i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 188)

С Татьяной Михайловной не согласен до сих пор. Наивысшей силы музыка достигает при исполнении на органе. Сотни голосов, прокатываясь по сотням труб, выливаются в один мощный рык. Знаешь, что и труб, и голосов – сотни, а на выходе единое звучание. Это многоголосие замыкается на ручных и ножных клавишах, а органист ерзает на органной лавке, успевая через клавиши перехватить рвущуюся изнутри мощь (особенно мужественно эту «ловлю» демонстрирует маленький ростом Гарри Гродберг, наблюдал это на его концертах). Если бы я не знал, что идет игра на органе, то женские телодвижения при игре на этом инструменте выглядели бы и вовсе неприлично. В этих движениях было бы что-то порнографическое. Лисицина, в черном с блестками платье, в этой роли особенно хороша.
Дергающиеся под массой звуков органисты напоминают человеческую жизнь. Становится легче, когда при последнем аккорде органист застывает в страшном напряжении, и это напряжение – не радость, не освобождение, а просто милость судьбы: пока ты удержался над этой глыбой звука, выжил на самом краю, но помни – держишься ты едва-едва, и жизни, и тебе, и всему человечеству осталось самую капельку. Орган – честный инструмент, о человеке рассказывает искренне. Если ты и вызвал из хаоса некую музыкальную схему, то ничего обнадеживающего из этой схемы не постигнешь, кроме того, что недолго тебе, человечишке, трепыхаться.
Про орган и про то, за что его люблю, рассказывал в Москве, Степняку. Он любил немцев и австрийцев. С ним мы принялись разучивать Моцарта, Баха, Генделя. Степняк сказал как-то, что рояль, естественно, шикарный инструмент, но если бы у него была возможность переучиваться снова, то он бы выучился на органиста. Тут-то я и ввернул мысль о том, что орган поет о человеке последнюю песню. Чувствовал – Степняк немецкую музыку любит, а орган и немцы – не разлей вода. Степняк моим мыслям удивился. Мы с ним частенько разговаривали после занятий (великое дело, когда педагог разговаривает с тобой, - такова была и Кондратьева, таков был и Степняк). Юрий Владимирович моляковский набор размышлений усвоил. Он, например, знал, что со временем я хочу стать кинорежиссером.
Он согласен был, что самое главное в музыке – оживление звуков. Неважно, будут ли это клавиши, струны, трубы или целый оркестр. У Степняка была мысль, мне близкая: музыка – язык, но язык неконкретный, а значит, наиболее общий. Основное в музыке поймет и русский, и китаец. Музыка там, где граница хорошо известного, совершенно нового и неведомого.
Понял Степняка много позже, когда читал «Антихриста» Ницше. Он писал про «новые глаза для самого далекого». Нужна, мол, новая совесть для истин, которые оставались до сих пор немыми. Надо стать выше человечества силой, высотой души, прозрением. Действительно, прозрение, из органа рвется токката и фуга ре минор Баха, а внизу, на лавочке, ерзает туда-сюда маленький Гродберг.
Встал вопрос о новом для меня языке, может быть, самом сложном для меня. Язык музыки – это и есть «новые глаза для самого далекого». Если бы не Татьяна Михайловна, легонькая по фактуре, но необычайно серьезная в своих мыслях о музыке, которые она успела впихнуть мне в голову, да если бы не Юрий Владимирович, также не пожалевший для меня ни времени, ни чувств, я так и считал бы музыкалку музыкалкой. Но школа оказалась особой. И Кондратьева, и Степняк относились ко мне, толстоватому, мальчишке, серьезно. Они занимались со мной языком музыки без халтуры, основательно. Будто знали, что стану по жизни музыкантом.
Может быть, отец и мать не знали, какие мы ведем разговоры о музыке с Кондратьевой, а потом и со Степняком. А может, и знали. Не зря же так единодушно защищали меня Степняк и отец перед Пучеглазкой. «Свой» - не только родня. «Свой» и умному человеку. Тот, кто разумен, своих не сдает.
Чувствовал, как серьезно ко мне относятся мать и отец. К тому, что я делаю. Они могли бы купить мебель, или подкопить на машину, или просто тупо дрожать над деньгами. Но купили мне инструмент. Мне и братьям. Самую дорогую вещь в доме. Пианино покупали детям и другие. Но больше было таких, кто детям не то что пианино, но и еды не покупал. Ладно, седовский отец. Он пил, но не зверел. Он, как человек интеллигентный, понимал, что делает со своей пьянкой. И ему было стыдно. Парадокс – чем более виноватым он себя ощущал, тем больше пил.
Непростое было решение для отца. Ладно, мама, вечно светлая душой энтузиастка. Но искал-то на пианино деньги отец. И одолжили-то их баба Рая и тетя Зина. Баба Рая и тетя Зина деньги давали, но вздыхали: «Опять у Юрки жена дурит. Теперь ей, видите ли, понадобилось Игорька в музыкальную школу отдавать. Ей баян не нужен. Дорогущее пианино подавай. Самое лучшее. Говорят, «Октаву» купили. Ну, могли ведь парнишку и на баян отдать. Дешевле платить. Но ей, ишь, дворянка какая выискалась, подавай пианино».
Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments