i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 183)

Впрочем, жизнь продолжалась. В противоположность пространству смерти возникали огромные прорывы любви и радости, как случилось, например, у меня зимой при свете настольной лампы.
Но смерть вошла в меня, и все начало подстраиваться под нее. Буйное цветение весенних садов было не на стороне смерти. Это было дело противоположное. Но за то я не люблю весну. Осень же на стороне смерти. Но это почему-то хорошо. Я люблю осень. Люблю черно-белую «енгибаровскую» графику, а она в сфере влияния смерти.
На стороне смерти все серьезное, значительное. Позже, когда увидел фильм «Доживем до понедельника», серьезность Ростоцкого, самого Тихонова, его сложность, его взгляд, его строгость были на стороне смерти, а киноопусы Сергея Соловьева на стороне жизни. Фильмы Ростоцкого нравились больше. Войдя в меня, смерть и жизнь все перекроили. Эти явления-монстры живут сейчас во мне, и все меняется вокруг них. Одно переходит в другое. Не полностью, а лишь частью. Но бывает, что и сразу. Бывает, что ничто никуда не переходит, а лишь медленно колеблется или мелко, быстро дрожит. Не дай Бог, говорить четко – вот это белое, а вот это – черное. Поскребешь-поскребешь – и одно перейдет в другое. Бескомпромиссность в суждениях обязательно приведет к ошибке.
Что-то остается неизменным. Не люблю весну. В некоторых проявлениях страшно не нравится лето. Вот осеннее увядание мне по вкусу. А зимой бывают такие простые в красках дни, что душа наполняется идеальным восторгом – синее-синее небо (в конце января), ослепительно белый пушистый снег и черные ветви деревьев. Зима – откровенное время года.
Тургенев о Гоголе: «Какое ты умное, и странное, и больное существо». Были еще подобные ребята – Белый, Зощенко, Шостакович и Кафка. Их воспринимаю на стороне смерти. Были рядом. Но застряли в промежутке. Кидало туда, сюда. Но о смерти знали много. А Набоков за это на Гоголя злился. Ему-то «смертности» не хватало. Все бабочки и Лолита.
На стороне смерти оказывались вещи и явления замечательные, чудесные, совершенно необходимые для нормальной жизни, а на стороне жизни – явления омерзительные, для самой этой жизни крайне опасные. И только воля – явление, по сути, смертное, в сферу смерти не входила. Она так же велика, как смерть, но была присуща и жизни.
Ушедшая в глубины личности и покинувшая ее смерть, именно она, из глубины свидетельствовала – личность есть главное. Человек – вершина творения. Эту мысль нам вкладывали в школе. Учителя и книги разными языками говорили нам об одном. Личность – вершина. Человек – венец.
Догадываюсь, что это не так. То, что человек – венец, - правда. Только не вся. Смерть дает знать нам об этом. Живой человек радостно хватается за эту мысль, делает ее универсальной. Беда в том, что белый человек уверен: венец творения – именно белый человек. Не китаец и не негр.
Великий Гегель про негров задумывался мало, а про Китай говорил, что он навсегда выпал из мировой истории. Интеллектуальный колонизатор. И Маркс, вслед за учителем, отстаивал западные ценности. Черчилль сказал просто, примерно так: все мы рубимся за привилегии.
А ведь Гегель и Маркс - вершина западной цивилизации. Западная цивилизация умирает. Ничего, в духовном плане, кроме авангарда, выродившегося в гламур, предложить не может. Хорошо начинали – Леонардо да Винчи, Декарт. Продолжили – Рембрандт, Моцарт, Бах. Великолепно цвели – Бетховен, Вагнер, Гете. И вот итог – музей Помпиду в Париже. А Китай, как выяснилось, из истории не выпал. Не выпала и Индия. Да и арабы шевелятся.
Гегель, Маркс, конечно же, Ницше с Шопенгауэром - на территории смерти. Смерть говорит о человеке как о вещи. Но радоваться здесь нечему. Венцом человек является из-за своей конечности. Он смертен. Как конечно и смертно все вокруг. И это-то как раз объединяет человека с миром. Но особым его делает то, что он осознает, восчувствует свою смертность – и в этом его венценосность. Не оттого, что он царь, что он особый в высшем смысле. Он просто особый – ни больше, ни меньше. И никакого величия, избранности.
Если бы не воля, то всего человека можно было бы записать в сферу смерти. Дыхание смерти чувствовал разлитым по всем мировым окрестностям. Исключительно моим, личным. Но именно смертность делала эти окрестности «мировыми».
Когда ругались мать и отец – яростно, с ненавистью и огнем – это дышала смерть. Жуткая грусть охватывала меня после родительских схваток. «Зачем они так страшно ругаются? – думал я. – Можно же без ругани, ведь жизнь вокруг так хороша!» Но на мои внутренние желания всем было наплевать, и стычки родителей продолжались.
Вокруг кучковалась родня – баба Рая, дядя Володя, тетя Люся. Родительские скандалы их как бы радовали. Были они, естественно, на стороне отца, а во всем была виновата мать. Тема нехорошей матери с интересом обсуждалась, развивалась в недрах отцовской родни. Присутствовала некая удовлетворенность. Радовались не за отца. Радовались скандалу как явлению. Радовались тому, что ругань была, как соль и перец для бульона жизни. Живое присутствие смерти.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments