i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 185)

Стаскивание и затаскивание пианино на этажи во время переездов напомнило мне другую очень тяжелую и важную вещь – вынесение гробов с покойниками. Неудобно и ответственно. Заносил и выносил мертвую бабулю, потом дедулю, потом отца и дядю Вадима. В 91-м выносил из квартиры на улице Бондарева тело отца, а потом, в 2003-м, спускал так же и пианино. Есть что-то общее. В жизни важен человек. Но это среди живых объектов. Среди неживых самым важным для меня является пианино. При помощи пианино рождается удивительный язык – музыка.
Тяжелей всего было расставаться с отцом. Тяжелей всего было таскать пианино.
В музыкальную школу поступал вместе с отцом. Он, как всегда, спешил. Мое поступление в музыкальную школу было важным, но не единственным делом. Когда мы вышли на улицу, папа сказал: «Ты поступил в музыкальную школу. Это нужно отметить. Чего вкусненького хочешь?» Я захотел вафельный стаканчик мороженого и бутылку любимого «Буратино».
Не помню, как отреагировала на мое поступление мама. Помню папино мороженое.
Разумовы тоже купили новенькую «Октаву», правда, цвет у нее был не черный. Инструмент был сделан из светлого дерева. При переездах Разумовы так же аккуратно таскали музыкальную машину за собой.
Потом мамина роль в моем музыкальном образовании выросла чрезвычайно. Когда переезжали в Москву и все в Новочебоксарске из мебели продали, мама как зеницу ока берегла пианино. Отец говорил, что музыкальную школу нужно оставить, в Москве они ее не вытянут. Пианино же нужно продать. Мама сказала: «Нет». И пианино отправилось на грузовике «МАЗ» в Москву.
Сколько мучились с этим пианино в Москве! Сначала привезли его в Теплый Стан, где снимали квартиру. Потом перебрались на Новослободскую, но в общежитскую комнату затащить пианино, конечно же, не разрешили, и «Октава» молчаливо простояла у какой-то старухи, которая жила на Новослободской, в тех же общагах, но отданных преподавателям. За нахождение пианино на хранении еще и платили. Папа очень понравился старухе, которая была женой какого-то партийного функционера. Функционер умер. Его жена – то ли переводчик, то ли корректор в издательстве «Политическая литература» - согласилась, из-за папы, спрятать на время пианино у себя в квартире.
«Октаву» везли обратно в Чувашию. Когда в 74-м году мы вновь оказались в Новочебоксарске, у нас из мебели не было ничего. Пианино, много книг, пластинок и музыкальный комбайн «Беларусь». Все пришлось наживать заново.
В Москве музыкальную школу не бросил. Все из-за матери. В Теплом Стане была музыкалка. Ездил туда после школы на автобусе. По специальности учил меня какой-то молодой армянин. Маленький, изящно одетый, даже с блестящими запонками, он мне ничем не запомнился. Сольфеджио преподавала странная женщина. Она была плаксива (рассказывала нам истории из личной жизни и плакала). Была симпатична, но с уникальной фигурой – чрезвычайно узкие плечи и обширный зад. Чистая груша. Таких грушевидных фигур я никогда больше в жизни не видел. Имен их не запомнил.
На Новослободской же почти два года имел дело с интереснейшим человеком. Специальности меня учил Юрий Владимирович Степняк, в чем-то даже дорогой мне человек. Можно сказать – учитель. А вот сольфеджио нам преподавала завуч школы. Кличку помню – Пучеглазка. Это была пожилая грузная женщина, и у нее на уроках у меня ничего не ладилось. Выходили одни безобразные отметки. Она вызывала в школу отца, говорила, что из-за моих отметок по нотной грамоте меня нужно отчислять из их выдающейся (что, действительно, было правдой) школы.
Отец, разговаривая с этой грузной теткой, где-то даже заискивал, унижался. И делал он это ради мамы. Самому-то ему было бы даже лучше, если бы я бросил школу. Я бы тоже особо не переживал.
В школе знали – отец слушатель главной в стране партийной школы. То есть пусть и региональный, но партийный функционер. Печенкой чувствовал – тетка-пучеглазка измывается еще и потому, что коммунистов ненавидит. Даже не так – до коммунистов ей дела нет. Просто приятно поиздеваться над человеком, сейчас временно слабым, не имеющим власти. Что касается меня, то я тут был сбоку припеку. Одним словом, фигура в этом конфликте не главная. Просто повод.
Может, это только мои детские впечатления. По сольфеджио у меня всегда были дела плохи, и Пучеглазка, с некоторым злорадным удовольствием, говорила правду – гнать меня было нужно из школы.
Ситуацию спасал Юрий Владимирович. Он разговаривал с завучем, с Пучеглазкой, про меня. Даже ругался с ней. Ходил вместе с отцом. Позже, когда мы, накануне приемных экзаменов в Ленинградский университет, гуляли по городу, отец вспомнил почему-то Юрия Владимировича, вспомнил то, что он говорил про меня. «Игорь - мальчик необычный. Необычность его не распространяется на сферу музыки, но он очень чуткий. Может, чувствует то, чего мы не можем чувствовать. Выгнать его из-за сольфеджио из школы? По специальности у меня нет к нему претензий, а вот выгоним – и нанесем удар по его способности все так обостренно и необычно воспринимать».
«Пучеглазка, - сказал папа,- даже повысила голос на них. Сказала, что ей нет дела до туманных рассуждений «об уникальных механизмах» товарища Степняка и отцовских чувств товарища Молякова. Моляков-сын бездарен, и его нужно гнать из школы». Но, каким-то образом, отец и Юрий Владимирович дважды уговаривали Пучеглазку, и в школе я остался.
Мама из-за этих разборок с сольфеджио переживала страшно. Она хотела вырастить идеального мальчика. Мальчик же оказался туп. В сольфеджио он – ни тпру, ни ну. Мечта о чуде-мальчике развалилась на глазах.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments