i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 176)

В Ленинграде хожу к гостинице «Англетер» (там умер Есенин), иду в музей-квартиру Кирова на Большой проспект Петроградской стороны. А в Москве в Мавзолей, к Ленину.
Оживилась и Майка. Она сказала, что недавно побывала на Новодевичьем кладбище. Я же сказал, что на Смоленском кладбище мы проводили субботник, убирали могилы. Юра посоветовал оставить кладбищенскую тему. В одном из переулков, в кафешке, когда мы открывали бутылку вина, а Юра ожидал две свои кружки пива, я втиснул размышления о смерти. В музее Маяковского смотрю на маленькую комнату, в которой он застрелился. Эта печь, стол, диван с валиками. Такой же диван стоял у бабули, в Уральске. Сверху, на полочке, были расставлены мраморные слоники.
А у Островского смотрю на белую кровать, на которой лежал парализованный писатель. Островский был честный – умер трудно, медленно. Придавила его революция. Тяжелая эта штука – революция, если она настоящая, для народа, революция – жизнь. Островский революции честно отдал жизнь. Счастье, что успел написать книгу о своей скромной жертве. Не больше, но и не меньше.
Маяковский в революции не уместился. Почувствовал: единственно великое, что было в жизни – революция – уходит и от него, и из него. То, что за гранью революции, всё мало. Бабы, эта самая Лиля Брик, склизкий Ося – полный облом. Понял – и ушел. Сталин, человек, вынужденный «работать» Сталиным в пьяной, неорганизованной стране, оценил любовь Маяковского к революции. Беззаветную любовь.
Чувствуя, что революция-любовь уходит, Маяковский понял, что жизнь без революции ничто. Жизни вне революции – нет. Пустил пулю в сердце. Не в голову – в сердце. Так, сердцем, попрощался Маяковский с революцией. Его принес в жертву. Как древний ацтек.
Сталин знал, что Маяковский мог бы жить – уехать за границу, там бы писать пасквили, вовсе ничего не писать, а только позорить свою страну пьянством и развратом. Угорать, как Есенин. После «Стихов о советском паспорте» сделать этого не мог. Писал о революции правду. Правду Владимира Владимировича Маяковского. Когда же писал «Флейту-позвоночник», к великой любви и правде о революции он только готовился.
Сталин назначил (и абсолютно правильно) великим советским поэтом В.В. Маяковского. Не Есенина. Не Багрицкого. Не Светлова. А Маяковского – Сталин сам был поэт. Ему бы и самому хотелось покончить со своей тяжкой жизнью. По тем же причинам, что и Маяковский. Но не мог. Уж умер давно Джугашвили, а «Сталин» все продолжает свою тяжкую работу.
Мы выпили, Юре принесли пиво, а мы с Майкой давно налили. Было темно, за большим окном хлопьями валил мокрый снег.
После первого стакана продолжил. «Кажется мне, - сказал я, - что Сталин больше любил Маяковского, чем Островского. Он даже вьюна Булгакова больше привечал, потому что был поэт и имел в душе опасный поэтический «люфт». Свобода в нем была, дикая свобода. По этой вольнице как красиво они с «товарищем Камо» «эксы» закручивали. Это были «чистые эксы». Деньги-то брали, и немалые, а не себе. Тут же на революцию отдавали. Высшая степень презрения к материальной стороне вопроса. Высшая степень наплевательства на закон, на порядок, на всю царскую империю. На жандармов и их жизни (сегодня бы сказали – пришили мента)».
Идеальный кодекс поведения «воров в законе». Не жениться. Не иметь дома. Не работать. Не грести под себя, на «общак» сохранять. Когда «взяли» не мешок с деньгами, а само государство, отдавать это государство было некому – вокруг убогие французы да англичане. Можно было, конечно, отдать Россию и американцам, и японцам – в общем, кто больше заплатит, но вот здесь-то и была бы чистая уголовщина, грязь и мерзость. А идеала бы не было. Ушло бы настоящее, вот это самое: мы, конечно, не ангелы, а по большому счету, сволочи мы, но последней черты не переступим и Родину не предадим.
Был в Сталине «зазор» лихой свободы. Уголовщины – не было. В Островском этого «зазора» свободы не было. В Сталине свобода была, но развернуть ее он не имел права, страну нужно было держать и от внутренних шакалов, и от внешних. Отсюда – внутренняя зажатость, напряжение.
В Островском зажатости не было. В нем не было свободы от революции. Ему нечего было от революции скрывать. Все отдал ей. Умирал. И был спокоен, а Сталин – нет. Он знал о покое Островского. Знал – есть такой человек, все отдавший революции. А он, Сталин, не может себе этого позволить. В покое свершившейся чистой жертвы Островский был выше Сталина. Сталин ценил силу Николая Островского, но любить его не мог. Вот урок смерти Островского.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Крым. 2 - 18 августа 2017. 14

  • Земля дрожит

    Земля деревни – трепетать, Сочить стихами сладость? Какая ж это гадость - В лучах бесцельно пропадать! Медоточивый стихоплет – Ладошки мягче ваты,…

  • Крым. 2 - 18 августа 2017. 32

    Дорожка к водопаду неширока. И - ни вверх, ни вниз: ровно. Слева скалы, утыканные сногсшибательными по мощи и красоте деревьями. Справа - обвал, но…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments