i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 200)

Человек, как организм, действует в очень узком диапазоне. Температурный режим тела – от 36 до 40 градусов. Внешний температурный режим – от -10 до +70. Световые волны воспринимаются в незначительных границах. То же самое и со звуковыми волнами. Однако человек – гений частностей, малых форм и бесконечного количества интерпретаций. В узком пространстве бытия он умудряется сплести такие сложные кружева смыслов и действий, пропустить из своего крохотного человечьего пространства такие длинные, почти бесконечные, кончики фантазий, мечтаний, предположений, что кажется: интересно жить даже на столь ограниченном пространстве, в столь ничтожно краткое время.
Рисование красками более убого, чем рисование звуками. Но это компенсируется различными способностями зрения и слуха. «Колбочек» и «палочек» в глазном дне на порядок больше, чем нервных окончаний в ухе. В ухе их, если не ошибаюсь, шестнадцать тысяч. Всего. А если бы их было тысяч сто? Насколько богаче мы воспринимали бы музыку, звуковой мир. Поэтому в богатстве восприятия звуков и красок у человека выстраивается некое равновесие.
Не жить без настоящей живописи и настоящей музыки. Дома стены увешаны картинами, эстампами, акварелями, офортами, на худой конец, репродукциями. И постоянно звучит музыка. Звук и цвет уходят внутрь моей души. Они не умирают в ее глубинах, а пройдя сквозь мое малое внутреннее пространство, уходят дальше, в великую вселенскую пустоту. И становится легче жить. Кажется, что краски и звуки, окунувшись в меня, вышли наружу с моей неповторимой отметиной. Это уже и мои краски и звуки.
Уходя из меня в пространство, музыка это пространство распахивает. И вот я нахожусь не в маленькой, душной «комнатенке» собственного залежалого духа, а на краю неведомого и великого океана. Кажется, что это мой океан, а я способен долго-долго в нем путешествовать.
Достаточно одного аккорда, чтобы все в моей душе встрепенулось, пришло в движение, ожило. Будто волшебная смазка проникает между тяжелых пыльных шестеренок инстинктов, стереотипов, образов и эмоций. Любимые мысли, сбившиеся в привычные головные картинки, вдруг ломаются, а на месте хаоса встает что-то новое, и на короткий миг кажется – вот оно, так давно искомое и желанное.
При грустных музыкальных фразах слышны полночные куранты. Когда завершается реквием Керубини, который я слушаю чаще реквиема Моцарта, из глубин моего человечьего доносится их глубокий, размеренный гул. Наступает звездная тьма, и само время, мое время, бегущее сквозь меня, показывает, как оно из меня уходит. Из моего времени становится всеобщим безвременьем.
Когда смотрю на изображение Китайского дворца в Ораниенбауме, которое маслом сделал брат Миша, чудится, что за серым, послегрозовым небом открывается иная реальность. Картина небольшая, а мир за ней и в ней большой. Большой он оттого, что данным световым сочетанием Миша привел в движение неповоротливые шестеренки моей души. Их движение меняет скорость, компоновку, объем. Все вдруг становится так, как я и не подозревал. Клубится, медленно вращается, меняет смысл и содержание. Хочется замереть, взглянуть внутренним оком на вращение моего внутреннего мирка. Все стало великим, значимым. Этого бы не спугнуть.
Впрочем, все это иллюзии. Для цивильной организации наших маленьких пространств удобнее, конечно, гармонические построения Вивальди и четкие опыты Каналетто.
За гармонией, естественно, огромный труд. Нужно годами учиться возделывать убогий огородик человеческих чувств и мыслей, чтобы только-только получить возможность через краски или звуки глянуть на бесконечное как твое. Раньше на этот труд людей хватало. Сейчас трудятся меньше. Искусство умирает. Малюют абстрактные полотна. Человек – маленькая свинья, уверяют творцы. Для этой маленькой паршивой свиньи – и так сойдет. Он, мол, сам сможет из хаотичного набора линий и пятен склеить нечто цельное.
Хотелось бы верить, что Шнитке не просто лепил в звуковом пространстве звуковые пятна. Эти пятна не бессмысленны. Это пятна страданий. То, что он нарисовал, – не очень гармонично и вовсе не красиво. Но это след его живых переживаний. Распахнутая душа не слишком счастливого художника. То же самое и у Эдисона Денисова, и у Губайдуллиной. Шнитке мне почему-то все время напоминал Сергея Аверинцева. Оба какие-то неуверенные, вибрирующие и страшно умные.
Если вскрыть грудную клетку во время прохождения внутри музыки, если бы можно было видеть то идеальное, что приходит в движение во время сочетающихся звуков, то разверстая пасть души дымилась бы, как парное мясо на морозе.
Во время звучания музыки Шостаковича это разгоряченное парение был бы сильнее, чем от звуков музыки Вивальди. Здесь совсем уж сложное – от Вивальди и Керубини больше ровного, высокого удовольствия и почти нет боли. От Шенберга, Прокофьева, рахманиновского «Острова мертвых», Шостаковича все болит, дымится, стонет. От этой музыки больно – буквально, физически, но от этой боли и хорошо. Очень хорошо. Это не наслаждение. Наслаждение – от Моцарта, потому что Моцарт стремился к наслаждению, чувствовал, как его вызвать. Он не мыслил музыки вне гармонии как высшего воплощения наслаждения.
У Шостаковича речь не идет о наслаждении. У него речь идет о человеке в момент великого таинства – соприкосновения с бесконечностью. Но не с той, что снаружи, вовне (красота природы, например), а с того, что есть бесконечность внутренняя, скрытая в человеческой душе, прошедшая сквозь человека. И эта прошедшая сквозь человека бесконечность - такая, какая есть. Страшная. Та, что иначе зовется смертью.
Когда через тебя не льется, а крадется, как у холодного Оливье Мессиана, продирается, как у Скрябина, врывается в тебя, как у Шостаковича, эта армада звуков, то тут уже прогибаются, рушатся законы нотной грамоты. Это – не наслаждение. Это высокое, зверски беспощадное, почти непостижимое явление человеческого духа на его последних, крайних рубежах.
Слушаю эту музыку. Поскольку через нее все оживает, меняется в душе – и каждый раз все по-новому, то без этой музыки уже не могу, как наркоман без наркотика. Все это болезненное, страшное, великолепное движение души и есть самый сильный наркотик.
Плотной волной, со спины, бегут и бегут пресловутые «мурашки». Они – армия за армией – под звуки восьмой (си минор) симфонии Шостаковича прут вверх, к голове (будто после первого стакана водки. Там, в чудовищной толкотне и давке, они бьются у лобной кости и вырываются на волю. После таких потрясений не остается сил. Слушать четвертую часть этого произведения почти невозможно – мурашки душат). Сам я давно не играю. Но слушать музыку умею. Знаю, что это такое.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Между прочим

    Со «Справедливой Россией» в союз объединились политические партии «Патриоты России» и «За правду». Необходимо вносить изменения в ныне действующий…

  • Между прочим

    Заседание Высшего экономического совета Чувашской Республики носило деловой, конструктивный характер. Председательствовал Анатолий Геннадьевич…

  • Между прочим

    В цехах, как мне показалось, намеренно уничтожаемого куликовского предприятия.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments