея Миронова. Миронов мило шутил, пел песенки и делал свои знаменитые движения ножками, а также слегка пощелкивал пальчиками. Лицо у него было очень красное, как будто воспаленное. Одет в светлую водолазку и модный приталенный пиджачок. Люблю Миронова. Меньше люблю Ширвиндта с его циничными, фирменными глазами. Но тоже люблю. И уж совсем немного я люблю Державина. Только как тень Ширвиндта.
Женщины творили то же самое, что и с Захаровым. Я, конечно, понимаю – восторг! Только зачем же не визжать даже, а как-то истерично повизгивать от избытка чувств? Миронова хотели буквально стащить со сцены. Что бы они делали с ним всей толпой?
Концерт Андрея Миронова произвел странное впечатление – в зале сидели почти что одни женщины среднего возраста и чуть-чуть выше среднего. Мужчин было мало. Чувствовалось, что им неуютно в этом море нездорового восторга. Пацанов, типа меня, не было вообще. Мне очень понравилось, что мать, которая и привела меня на это действо, никаких восторгов не выказывала. Как, впрочем, и на концерте Захарова.
Чисто женское, религиозно-сексуальное начало. Дамы обожают оргии. Это чувствуется даже на новогодних танцульках. Мама не поддавалась этому неприличному соблазну. Но один раз не выдержала и она. Никто в зале не выдержал. К нам, в ДК «Химик», приехал ансамбль песни и пляски Приволжского военного округа. Приезжал и ансамбль имени Александрова. Но ансамбль волжан был очень даже ничего. Самое главное началось во втором отделении. Вперед выставили какого-то молоденького солдатика. Солдатик был очень красив, высок, но как-то нескладен. При этом смущался и очень краснел. Стоял ровно, неподвижно. Оркестр тихонько заиграл. И парень запел. Этот солдатик пел так, что оторваться было невозможно. У меня бурно поперли к затылку стада мурашек. Зал затаил дыхание. Нежно лилось: «Ах ты, душенька, красна девица…» Потом люди буквально взорвались, повскакали с мест, уже мощный хор тысячного зала ревел: «Браво! Бис!» Женщины как обезумели. Вскочила с места и мать. Хлопала неистово и кричала «Бис!». Встал и отец. Лицо у него было довольное – услышал достойное пение.
К подобным штукам, которые проделывал солдатик, ансамбль, видимо, привык. «Солист ансамбля Ринат Ибрагимов!» - объявил дирижер, будто речь шла о победителе боксерского поединка. Солдатик, в сдвинувшейся набок фуражке, застенчиво краснел. А потом ребята «дали», не жадничали. Ибрагимов пел и пел, а зал готов был вынести его на руках. Было это, по-моему, после возвращения из Москвы, году в 76-м.
Как я мог при таком отношении не заниматься музыкой! Не хотелось, а занимался. Но хитрая внутренняя природа тут же приспособилась. Давление шло не на качество, а на количество. Больше выучить хороших пьес за более короткое время. Принцип – больше и быстрее. Но поскольку музыка так и не стала для меня главной, а обязательства (и в виде восторга, и в виде страха) перед родителями и самим собой давили, то главный принцип был другой – дольше и лучше. После недолгих душевных разборок мне удалось втащить пианино во внутреннее пространство на довольно специфических условиях. Поскольку все это занимало очень много места, а там же, внутри, кипел и перехлестывал через край мир книг, и прыгали, как черти, буквы и предложения, я не мог позволить, чтобы там же открылся еще один дурдом и прыгали бы, вдобавок, ноты и тональности. А они хотели прыгать. Они рвались порезвиться в душевном вертепе. Татьяна Михайловна тыкала мне в плечо длинными тонкими пальцами. Все несся ее нетерпеливый шепот: «Мягче, Игорь, мягче, расслабь пальцы, гладь клавиши».
Нужно было ноты и тональности сажать на цепь. Не мог играть так же страстно, как фантазировалось во время чтения. Не было внутреннего места в душе. Пришлось обратиться к механике. Механика тем и непобедима, что конкретна. «На чем основана твоя музыка?» - спрашивала механика. На семи тонах и семи полутонах? А тона и полутона соединены диезами и бемолями. По длительности ноты разбиты на целые, половинки, четверти, восьмые и, что неимоверно смешно, шестнадцатые. Над этим полудохлым зверинцем восседают два знака (всего!) – скрипичный и басовый ключ.
Это слабее арифметики. Допустим, знак «диез» - это «плюс», а «бемоль» - «минус». А где же знаки умножения и деления? Их нет. И не надо ссылаться на педали, что торчат под пианино. Будто бы та педаль, что освобождает струны, это как бы умножение, а та, что плотнее прижимает, это как бы деление. Вся великая музыка основана на убогой знаковой системе. Забудь о великом. Займись-ка лучше этой знаковой системой, и поймешь, что все примитивно.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments