i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 182)

В эту квартиру мы попали с Седиком. Была ранняя весна 69-го года. Город потрясла трагедия. Был пожар, и погибла девочка-грудничок. Дом, где жила несколько недель девочка и ее родители, находился прямо перед школой. У дверей, на табуретке, стояла крохотная красная крышка гроба. Мы вошли в подъезд. До этого случая бывал на кладбище – в Уральске, где в одной оградке были похоронены баба Гаша и баба Саша.
На кладбище был весной. Пригревало солнце. Среди ржавых заборчиков оградка могилки бабы Гаши и бабы Саши была выкрашена в ярко-голубой цвет и выгядела празднично на солнце. Две матери (бабули Ани и деда Миши) были похоронены в одной оградке. На могилах кое-где лежали проволочные венки с выцветшими бумажными цветами. Ничего необычного и страшного.
Я чувствовал, что встреча со смертью произойдет. И это будет вовсе отличное от окружающей энергичной жизни. Вид мертвого человека – это нечто страшное, необычайное. Что-то запредельное. И – вечное.
Смерть не обманула моих ожиданий. Она превзошла их. Мы вошли в обычную хрущевку-двушку. Народу много. Всем интересно посмотреть на обгорелый трупик. Мы протиснулись вперед, и вот я увидел смерть.
Стоял странный запах. Неприятный и плотный. Сидели рядом с маленьким гробиком какая-то женщина в черном и старуха. В окно било малиновое солнце. Оно медленно закатывалось, но от его света противный запах, казалось, становился уж совсем невыносимым.
Из спальни высунулся лохматый мужик, в трусах на тощих синих ногах, в растянутой тельняшке. «Оец, отец», - пронеслось среди присутствующих. Глаза у мужика были белые, бессмысленные. Мгновение он торчал в дверях, но на него навалился человеческий ком (это были две-три женщины в темных платках и черных платьях). Замелькали руки, бледные лица с блестящими глазами. Мужик протяжно, пьяно замычал, но ком человеческих тел утащил его в спальню, и дверь шумно захлопнулась.
Шелестела чувашская речь (семья погибшей девочки была чувашской). Кто-то из мужчин, по-русски, с легкой пьянцой, воскликнул: «Переживает».
Меня стало мутить, ноги и руки перестали слушаться. Но в обморок не упал. В обморок я грохнулся несколько месяцев спустя, в Крыму, на панораме «Оборона Севастополя». Когда резкий запах нашатыря выхватил меня из небытия, между небытием и явью мелькнуло обгорелое лицо маленькой девочки.
Это малюсенькое лицо и удержало меня от обморока. В маленьком гробу лежало тельце, укрытое белым. Были выставлены малюсенькие черные ручки (видимо, обгорелые). Ручки были связаны друг с другом марлечкой. Просто черный комочек. И еще было личико в обрамлении пеленки. Глазки закрыты. Цвет кожи смуглый, а на крохотных щечках не было кожи. В местах, свободных от кожи, на поверхность выходила какая-то ячеистая ткань. Что-то неживое, игрушечное. Будто поролон из разорванного зайки или мишки. Только совсем черный. Ячеистая ткань заняла мое внимание. Остались черная необычная ткань и я. Окружающее уплыло в сторону. Открылось пространство, чужое земному, радостному, окружавшему меня в последние месяцы. Уже присутствовало тусклое солнце воли. Свет его шел изнутри.
А здесь я оказался целиком поглощенным этим необычным пространством. Изливалось оно от мертвого тела, от обгорелых щек. Двигаться, шевелиться в этом пространстве было невозможно. Не было в нем воздуха. Пространство это не имело цвета, но ярким назвать его было нельзя.
Вот воля – она была и тусклая, но светилась. Ее можно даже назвать блестящей. В пространстве мертвого тела ничего светящегося не было. Это было пространство смерти. Мертвое тело было поводом, но не всей смертью, не самой смертью.
Да и странное это пространство, куда попадало нечто живое, тоже не было смертью. Оно было предчувствием ее появления. Все было здесь – мертвое тело, его ужасные особенности (во всякой смерти есть ужасные особенности – чуть-чуть приоткрытый рот, глаза, впалый рот, плохо завязанные руки покойника, кривая свечка), пространство смерти, но самой смерти не было в ее пространстве. Смерть была где-то рядом. Чудовищно рядом. Человек ждал ее мгновенного появления. Это ожидание можно назвать ужасом, страхом, тревогой. Это не было ни первое, ни второе, ни третье. И это было все сразу. И еще – это было огромно.
Мы с Седиком молча вышли. Солнце быстро садилось. Я был потрясен. Все еще был в этом пространстве. Такой радостный, такой знакомый город с Танькой Конкиной, с Седиком, с Иванчиком был тут, вокруг, но уже и в стороне. Битва двух языков – русского и арифметики, строгая учительница, мать, отец, первые прочитанные книги, библиотека – все шло стороной, побоку. Только бесцветное огромное пространство смерти.
Пространство не испарялось, как будто чего-то ждало. Вначале оно было на поверхности, потом стало тонуть, уходить как бы и из меня, а в то же время тонуть все глубже в меня. Слои маленькой жизни начали не только обнажаться в моей смешной душонке. Огромная тяжесть смерти начала с треском ломать осмысленные слои – буквы, цифры, людей в памяти, события, клоуна Енгибарова, жаркое солнце Уральска, огромную ветреную Волгу, снег, мороз, немецкие кресты, звезды, вкус горячих бабулиных беляшей, чувство точности, китайскую швейную машинку, самый последний, осмысленный рубеж – время – бой курантов в душной казахстанской ночи. Ход тяжести на глубину продолжался и дальше. Пространство смерти, пробив гигантскую дыру, ушло дальше меня, глубже меня. Дыра осталась навсегда. Эта пробоина ожила, завибрировала во мне, когда тонул на Волге, а Артем Яклич спас меня. Шевельнулось это во мне, когда зимой 72-го мы играли на дороге в хоккей, и на меня налетел грузовик. Меня отшвырнуло в сторону, и я еле спасся. Была смерть во мне, когда в восьмом классе, в пионерском лагере «Сокол», меня шарахнуло током.
Мертвая, сгоревшая малышка вызвала во мне, пухлом и резвом пацане (помимо клички Моляк у меня была кличка Жира, и я из-за нее дрался), пространство смерти, ее предчувствие. Кто-то сказал: «Особо не балуй и не радуйся».
Через час немного отлегло, но в каком-то ступоре я еще пребывал дня три. Система координат внутри меня серьезно поменялась. Дурацкие вопросы перестали мучать.
Например, почему старший брат Седика с друзьями (ребята, несомненно, хорошие), вступая в противостояние с ивановскими (ребята, несомненно, опасные и даже плохие), проблему с ивановскими никогда не решают. Что им мешает? После близкой встречи со смертью вопрос отпал. Не знаю, почему, но внутри стало спокойно. Ответа так и не было, но появилось неотвратимое чувство – так было всегда. Так будет всегда! И точка.
Почему зло присутствует в такой радостной, в общем-то, чистой и светлой жизни маленького мальчика? После мертвой девочки все стало ясно – потому что есть смерть. Внутренний голос появлялся теперь всегда, когда возникало недоумение по поводу каких-нибудь совершенно глупых, злых вещей. Голос спрашивал: «Чего ты удивляешься? Ты чувствовал, что такое смерть?» И я отвечал: «Да, я чувствовал, что такое смерть». «Так чего же ты спрашиваешь, почему жива злая глупость. Потому, что существует смерть, злая глупость куда важнее чистых и светлых вещей. Безобразная, неестественная беда важнее отца, матери, брата. Жизнь есть просто невнимание к тебе зла. Если бы зло чуть-чуть повнимательнее пригляделось к тебе, тут бы твоя жизнь моментально закончилась».
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 104

    Распрощались с матерью. У В. - рюкзак. В него сложили еду, бутылки с квасом. Себе оставил рюкзак пустой, легкий. В. никогда не возмущается подобным.…

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 103

    Снились люди. Крым, Сочи - неясно. Просто пальмы, стрекочут цикады. Жарко. Вечереет. Окружили меня. Небольшую толпу возглавляет крикливая тетка в…

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 102

    У станции «Петроградская» легкое столпотворение. Хотя половина одиннадцатого вечера. Впечатление: вываливаются из Супермаркета, расположенного на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments