i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Category:

Заметки на ходу (часть 206)

Часто раздражало женское пение. Хорошо поет женщина или девушка, но толста или кривонога, а чаще всего у нее глупое лицо. Вытягивает ноту, старается и про все, кроме пения, забывает. Глаза становятся мертвыми, белыми. Или же, в момент наивысшего напряжения, глаза и вовсе выпучиваются, выкатываются из орбит. Что происходит со ртом, я вообще умолчу. То он становится огромный, то квадратный, то гортань раскрывается так, что, кажется, виден желудок. Даже если пение прекрасно, все лезут мысли: «А ведь она этим самым ртом, которым поет, делает массу совсем неблагородных вещей, не имеющих к музыке никакого отношения. Чего-нибудь жует, например, сосиску. Пьет простоквашу. В подпитии блюет. А в моменты любовного акта?»
Моменты музыки, в которых рот и гортань, и легкие являются инструментом, относительно редки. Но дыхание (а порой и нечистое) постоянно.
В Крыму, на одном из концертов помятого пианиста, солировала молоденькая девушка из Московской консерватории. Пела чудесно, но с безмерно распахнутым ртом внешне становилась и смешна, и глупа. Да еще этот недоопохмеленный дядя за роялем. Вот ведь картина – мучающийся, практически страдающий человек за роялем, девица с разъятым хлебоприемником и при этом чудесный романс Чайковского. Поначалу я закрывал глаза, чтобы не видеть этого несоответствия. Потом не выдержал, выскочил в парк и там хохотал от души в одиночестве.
Лучше мужские хоры. Там рты все открывают согласно. А если учитывать, что качественные мужские хоры сейчас страстно увлечены религиозными произведениями, то сам материал обязывает. Года три назад слушал в Ленинградской филармонии мужской хор под управлением Минина (брат Миша сидел рядом и, по обычаю, делал в своем блокнотике быстрые, моментальные зарисовки). Когда, на бис, эта мужская офраченная машина затянула «Вечерний звон» - я «поплыл». Много звука, наслаждения, грусти и мало человеческих проявлений – физиологических подробностей. Физиологизмы (и мысли о них) растворяются в массиве одинаковых тел – черные фраки, хрустящие белые манишки, галстуки-бабочки. В мужском хоре, за многие тысячелетия существования хоров, хорошо знают, что физические особенности скрадываются, хор выглядит, как огромный орган, и это умаление человеческого компенсируется - на передний план выдвигается солист.
Помимо мининского хора нравится хор Чернушенко. У Владислава Чернушенко сильно религиозное начало. Строгое, сдержанное и не очень красивое. Слушая «русские страсти» в исполнении серьезных чернушенковских мужчин, никак не мог отделаться от ощущения, что с каждым музыкальным «поворотом» в меня вгоняют длинные чугунные рельсы. Рельсы тянутся по внутреннему пространству и тают в недостижимой дали. Так и идут рядом, почти параллельно, эти железные дороги. Ни изящных вывертов, ни виньеток. В то же время русские антифоны, тропари и трисветия легче и светлее, чем католические распевы. Довелось в концерте слушать польский мужской хор. Исполняли средневековую церковную музыку. Их, «глории», «санктусы» и «агнус деи» ложились на слух тяжелыми, глухими плитами. Хор ревел мощно, непобедимо, но большую часть песнопений тихо шелестел – мутно, слитно и мрачно. Этакое урчание в брюхе фантастического чудовища.
Наши же монахи пели, как строили: просто, ясно. Влупит по самой середине души чугунную колею – и айда дальше. «Благослови душе моя, господе», «Достойно есть», «Святый боже» в обработке Бражникова (а это XVII век) чем-то отдаленно напоминали заунывные казахские песни под домбру, которые так мне нравились. Но восточный певец одинок, и у казахов-кочевников никаких хоров не было – ни мужских, ни женских, ни смешанных.
В России хоры мощнейшие, огромные. Это культура. И люди дикие, вольные, а то и беспощадные. Что-то заставляло их сбиться вместе и петь. Звери хором петь не умеют. Люди хором не говорят, а если говорят, то ругаются. Но хором – поют. Человеческое начало пробивается сквозь животное в человеке там, на краю, где едва осознанный звук вылетает, обработанный душою, на край ее и с этого края улетает в неизвестном направлении.
Мужской хор Валерия Полянского. Слушаю чаще всего, потому что из церковных авторов мне нравится Дмитрий Степанович Бортнянский. Хороши и Кастальский и протоиерей Турчанинов, и, конечно же, Павел Григорьевич Чесноков, но Бортнянский с его пятьюдесятью хоровыми концертами мне ближе всех.
Хор Полянского взялся исполнять эти концерты. И я принялся их слушать. Понравилось. Концерт №3 «Господь, силою твоею возвеселится царь». Концерт №5 «Услышит тя Господь в день печали». Концерт №16 «Вознесу Тя, Боже мой». 35-й концерт «Господи, кто обитает в жилище Твоем». 27-й концерт «Гласом моим ко Господу воззвах» и так далее. Все это на церковно-славянском языке, но симпатично в Бортнянском то, что церковные «чугунные рельсы» знаменных распевов он начинал по-своему «закруглять». То есть рельсы-то, как и прежде, бежали в темную даль, но уже не просто, а с некими «блестящими» хитростями. Эти «хитрости», человеческие сложности, не давали звукам наскоро прокатиться по пространству души и исчезнуть навсегда. Нет! Все это музыкальное хозяйство композитором задерживалось здесь, в пространстве человеческого, и человеческое оживало. Это оживление нравилось не вымышленному «Богу», а смертному человеку. Теперь свет хлестал не бездарно в пустоту, а черные, строгие певцы оттого и были возвышенны и скорбны, что сознавали торжественную бессмысленность своих деяний. «Прожектором» музыки композитор не повернулся, но всего лишь начал поворачиваться в сторону человека. И «площадка», с которой этот самый «прожектор» бил в пустоту, тоже стала понемногу светлеть.
Представляю, сколько этим «разворотом» Дмитрий Степанович нажил себе врагов. Дело-то было самое что ни на есть серьезное – либо великое от человека в пустоту, либо хоть немножко, да на самого человечка. Это половинчатое состояние музыки было самым что ни на есть благотворным. После Бортнянского пошло только в сторону человека. Про Бога, про великую пустоту стали забывать. Дмитрию Степановичу-то нужно было не только духовное творить, но и обслуживать всевозможные театральные и развлекательные затеи Павловско-Гатчинского двора.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Заметки на ходу (часть 467)

    У Вундта, пишет Фрейд, есть концентрация раздраженного общего чувства. Про общее чувство понравилось, а дальше было не так, как у Фрейда. У него…

  • Заметки на ходу (часть 466)

    Крым в снах странный. Не море, а река. Река серая, а по берегам черные деревья. Мне известно, что это не река, а море. Важен не объект, а «чувство»…

  • Заметки на ходу (часть 465)

    Народу не нравится такое руководство. Так не нравится – до смертельного безразличия. Как до революции. Тогда телевизора не было – и народ…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment