i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Categories:

Заметки на ходу. Первое письмо другу (продолжение - 6)

Продолжаю публиковать отрывки из своей неопубликованной книги "Заметки на ходу".


Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне
Посвящается маме и отцу

ПЕРВОЕ ПИСЬМО ДРУГУ

Перечитай-ка, дорогой друг, будто бы детскую сказку «Три толстяка», сочиненную Юрием Карловичем Олешей для возлюбленной своей Серафимы. И подумай над странной парочкой – циркачкой Суок и ее точным механическим отражением – куклой наследника Тутти. Прикинь-ка на досуге, что за деятели такие – «гениальный» механик доктор Гаспар, а также некто Тибул, канатоходец. Не возникает ли у тебя ассоциаций с «Девочкой на шаре» Пикассо? И вот этот странный механик…

Я, дорогой друг, думаю о смерти Владимира Маяковского. Люблю его музей на Лубянке. Подолгу стою перед дверью маленькой комнаты, в которой он застрелился.

В момент кризиса 17-го года народ пошел за большевиками. Потрясающий культурный слом. Андеграунд (все эти футуристы, кубисты, акмеисты) вдруг «всплыл» на официальный уровень. Футуристы стали «комиссарить». Скоро выяснилось, что строить нужно армию (а значит, заводы и фабрики, а значит, колхозы – сельскую трудовую армию, чтобы прокормить отмобилизованные города). Образовалось странное общество возвышенной мечты, экзальтированного порыва и казарменного бытия. В театрах (Мейерхольд, Таиров, Вахтангов), в художественных галереях (Малевич, Петров-Водкин, Филонов), в архитектуре (Татлин  и временами даже Ле Корбюзье) – буйство. В быту – шаг вправо, шаг влево: расстрел.

Гремучая смесь из эйзенштейновского «Броненосца Потемкина», пятилетних планов, выросших из «планов ГОЭЛРО» (как шикарно звучит слово! Прямо по-хлебниковски!).

Однако всемирную жадную дележку никто не отменял. Ремарковские «Три товарища» хотели кушать. Надвигалась бойня. И, хотя революционный модернизм прямо-таки «впечатался» в бесподобные формы танка Т-34, военный быт брал свое. Воплощал его в жизнь Иосиф Джугашвили. Сталин был порождением страны, готовящейся к всемирной бойне. Он ее (со всем народом) все-таки подготовил. И вместе со страной прошел сквозь страшные испытания. Не он был  источником жестокостей. Жестокий мир действовал через него. Он оказался настоящим проводником беспощадного тока истории.

Была тысячелетняя анестезия христианской религии. Но в ХХ столетии страну так корежило и ломало, так захрустели русские косточки (у Блока в «Скифах»), что анестезию пришлось усилить. Структура препарата была той же: сейчас страдаем, но, пострадав, заслужим блаженство. А вот пропасть изменилась на порядок: блаженство грядет не где-то в небесах, а здесь, в земной жизни. И очень скоро. «Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой».

Рыхлому русскому народу, рассыпавшемуся на огромных территориях, нужен был этот крутой веселящий напиток. Рыков разрешил водку тогда, когда народ «вкусил» этого крепкого «напитка» для души.

О грядущем похмелье заранее знал Блок. Последней поэмой предупредил. И, как говорится, «отбыл». Чуть позже отправили на «философском пароходе» куда подальше иных философствующих трезвенников. И не потому, что ненавидели. Просто не время было этим общественным санитарам устраивать в стране «духовный вытрезвитель» для бойцов, которых уже «настропалили», подготовили к атаке, а для боевого настроя угостили боевыми «ста граммами».

Не оттого застрелился Маяковский, что «доконала» его власть. Он был одним из тех (причем среди главных), кто взамен православной тепленькой браги замутил для трудовых масс «огненный» нектар революции.

Блок про женщин сказал определенно. Андреев определенно женское начало использовал. Маяковский в женском начале увяз, как муха в меду. Он, как блоковский подмастерье из «Соловьиного сада», - грубый, брутальный, мужественный (смотрите его фотки с цигарками и бритого). У Блока мужчина недолго пребывал в соблазнительных пущах. Шум прибоя, мерный и неукротимый, вырвал его из дурмана, вынудил оставить чертоги чаровницы. Маяковский в этих чертогах умер. Застрелился, помутившись от ядовитых испарений. Да, «любовные лодки» у него о быт разбивались. Но про то, что женщина – падаль в окончательном смысле, он не писал никогда.

У Блока город использован для противопоставления стихии. Он просто фон, оттеняющий пропасть космоса. А Маяковский сочиняет про «флейту-позвоночник», задает вопросы: можно ли сыграть любовные мелодии на «флейтах водосточных труб» и т.д. Для него любовь брызжет из всего, он, словно жизнерадостный ребенок, превращает ее в цветные кубики, из которых складывает фигуры своих любовных переживаний.

К революции Маяковский относится, как к женщине. Его революционное горение сродни любовному. Он страстен, как ухажер, пользующийся взаимностью. Полагает, что его эротизм должен распространяться и на самих женщин. Так оно и происходит. Женским вниманием Маяковский отнюдь не обделен (эта экстраполяция характерна, кстати, и для Есенина). Лиля Брик учуяла, что горячую свою любвеобильность, как топливо для разогрева, он влил в публицистическую поэзию.

«Я поэт, тем и интересен», - говаривал Владимир Владимирович. Интересен он был, однако, не этим. Поэтов – пруд пруди. Любовная страсть к революции. Нужно было власти и такое «топливо». Эксклюзив, свежачок, так сказать. Прет мужчину. В жилу. Энергия революционного гона не могла быть долгой. Рапповцы, эти «докторы Гаспары», уже начавшие собирать «механическую куклу» советской культуры, тут же почуяли, что Тибул-Маяковский, самозабвенно дрессировавший живую «девочку-революцию», хрупкую акробатку, не нужен. Никаких тебе нежностей. Революция и порожденное ею государство – стальная, отлаженная машина.

Те, кто отошел от рапповских «поп-механиков», честно констатировали: нежная девочка умерла. Багрицкий:

«Катя-Катерина, что с тобой теперь?

Белая палата, крашеная дверь…»

Лиля Брик не стала кидаться с головой в бурный поток революционного любвеобилия пылкого певца. Она то входила в бурную реку, то выбиралась на берег устроенного быта с каким-то серым «бакенщиком» при литературном потоке – Осипом. Она была с любимым Владимиром. Что-то все удерживало. Чуток повремени. И вот на этот «чуток» поэт «повелся». Не лодка разбилась о быт. Просто ей некуда было плыть. Поток «встал». Самоубийство.

С чувством брезгливости читал переписку Маяковского с Брик. Полное несоответствие монументальных поз, его потрясающей поэзии и гугняво-слюнявых: «лиличка», «твой щен», «что же ты не пишешь?». Рисунки каких-то писающих собачек. Бред. Кстати, издал весь этот «скулеж» щенка-мамонта какой-то швед.

Поэт Андреев млел «в духе» по тюрьмам. Поэт Маяковский «полыхал» на площадях, врываясь сквозь женственность в желанные кущи земного рая.

Мой стих

трудом

громаду лет прорвет

И явится

весело, грубо, зримо,

Как в наши дни

вошел водопровод,

Сработанный

еще рабами Рима.

В поэме «Во весь голос» Маяковский раскрылся вполне (и прежде всего в своей беззащитности). Как и Блок, он понимает, с кем имеет дело. У Блока им бы на спину «бубновый туз», а у Маяковского:                            

Я, ассенизатор

и водовоз,

революцией

мобилизованный и призванный,

ушел на фронт

из барских садоводств

поэзии –

бабы капризной.

Засадила садик мило,

дочка,

   дачка,

       водь

          и гладь —

сама садик я садила,

сама буду поливать.

Кто стихами льет из лейки,

кто кропит,

       набравши в рот —

кудреватые Митрейки,

         мудреватые Кудрейки —

кто их к черту разберет!

Нет на прорву карантина —

мандолинят из-под стен:

«Тара-тина, тара-тина,

т-эн-н...»

Неважная честь,

         чтоб из этаких роз

мои изваяния высились

                по скверам,

где харкает туберкулез,

где б... с хулиганом

              да сифилис.

Сочинение злое. По накалу не уступает «Двенадцати». К блоковскому попу толстопузому Маяковский добавляет еще один объект для осмеяния – всех этих «деревенщиков», «кудреватых Митреек, мудреватых Кудреек»:

Я к вам приду                                                                

в коммунистическое далеко                                                          

не так,                                                                   

как песенно-есенинный провитязь.

Женское начало России Маяковскому чуждо. Ему важно женское начало, не поэзии – бабы капризной, а революции. Хотя это достаточно «туземная любовь».                                                 

Мы открывали                                                                              

Маркса                                                                                       

каждый том,

как в доме                                                                               

собственном

мы открываем ставни,

но и без чтения                                                                        

мы разбирались в том,

в каком идти,                                                                         

в каком сражаться стане.                                                         

Мы диалектику

Учили не по Гегелю…

У Блока обреченность явлена откровенно. Выхода нет. Палили в Христа. Флаг не красный, а кровавый. И никуда Христос не ведет. Его ведут. У Маяковского тоже обреченность:

Стихи стоят

свинцово-тяжело,

готовые и к смерти,

и к бессмертной славе…

Пускай

за гениями безутешною вдовой

плетется слава

в похоронном марше –

Умри, мой стих,

умри, как рядовой,

как безымянные

на штурмах мерли наши!

Но: «Велели идти под Красный флаг!» («Красный», как «Бог», у Маяковского написано с большой буквы).

У Блока образ безрадостного «пути». Путь неизвестно куда приведет. У Маяковского все ясно, наступление рая земного неизбежно:

Мне наплевать

на бронзы многопудье,

мне наплевать

на мраморную слизь.

Сочтемся славою –

Ведь мы свои же люди, -

пускай нам

общим памятником будет

построенный

в боях

социализм.

Вопрос – не могильным ли памятником? Но что ж придираться по мелочи. Не мелочь другое заявление Маяковского:

И кроме

свежевымытой сорочки,

скажу по совести,

мне ничего не надо.

Нужно было больше: подчинение безудержному стремлению поэта к неизбежному осуществлению сладких грез революции. Не подчинилась сама жизнь. Обогнул «пребывающего в духе» жреца революции поток социальной жизни – залязгали гусеницы первых советских танков, заклацали «затворами» рифм деятели рабочего «цеха искусств».

Маяковский это понял. Перед ним открылась та же бездна, что и перед Блоком. Жизнь есть страдание. Чем талантливее «жилец», тем сильнее он страдает. Для гения неизбежно наступает такой момент, когда страдание становится невыносимым.

Уход Маяковского из жизни был противоречив: холодная отстраненность, как у Блока перед смертью, мол, мой поступок не пример, «другим не советую», и рывок обратно, к женщине, будто у маленького ребенка в страхе, когда он, напугавшись, жмется к матери. Товарищ - правительство, моя семья – мама, сестры, Таня Полонская и Лиля Брик.

Я, дорогой друг, уже не молод. Мы, мужики, после пятидесяти чего-то топчемся, мурыжимся, тремся. Как у Райкина: если в темном месте меня прислонить к теплой стенке, то я еще о-го-го! И прислонять некому, и теплые стенки в дефиците.

В юности мы лишь чувствуем бег времени, но не думаем о нем. В молодости нам кажется, что мы временем распоряжаемся. В среднем возрасте тешим себя иллюзиями, что удачно убиваем время. К пятидесяти становится ясно – время убивает нас.

Хорошо понимал это убиваемый чахоткой Чехов. Горько усмехался. Эта усмешечка и раздражала Цветаеву: «Ненавижу Чехова, с его усмешечкой». Я же Чехова люблю. Его «усмешечка» напоминает курехинскую.

Цветаева думала – что ж усмехаться, если все ясно. И прыгнула в петлю. Чехову в петлю было не нужно. У него легкие и так тлели. Недолго осталось. И усмешечка. Сад в Ялтинском доме перед смертью. В Гурзуфе писал «Вишневый сад». В пьесе сад вырублю, а вокруг себя, умирающего, сад высажу.

Ну, у края бездны кто – как. Кто поет, кто спивается, кто мрет от туберкулеза, усмехаясь, кто пускает себе в лоб пулю.

И все это предположения. Кто его знает, отчего покинули сей мир молодые еще Блок и Маяковский, Лермонтов и Пушкин. Что ж я, такой умный, еще «тусуюсь» на земной поверхности?

Возвращаясь к Мэнли П. Холлу, я все-таки полагаю, что принять в душу знание об ужасе, постигшем гениев, – продуктивнее.



Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Мелочь, но приятно

    Уникальные специалисты воспитывают молодежь в стенах 1-го колледжа. Но ведь можно же работать, можно возродить нашу промышленность! И название…

  • Мелочь, но приятно

    Большое спасибо директору Чебоксарского колледжа №1 Алексею Алексеевичу Судленкову, председателю Общественной палаты Чувашской Республики. Собрал…

  • Мелочь, но приятно

    В Чебоксарах, которые набирают все больше авторитета в качестве шахматного центра России, открылся Всероссийский шахматный турнир. Анатолий…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments