i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Category:

Заметки на ходу (часть 180)

Немецкий марксизм в той или иной мере был развитием картезианства. Рене Декарт говорил, что новый метод ему открылся как озарение. Это озарение начал методично разрабатывать. Вещи открылись нешуточные. Что, например, представляет собой аналитическая геометрия. В чем соединения несоединимого – изображения, буквы и цифры. Что есть соединение кривой линии и двух уравнений с переменными.
Это настолько увлекло Декарта, что он почувствовал человека великим (прежде всего, себя). Душа – субстанция. Но и тело – тоже субстанция. Бог-то он, конечно, есть, но какой-то странный. С одной стороны – чистая абстракция, а с другой – главная внутренность человека, источник и суть его мысли. А мыслительная деятельность есть основа душевной деятельности. Душа же – одна из двух субстанций.
Странность декартова так называемого «бога» дать ничего и не могла, кроме сомнения. Декарт и написал: «Сомневаюсь, следовательно, существую». Такой вот у него Бог после тысячелетней железобетонной схоластики и железного деления смысла человеческого существования на язык слов и язык чисел. Не зря Декарт всю жизнь по Европе метался. Умер довольно молодым. Вроде как от простуды. В Швеции. Зачем-то учил королеву Швеции своим премудростям. Все они, западные мыслители, этим кончали. Гегель, Фихте, Кант благодарственные письма курфюрстам писали. Мол, без их покровительства они бы и сделать ничего не смогли. То ли мыслей своих боялись, то ли начальства – не разберешь. На Марксе, на еврее, европейская мысль выбралась из этой зависимости.
Упав в болото европейской схоластики, порочная, мысль Декарта о человеке пошла глубоко-глубоко, по пластам, медленно меняя пласты богословия, риторики, логики, языкознания, даже поэзии. Умер Декарт, но успел сказать страшное. Сказал, чем кончится мир по его рецептам: «Человек – машина». Вот цель. Без Декарта не было бы и Ламетри.
Соединение языков у Декарта проходило при подчинении языка поэзии и литературы, разговорного языка, языку точных наук. Свобода Маркса была подавляюща, механистична. Маркс говорил, что нельзя доверять тому, чего нельзя проверить языком математики. Или, что точнее – единственный язык истины – математический язык.
Якоб Беме был против картезианства. У Беме язык был иной. У протопопа Аввакума язык был революционный. Как он их, собак церковных, из ямы своей мерзлой честил. Будто вулкан извергался.
Ильич толстый кирпич написал: «Развитие капитализма в России». Друган у него был – Петр Бернгардович Струве. Легальные марксисты. Маркс нужен был им как западный мыслитель, как праправнук Декарта. Бунт его яростный, еврейский им был не нужен.
Ильич быстро все понял. «Развитие капитализма в России» книга, конечно, хорошая. Но напиши ты хоть десять, хоть сто таких книжек – ничего в России не изменить. Умных станет на тысячи больше, но сотни миллионов людей с места не сдвинутся.
И пишет Владимир Ульянов языком погибшего брата статью: «Лев Толстой как зеркало русской революции». Толстой чувствовал Россию. Ненавидел церковную, кондовую сволочь. С ней боролся. Это начало борьбы. Дальше – больше. Более мощные монстры. Не только бороться, но и строить что-то новое.
Не любил Достоевского. Тот про русского человека много знал. Так глубоко, что в ужасе заверещал: «Если Бога нет, то все позволено». Толстой догадывался, что нищий дворянчик Достоевский неряшлив и в письме неаккуратен из-за вечной нехватки денег, но знает, что есть русский человек, и в ужасе верещит что-то про Бога.
Вот Чехова Толстой любил. Тот много чего знал. Но был спокоен, циничен, на жизнь смотрел насмешливо и из-за знания своего не устраивал истерик.
Кинорежиссер Сергей Соловьев к 2009 году совсем скурвился, обезобразел. И раньше дядька-то был с гнильцой, все якобы общечеловеческие проблемы решал – «Спасатель», «Наследница по прямой». Мол, из грязи, из жизни этой поганой, социалистической по форме, мы, избранные, хотим выбиться. Мы – молодые, отстраненные. В «Ста днях после детства» (детишки педофилически опасные, пионерлагерь, пионервожатый – Шакуров – интеллектуал) это было интересно. Французский язык опять же. Я люблю этот фильм Соловьева. Тогда, в 70-е, гомосексуалисты-умники на Берлинском кинофестивале сразу про Соловьева, маленького толстяка-пьяницу, падкого до девочек-подростков, все прочувствовали, дали «Серебряного медведя», главный приз.
Люблю Соловьева-режиссера. Вся гнильца, что есть в нем, есть и во мне. Но когда он снял фильм про Анну Каренину, морфинистку и истеричку, стало страшно. Балабанов с его «морфием» отдыхает. Фильм Соловьева – это интеллектуальный крах. Соловьев допился? Правду о том, что с нашей страной творится, – выбалтывает. Орет на весь белый свет. Те, кто с нашей страной делает чудовищное, и те, кто им в этом помогает, тут же насупились, замолчали. Ни слова про новый фильм любимчика, бражника и проказника. Минимум откликов. Только от тех, кто по дурости не понял, что произошло. Ведь если Анна Каренина бросается под поезд в наркотическом опьянении, а не от большой любви, не из чувства протеста перед свинцовыми мерзостями жизни, предельно ясно становится все – и майор Евсюков, и Саяно-Шушенская ГЭС, и «Невский экспресс», и «Хромая лошадь». Анна Каренина – наркоманка, а люди из «Хромой лошади» продолжают умирать. Умирать, сейчас уже по капле – один человек в неделю.
У Декарта – животное – машина. У Соловьева – Анна Каренина – морфинистка. Все логично. Схема выстраивается.
Владимир Ильич Ульянов-Ленин. Не любил Достоевского. О Достоевском понимал многое, как и Толстой. И зеркалом русской революции назвал Толстого. Вот в том, что зеркало – Толстой, но не Маркс, особенность не просто русского марксизма, но русской революции.
Камень картезианства, уходя в глубины западного болота, коснулся и России. Но лишь коснулся. Ибо были здесь и Протопоп Аввакум, и Пушкин с Фетом, и Толстой с Тургеневым. Удержали. Сохранили.
В странной стране Германии поддались на вещь противоположную западному картезианству (Маркс эмигрировал, а Гегель так и жил в Пруссии, чем-то Гегель напоминает Победоносцева). Немцы поддались на очарование русской революции. Попытались сделать и у себя. Пошло хорошо. Даже с огоньком, романтично. У немцев с романтикой всегда было неплохо, как пойдут гулять, устав от своей педантичности, так гуляют на славу. Но картезианство вперемешку с сопливым филистерством все испортило, покатилось в сторону Адольфа Шикльгрубера и его ребят. Кончилось схваткой с русскими марксистами. Русские оказались сильнее. Разве можно сравнить по мощи Толстого и Ницше? Да, конечно, Вагнер. Несомненно, великий Вагнер. Но ведь и наш Мусоргский, словно нетрезвый богатырь, встал и удар держал. Держал удар достойно Модест Петрович. И тут вдруг ополоумевший Соловьев со своей Карениной-морфинисткой. Так и кричит на весь белый свет: «Россия больше не держит удар».
Мы и так знаем, что на краю, что не держим удара. Кончается Родина. Но зачем орать! Еще и радостно. Хотелось, чтоб все было тихо. Но после соловьевских воплей ясно – умирать тихо не будем. Заваруха напоследок будет грандиозная.


Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Сундучок зеваки. 124. Кода

    Может, скоро придут, чтобы грохнуть придурка… Что тогда доведется в ночи ворковать? Перед тем, как начнет острым ножиком чурка Мою шею и…

  • Сундучок зеваки. 123. Нежданный дуэт

    Бывает, играю немного На струнах усталой души, Вот струнка бежит, как дорога, В лесной, заповедной глуши. Мой внутренний дом не гитара, Но…

  • Сундучок зеваки. 122. Дорога номер «ноль»

    Скатаю клок переживаний В скрипучий жгут глухой тоски. Ни стонов громких, ни рыданий, Чтоб только ярость, как тиски Зажала сердце, и томленье Росой…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments