i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 184)

Идея отдать меня в музыкальную школу родилась в голове матери. Но вступительные экзамены сдавал с отцом.Отец, как всегда стремительно, ворвался в школу, забрал из продленки, и мы отправились в музыкалку. Была поздняя весна 69-го, первый учебный год в общеобразовательной школе подходил к концу, а вступительные экзамены в музыкальную только начинались.
Обучаться музыке брали не всех. Кто-то экзаменов не выдерживал. Я выдержал. Помню, что-то пел, повторял музыкальную фразу за педагогом. Простукивал, повторяя ритм. Растягивая и растопыривая пальцы, пытался захватить как можно больше клавиш. Отец хотел отдать меня учиться играть на баяне. Он говорил маме, что сам играет на аккордеоне, на баяне, в случае чего – поможет. К тому же надо учиться пять лет, а не семь, как на фортепьяно. Это немаловажно. В свое время, когда у него обнаружился редкий по красоте голос, родители не смогли отдать его в музыкальное училище из-за того, что там нужно платить деньги. Нужно было платить и за учебу в общеобразовательной школе после седьмого класса.
Но мама для себя (а значит, и для сыновей, это у нее было нераздельно) хотела всего самого-самого, что давала жизнь (в смысле возможности осуществления). И, если спросят, то с достоинством ответить: «Нет, нет, у нас Игорюша на отделении фортепьяно. Это более фундаментальная подготовка, чем на баяне. На баяне учиться меньше».
Так же было потом и с Олегом, и с маленьким Мишей. Мише досталось больше всего – он учился в английской спецшколе, окончил семилетку по классу фортепьяно, параллельно посещал художественную школу. Затем окончание и музыкалки, и художественного училища (с отличием). Потом – Академии художеств в Ленинграде. Потом аспирантура. И снова - с отличием.
Мать хотела, чтобы мы достигли высот во всем. Вместе с нами высот достигла бы и она, как мать. Чтобы все знали об этом. Чтобы все завидовали. А высот мы должны были достичь там, где нужно много, очень много и тяжело работать, упорно трудиться. Огромная благодарность маме – она была самолюбива, но через нас. Мы должны были стать стопроцентными людьми. Через наше успешное становление, и только через него, она могла бы уважать и себя. Она думала, что окружающие это поймут, оценят и скажут: «Вот Нина Молякова! Какая она молодец! Какие у нее чудесные дети!»
В итоге так сказали не многие. Большинство завидовали. То, что из нас что-то получилось, приписывалось успехам отца. Мол, большой начальник. Основной массе было вовсе наплевать на то, кто такие братья Моляковы. Но на таких было наплевать и матери. Сколько же она работала – самоотверженно, самозабвенно, тяжело над нашим воспитанием. Бесконечно много дала она нам.
Музыкальная школа, язык музыки был на стороне смерти. Отношение к этому делу мамы было исключительно волевым. Ее воля сияла так ярко, как будто мама победно бежала по длинной, но легкой лыжне.
22 рубля в месяц – это было для моих родителей много. Когда в музыкальную школу отправился брат Олег, сумма достигла 45 рублей на двоих. Мама, как инженер, получала рублей 140-150. Отец, когда стал секретарем горкома, - 220. Тогда не воровали, как сейчас.
Потрясение случилось в финансах нашей семьи, когда родители, после моего поступления в музыкальную школу, приобрели блестящее черное пианино «Октава». Это была дорогая вещь. Главная в нашем доме. 550 рублей. Со времен пианино, у меня наладилась система координат под названием «дорогие вещи». Дорогая вещь для меня – это музыкальный инструмент. Сногсшибательная вещь – черный концертный рояль. Немыслимо дорогая, бесценная вещь – инструмент, созданный мастером. Например, скрипка Страдивари. В этой системе координат – картины. Потом – прикладные вещи (оклады книг, медальоны, броши, кольца).
Затягивание пианино в квартиру – тяжелая процедура. Сначала это делали взрослые. Когда переезжали с улицы Винокурова на Гидростроителей, здесь пришлось принять участие и мне. Когда переезжали в Чебоксары, то спускать пианино с улицы Гидростроителей в Новочебоксарске и затягивать на улицу Бондарева в Чебоксарах мне не довелось. А вот спускать инструмент с улицы Бондарева в Чебоксарах с 4-го этажа и поднимать на 3-й этаж в Климовом переулке в Ленинграде пришлось мне и моим друзьям. Вообще, спуск и подъем пианино – черного, массивного – было главным действием любого переезда. Ни шкафы, ни кровати так не доставали. В Ленинграде было особенно тяжело – лестница в здании крутая, узкая. Перила высокие, чугунные. Дом построили в 1827 году. Вот с тех пор перила на лестнице и были установлены. Успокаивало одно – пианино тащили в квартиру, хоть как-то имеющую отношение к музыке - там раньше жил администратор Розенбаума.
Тащили пианино в Питере я, Седов, два седовских человека, с которыми он в 2003 году делал какой-то ремонт, Коля Ованесов, муж Майи Любимовой и мой сын Вадим. Пианино было первым из того, что мы затащили в квартиру. Там оно и стояло в пустом зале. Точно так же, как много лет назад в пустом зале в Новочебоксарске.
Когда все перетаскали и сели закусить и выпить, лысеющий, слепой на один глаз Седик расчувствовался, развспоминался. Он вспоминал, сколько времени мы провели возле этого пианино – он и Иванчик с гитарами, я – за фоно. Седик вспоминал, что на подходе к дверям моей квартиры слышно было, как работает эта музыкальная машина – неукротимо перли из глубины звуки-очереди – Моляк разучивал гаммы.
Седик вспомнил, что за пианино я обычно сидел в темно-зеленой пижаме, и когда меня звали гулять, взгляд мой был тупым и тяжелым. Башка пробита насквозь этими гаммами. Я не сразу понимал, где я и чего хотят от меня Седик с Иванчиком.
Седик вспоминал, как мать насильно прогоняла из-за инструмента и велела идти гулять с маленьким Мишей. Мишу одевали, сажали в коляску. «Коляска у Моляковых, - говорил Седик, - была особая. Сам ребенок сидел впереди в креслице на двух колесах. Колеса были большие и мягкие. Цвет у них красный, а само креслице – синее. Ручка у коляски была всего одна, и крепилась она к креслицу сзади. Взрослый человек держал коляску за единственную ручку и толкал ее вперед».
«Миша Моляков, - продолжал Седик, - дома капризничал, строил рожи, когда его одевали. Но на улице весело улыбался, даже чего-то там урчал, потому что Моляк, выбравшись из-за своего пианино, начинал бегать с коляской, с довольным Мишей, прямо по центральной улице города. А на улице все наши болтаются из школы. Видят – Моляк со своим Мишей несется - и орут: «Эй, Моляк!» А тот ничего не видит, несется вперед – сам сзади, как мотор, держится за палку-рукоятку, Миша летит впереди. Набегается – нам эту странную гоночную коляску с Мишей передает, и уже мы по очереди начинаем бегать – то гордый Ларра, то Иванчик, то я. Вот так странно действовало пианино на Моляка».
Я соглашался – было дело. Гаммы и этюды Черни действовали на меня в стиле механического упорядочивания. Железный механизм музыкальной гаммы впечатался в мою душу. Всякое дело подчиняется этому музыкальному ритму. Что бы ни делал, главное – размеренность. Сначала постепенно, медленно. Потом, по мере привыкания и выучивания последовательности движений, – быстрее, еще быстрее, потом в бешеном ритме, но в сердцевине всего – четкость, размеренность. Сразу быстро не получится. Ритм и постепенность. Читаешь, копаешь яму, скребешь снег, кладешь плитку, пишешь текст, любишь девушку – ритм и постепенность.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Заметки на ходу (часть 466)

    Крым в снах странный. Не море, а река. Река серая, а по берегам черные деревья. Мне известно, что это не река, а море. Важен не объект, а «чувство»…

  • Заметки на ходу (часть 465)

    Народу не нравится такое руководство. Так не нравится – до смертельного безразличия. Как до революции. Тогда телевизора не было – и народ…

  • Заметки на ходу (часть 464)

    Ее родственник скончался, работая в Москве рабским трудом. Он платил за 6 кв.м. в каком-то общежитии в Московской области 6 тыс. руб. частнику. Был…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments