i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 191)

Таких вещей Татьяна Михайловна мне не говорила. Она учила меня языку музыки, но о том, зачем он существует, не рассказывала. О настоящих музыкантах, как о смелых людях, мог сказать только мужчина-музыкант. Юрий Владимирович. Явил редкую честность со стороны постороннего человека. Он сказал – я средний, а местами и плохой музыкант. Боюсь океана музыки. Дело это неисследованное, огромное, но мы, педагоги, приучаем вас к огромному, к тому, что никогда не будет исчерпано, у чего не будет конца.
Он хотел сказать, что мы, взрослые люди, делаем сомнительное дело – мы приучаем вас к страшному и учим этого страшного не бояться. Музыка, несомненно, безусловно, на стороне смерти, потому что она бесконечна, как смерть.
Я приемлю Томаса Манна, его «Доктора Фауста». В моменты похмельной тоски и бессилия думал об Адриане Леверкюне – музыканте-новаторе. Встречался, встречался Леверкюн с дьяволом. Дьявол всегда там, где музыка. Тень его мелькает иногда и в музыкальных школах.
До Степняка о метафизическом в музыке не задумывался. Играть на фортепьяно перестал вовсе. Большую часть времени провожу за чтением, но на самом деле – слушаю музыку. Она тихонько льется из колонок, заполняет собою все пространство комнаты. Кончается опера Вагнера – и миннезингеров сменяют Бетховен, Моцарт, Шуберт. Стравинский и Месснер, Шенберг и Шнитке. Музыка – я слишком полюбил эти «новые глаза для самого дальнего».
Я не стал музыкантом. Но Степняк знал, с чем имеет дело, боялся музыки, а я не боюсь. Так же, как не боюсь презирать людей. Знаю: так называемые простые люди - субстанция самая страшная. Уж лучше уйти в океан звуков, чем в омут человеческих отношений. На земле больше страданий, чем удовольствий. Кто примет эту мысль за аксиому, тот имеет шанс прожить жизнь не просто сносно, но с «широко открытыми глазами».

Музыка не стала основным языком моей жизни. Музыка опоздала на полгода. Я навсегда ушел в «первый язык» - язык чтения. Книги, книги и книги. У меня перед глазами всегда текст на русском языке. Началась жестокая схватка буквы и цифры, и вечная борьба души и рацио пошла на этом поле. Буква, выписываемая в прописи, надвинулась, уперлась в крутобокую цифру.
Когда появился белый нотный стан в пять тоненьких линеечек – вольный, стремительный, зовущий вдаль, когда выплыла из тумана черненькая, прямо-таки сексуальная четвертинка ноты соль, пространство было поделено. Уже шла битва (или работа?) двух языков – языка буквы и цифры. Всюду валялись обломки, обрезки, осколки смыслов, предпочтений, образов. Что-то рушилось, вскрывалось, тянуло гнильцой и холодом из подвальчика души маленького мальчика.
И над всем этим живым беспорядком уже стояла насмешливая фигура путешественника и оборванца Гекльбери Финна. Музыка отставала. Она сдалась – я уже не играю на фортепьяно. Не творю музыку сам. Она – не результат, как должно быть, моего труда, моей работы.
Надо сказать, играл я неплохо. Бах, Гендель (это от Степняка), Глиэр и Шостакович (от Татьяны Михайловны). Когда жили в Москве, и в зимние каникулы, и в летние мы с братом проводили время в пионерском лагере в Поваровке. Лагерь Академии общественных наук при ЦК КПСС.
Я вроде как небрежно (а вокруг очень непростые девочки и мальчики) сажусь за пианино. Нажимаю одним пальцем клавиши. Соль, ми, потом, может быть, до. «Чего бренькаешь? - спрашивают. - Умеешь, что ли?» «Немного умею», - отвечаю с ленцой. Поближе подгребают девицы (у меня в те времена просыпался голос плоти, случилась настоящая любовь с перепиской и все такое). И я – раз! – прилюдно – Баха. Тут уж девицы прилипли. А потом – два! – какой-нибудь этюд, на скорость. Тут уж и пацаны, которые лениво (будто бы им все равно) болтались по залу, подходят посмотреть – как это у меня так быстро получается перебирать пальцами по клавишам. Тут же находятся конкуренты, тоже из музыкальных школ, в основном девицы. Садится такая – и начинает рулады. Кончит - вопросительно смотрит на меня. Даже с пренебрежением. Как будто победительница. Устало вздыхаю. Дескать, достала разная самодеятельность. Сажусь за инструмент – и какую-нибудь из сонат Бетховена. Да-да! В полном объеме. Великий педагог – Юрий Владимирович Степняк. И – тишина. Только мертвые с косами стоят. Только птички в зеленом лесу щебечут.
Правда, фортепьянными играми публично старался не увлекаться – тут же запрягут в работу. Конкурсы и смотры - а ты сиди и играй разную дурь. Нет, нет! Тогда я был серьезный музыкант.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments