Заметки на ходу (часть 190)
В конце мая, после одного из занятий, Юрий Владимирович, весь в белом (рубашка с коротким рукавом, легкие брюки и штиблеты – все белое-белое), был чем-то расстроен. Он часто нюхал табак, лицо красное, налитое. Особенно велик был нос. Предполагаю, что педагог был с похмелья, но пах, как всегда, безупречно.
«Вот ты, Игорь, готовишься к ежегодному экзамену. Вернее, мы готовимся, разучиваем пьесы. Ты хороший парень, а значит, ответственный. Ты знаешь, что за тебя родители платят деньги. Значит, отыграть экзаменационный концерт ты должен хорошо. А у меня таких, как ты, много. И все в основном хорошие ребята. Тоже волнуются и готовятся. Ну, а я, что, хотя бы раз в год, но должен готовиться к моему экзаменационному концерту, волноваться?» Я ответил с охотой, что и педагог тоже должен волноваться. «Я, - продолжил Степняк, - играю перед вашими родителями, перед теми, кто платит за вас деньги, то есть фактически кормит меня и мою семью. Я готовлюсь, волнуюсь, играю, то есть показываю, что я стоящий педагог, могу чему-то вас научить. И ваши родители успокаиваются, им приятно – деньги потрачены не зря. Это простейшая часть объяснения. Чтобы жить, надо зарабатывать. Но есть и другая часть объяснения. К деньгам она не имеет никакого отношения. Она не имеет отношения ни к вам, ни к вашим родителям, ни к моему школьному начальству. Она имеет отношение только ко мне и к музыке как к самому сложному и таинственному делу на земле. Я мог бы быть концертирующим музыкантом. Но сколько их? Море».
Здесь я прервал Степняка и вставил мысль о том, что, действительно, музыкантов многовато. Мама практически еженедельно таскала меня на концерты в филармонию и зал Чайковского.
«Много, много, - продолжил Степняк. - И среди них существует жесточайшая конкуренция. Тебе вот нравится, как я играю. Но это лишь школьный концерт. На самом деле я играю средне, а местами и вовсе плохо. Нет, есть, конечно, деятели, кто играет хуже меня. Но они все равно упорно лезут и лезут на сцену. И, бывает, выбиваются в люди. В СССР классическая музыка, танец, театр – это сферы, где конкуренция не запрещена, а наоборот, разрешена. И в этом мире конкуренции я, средний музыкант, не хочу пихаться локтями с агрессивными бездарями. Но не хочу я и испытывать страдания. Оттого, что есть некоторые музыканты, которые талантливее меня и играют лучше. Но музыку-то я люблю больше всего на свете. Что же делать? Учить других. Да, Игорь, будешь ли ты музыкантом, а скорее всего, не будешь, но таких ребят и девчонок, как ты, я обязан учить самому великому – музыке. А это ответственно. Если мы научили вас понимать музыку, то мы научили вас великой радости и великой печали. С этой печалью вы пойдете дальше, а мы возьмем на себя ответственность. Ответственность за то, что внесли в ваши души самое живое вещество жизни – упорядоченное течение звуков».
Я заявил, что ничего не понимаю, хотя мне очень интересно. Степняк долго молчал. Думал – продолжить ли разговор. У него дурное настроение, ему нужно выговориться, а перед ним сидит убогий шестиклассник.
Окна в классе были открыты, и оттуда, вместе с майской прохладой, доносились обычные звуки московской улицы. Переваривая слова Степняка, я лихорадочно перебирал самые сильные ощущения, связанные с музыкой. Открывали Дом культуры химиков (особая гордость отца – единственная в 70-м году вертящаяся сцена в республике!). Весь город собрался в огромном зале. Праздничный концерт по случаю открытия дворца. Несколько номеров от городской музыкальной школы. Я должен сыграть какую-то ерундовую пьеску. Но – перед залом, на настоящем концертном рояле. Как волновалась Татьяна Михайловна! «И чего это она волнуется?» - думал я. Однако тоже стал волноваться, когда меня привели за день до концерта в пустой зал потренироваться.
Темный пустой зал был молчалив. На меня дохнула прохлада пустоты. Зал был "живой". С этого момента в душу проникла тревога. Тревога переросла в ужас, когда на концерте оказался перед переполненным залом. В зале – взрослые люди. Среди зрителей – отец и мать. Отец будет петь. И мама будет петь – в квартете. Семья Моляковых. Как можно Моляковых подвести! Сделались ватными ноги. Явилось спасительное тусклое солнце воли. Надо. Ничего не чувствовал. Сел, отбарабанил пьеску на автомате, под аплодисменты вышел. Часа два ходил обалделый, а вокруг, радостная, хлопотала Татьяна Михайловна.
Юрий Владимирович продолжил. Говорил, что он не великий музыкант оттого, что музыку, видимо, боится. Я спрашивал, как можно бояться музыки, а он настаивал, что она слишком велика и, при обилии музыкальных шедевров, ее величие кроется в том, что музыка никогда не может закончиться. А он, Степняк, честно себе признался, что боится этой незаконченности. Решил остаться педагогом – с бемолями, с диезами, с нотной грамотой. Сказал: «Я снаряжаю корабли в дальнее опасное плавание. Сам же остаюсь на берегу». «Но, - встрепенулся Юрий Владимирович, - я принадлежу к племени удивительных людей. Великие путешественники не боялись ни пустынь, ни океанов. Но кто же те, кто не боится океана звуков? Разве не герои, разве не смельчаки? Хоть иногда, но и я отправляюсь в плавание. Пусть плаваю недалеко от берега. Оттого с удовольствием играю на школьных концертах».
«Вот ты, Игорь, готовишься к ежегодному экзамену. Вернее, мы готовимся, разучиваем пьесы. Ты хороший парень, а значит, ответственный. Ты знаешь, что за тебя родители платят деньги. Значит, отыграть экзаменационный концерт ты должен хорошо. А у меня таких, как ты, много. И все в основном хорошие ребята. Тоже волнуются и готовятся. Ну, а я, что, хотя бы раз в год, но должен готовиться к моему экзаменационному концерту, волноваться?» Я ответил с охотой, что и педагог тоже должен волноваться. «Я, - продолжил Степняк, - играю перед вашими родителями, перед теми, кто платит за вас деньги, то есть фактически кормит меня и мою семью. Я готовлюсь, волнуюсь, играю, то есть показываю, что я стоящий педагог, могу чему-то вас научить. И ваши родители успокаиваются, им приятно – деньги потрачены не зря. Это простейшая часть объяснения. Чтобы жить, надо зарабатывать. Но есть и другая часть объяснения. К деньгам она не имеет никакого отношения. Она не имеет отношения ни к вам, ни к вашим родителям, ни к моему школьному начальству. Она имеет отношение только ко мне и к музыке как к самому сложному и таинственному делу на земле. Я мог бы быть концертирующим музыкантом. Но сколько их? Море».
Здесь я прервал Степняка и вставил мысль о том, что, действительно, музыкантов многовато. Мама практически еженедельно таскала меня на концерты в филармонию и зал Чайковского.
«Много, много, - продолжил Степняк. - И среди них существует жесточайшая конкуренция. Тебе вот нравится, как я играю. Но это лишь школьный концерт. На самом деле я играю средне, а местами и вовсе плохо. Нет, есть, конечно, деятели, кто играет хуже меня. Но они все равно упорно лезут и лезут на сцену. И, бывает, выбиваются в люди. В СССР классическая музыка, танец, театр – это сферы, где конкуренция не запрещена, а наоборот, разрешена. И в этом мире конкуренции я, средний музыкант, не хочу пихаться локтями с агрессивными бездарями. Но не хочу я и испытывать страдания. Оттого, что есть некоторые музыканты, которые талантливее меня и играют лучше. Но музыку-то я люблю больше всего на свете. Что же делать? Учить других. Да, Игорь, будешь ли ты музыкантом, а скорее всего, не будешь, но таких ребят и девчонок, как ты, я обязан учить самому великому – музыке. А это ответственно. Если мы научили вас понимать музыку, то мы научили вас великой радости и великой печали. С этой печалью вы пойдете дальше, а мы возьмем на себя ответственность. Ответственность за то, что внесли в ваши души самое живое вещество жизни – упорядоченное течение звуков».
Я заявил, что ничего не понимаю, хотя мне очень интересно. Степняк долго молчал. Думал – продолжить ли разговор. У него дурное настроение, ему нужно выговориться, а перед ним сидит убогий шестиклассник.
Окна в классе были открыты, и оттуда, вместе с майской прохладой, доносились обычные звуки московской улицы. Переваривая слова Степняка, я лихорадочно перебирал самые сильные ощущения, связанные с музыкой. Открывали Дом культуры химиков (особая гордость отца – единственная в 70-м году вертящаяся сцена в республике!). Весь город собрался в огромном зале. Праздничный концерт по случаю открытия дворца. Несколько номеров от городской музыкальной школы. Я должен сыграть какую-то ерундовую пьеску. Но – перед залом, на настоящем концертном рояле. Как волновалась Татьяна Михайловна! «И чего это она волнуется?» - думал я. Однако тоже стал волноваться, когда меня привели за день до концерта в пустой зал потренироваться.
Темный пустой зал был молчалив. На меня дохнула прохлада пустоты. Зал был "живой". С этого момента в душу проникла тревога. Тревога переросла в ужас, когда на концерте оказался перед переполненным залом. В зале – взрослые люди. Среди зрителей – отец и мать. Отец будет петь. И мама будет петь – в квартете. Семья Моляковых. Как можно Моляковых подвести! Сделались ватными ноги. Явилось спасительное тусклое солнце воли. Надо. Ничего не чувствовал. Сел, отбарабанил пьеску на автомате, под аплодисменты вышел. Часа два ходил обалделый, а вокруг, радостная, хлопотала Татьяна Михайловна.
Юрий Владимирович продолжил. Говорил, что он не великий музыкант оттого, что музыку, видимо, боится. Я спрашивал, как можно бояться музыки, а он настаивал, что она слишком велика и, при обилии музыкальных шедевров, ее величие кроется в том, что музыка никогда не может закончиться. А он, Степняк, честно себе признался, что боится этой незаконченности. Решил остаться педагогом – с бемолями, с диезами, с нотной грамотой. Сказал: «Я снаряжаю корабли в дальнее опасное плавание. Сам же остаюсь на берегу». «Но, - встрепенулся Юрий Владимирович, - я принадлежу к племени удивительных людей. Великие путешественники не боялись ни пустынь, ни океанов. Но кто же те, кто не боится океана звуков? Разве не герои, разве не смельчаки? Хоть иногда, но и я отправляюсь в плавание. Пусть плаваю недалеко от берега. Оттого с удовольствием играю на школьных концертах».