i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 208)

Только так и должен жить мальчик – в строгости и самодисциплине. Чтобы из маленького шустрого зверька в человеческом облике не вылупилось какое-нибудь чудовище, страшнее всякого зверя. Грустно, но уж лучше так. Давят внешние обстоятельства. Это давление утомляет. Лучше уж самодисциплина, то есть давление внутреннее. Тоже не подарок, но твое, кровное. Можно распоряжаться этим механизмом закабаления в человеческом облике. «Человеческий облик», вообще «человеческое», явление неудобное и громоздкое. Быть полностью в «человеческом» не нужно, вредно и просто опасно для психического здоровья.
Перемещаешь в пространстве существования тяжелые пласты так называемого «человеческого». Пласт человеческого письменного языка. Языка вообще. Музыкального, художественного языка. Способность мыслить. Чувства. Это всё явления «человеческого». Научился сдвигать пласты и даже «тасовать» их за счет энергий вовсе не человеческих. Не идет дело, заскучал под жгучим солнцем «человеческого», так приоткрой жаровню, выпусти из раскаленной глубины «звериное». Только знай меру.
Один чудак по фамилии Чечельницкий создал концепцию волновой Вселенной. Нужно же хоть что-то думать о Вселенной. Я подумываю о концепции волновой личности.
Родители хотели, чтобы я ходил в музыкалку. А я не хочу. Но давление обстоятельств – мать хочет. А против матери не попрешь. Потому и мать тебе дорога, а за ней отец. Он тебе не только дорог, но ты его еще и боишься. Родители, конечно, хотят тебе добра. Но они же хотят, чтобы ты не столько обучился игре на инструменте, сколько не болтался по улицам, не путался под ногами. Когда я догадался, что есть и это, не обиделся. Принял к сведению, старался меньше докучать родителям. Они были правы – чего болтаться? Приятно: все болтаются, а ты – нет. Молодец, хороший мальчик.
В музыке - тайна. И в отце как носителе этой тайны было что-то притягательное, нечеловеческое. Даже в маме. Но в отце – больше. Когда отец пел, то взгляд его улетал далеко-далеко, ввысь. В такие моменты он был не с людьми. Но где? Его пути в неведомых краях мне неизвестны. Он там был, а я нет.
Когда отец и мать шли домой к Михаилу Ярулловичу, мне было скучно с его шумными детьми. Дети Гарифуллина, такие же маленькие, как я, глупо галдели и лазили по огромному старинному пианино. Прямо по клавишам. Мне было неприятно. Известно, сколько сил отнимает это пианино, если по нему не лазить, а сидеть и заниматься.
Мама с женой Гарифуллина пили чай на кухне двухкомнатной хрущевки, а мужчины бурно обсуждали в зале прошедший концерт. Я прислушивался к разговору. Михаил Яруллович называл отца Юрой, а отец звал Гарифуллина Мишей. Они спорили об удачно взятых нотах, о неудачно взятых нотах. Гарифуллин корил папу или бурно хвалил (в силу своей необычайной доброты). Но и отец подробно разбирал игру гарифуллинского оркестра. Мужчины говорили и час, и два. Тогда мне подумалось: «Вот в чем разница между мужчинами и женщинами. Мужчины могут долго заниматься отвлеченными делами. Говорить о них. Спорить. А женщины в это время пить чай и говорить о чем-то незначительном, мелком». Взрослым понял, что настоящая женщина говорит или делает ерунду только на поверхности. На самом деле, хорошая женщина «слушает» мужчину. Она чутко реагирует не на то, о чем мужчины говорят или делают. Они пропускают сквозь себя не их великие и очень важные дела, а их самих, как они есть, в процессе занятий этим очень важным для мужчин и отвлеченным.
Мужчины могут позволить себе забыть все, кроме дела или важного разговора. Они забывают о женах, любовницах, даже детях. Женщина забыть о мужчине как о бодром или уставшем, больном или здоровом конкретном человеке не может никогда. Она делает двойную работу. Пьет с подругой чай, треплет какую-то ерунду (а грамотно «трепать ерунду» - великий труд) и одновременно слушает мужчину. Своего мужчину. Его женщина.
Женщины чувствуют мужской разговор. Отец с Михаилом Ярулловичем бредут где-то в неведомых далях, вдвоем, заброшенные ракетой в эту, известную только им, бесконечность музыки. Шумят, горячатся. Абсолютно счастливы, потому что высшее наслаждение держать душу на прохладных райских ветерках высшего царства, путь куда распахивает рожденная тобой же мелодия.
Женщинам попасть на эти высоты, а тем более хозяйски, вельможно побродить там, не дано. Но женщина, если она любит мужчину, знает, что душа его на высоких, чистых ветрах. Она его душу туда проводила. Может, она-то и показала любимому дорогу туда, на край между человеческим и нечеловеческим. И ждет его возвращения. Возле живого тела, из которого душа упорхнула. Душа, соблазненная великим, может в мужское тело и не вернуться. Она остается навсегда в пространстве. Даже любимая женщина не может дождаться возвращения. Тогда говорят: «Сошел с ума!» Но пока мужчина с высот возвращается к женщине, потому что знает, что она ждет его, продолжается любовь.
Не раз наблюдал эти взлеты-возвращения между отцом и матерью. Отец часто задумывался. Что-нибудь делает – и вдруг задумается. Копает, например, картошку и неожиданно встает. Думает. Нельзя потревожить никакой картошкой. А мама ждет. Потом тихонько: «Ну, Юра же, давай копать». И отец медленно возвращается. Смотрит на маму, глаза становятся земные. Тогда он зовет маму ласково: «Нинуля», а чаще «Кроша». Иногда еще притянет и поцелует. Но при этом с шутливой строгостью предупредит: «Дети! Не смотреть!»
Что уж говорить о моментах пения, а тем более о послеконцертных посиделках. Тогда мужчины отрывались в свое пространство надолго. Отец мог смотреть в глубь себя. И глубоко его посаженные глаза могли загораться легким, неземным светом.
Когда женщины решали, что мужчинам пора заканчивать «полеты во сне и наяву», они их решительно пресекали. И мужчины подчинялись.
Когда грянула пакостная «революция мерзавцев» (так называемая перестройка), а потом пришли ужасные 90-е, Михаил Яруллович бился за оркестр. Денег не было, а были пьяные посиделки лавочников – корпоративы. Но Гарифуллин на шестидесятилетний юбилей отца сумел собрать грандиозный концерт памяти отца. И пели люди. И, как раньше, играл оркестр Гарифуллина. Глаза Михаила Ярулловича светились далеким, легким светом.
Ко мне и к моему среднему брату Гарифуллин относился по-прежнему, будто мы были маленькими, очень ласково. Меня при встречах он называл «Игорек», а толстого брата Олега (к тому времени уже замминистра) - «Олежка». Он доставал для моего младшего сына какие-то балалайки, поскольку Юра, упорно не желавший учиться в музыкалке, постепенно переходил от рояля к баяну. От баяна к гитаре. От гитары к балалайке и мандолине. Юра какое-то время довольно резво бренчал по струнам, но потом забросил это занятие.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 104

    Распрощались с матерью. У В. - рюкзак. В него сложили еду, бутылки с квасом. Себе оставил рюкзак пустой, легкий. В. никогда не возмущается подобным.…

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 103

    Снились люди. Крым, Сочи - неясно. Просто пальмы, стрекочут цикады. Жарко. Вечереет. Окружили меня. Небольшую толпу возглавляет крикливая тетка в…

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 102

    У станции «Петроградская» легкое столпотворение. Хотя половина одиннадцатого вечера. Впечатление: вываливаются из Супермаркета, расположенного на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments