i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (продолжение - 5)

Снова предлагаю вам отрывок из моей книги "Заметки на ходу":

Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне
Посвящается маме и отцу
ПЕРВОЕ ПИСЬМО ДРУГУ

Хочу напрямую спросить тебя, дорогой друг, на каком этаже бессмысленной вавилонской стройки трудится ваша «эзотерическая» бригада. Как ты управляешься с целым отрядом ополоумевших девиц и теток, млеющих от обещаний «совокупиться» с «великой истиной»? И когда, наконец, вы (насколько я понял, очень немногие мужики в этой каторжной шарашке) пнете к чертям собачьим вашего жуликоватого «гуру»? Болезнь твоего духа, друг мой, носит многолетний характер, она застарела. Декалитры словесной отравы, щедрые ее наливальщики.

Пастернак, по доктору Гаазу, мог вынести любые испытания. Ему уже было не больно. Он, встав на ту же вершину, что и Блок, предпочел умереть духовно, предавшись во власть изощренных тюремщиков великой категории абсолюта. Блок же умер телесно. Но свободным. И Цветаева повесилась в Елабуге не от того, что работала посудомойкой. Ольга Берггольц, человек не менее талантливый, не полезла в петлю в страшном блокадном Ленинграде.

Александр Сергеевич Пушкин свел счеты с жизнью, удачно оформив уход под неудачную дуэль. И Лермонтов (уже дав миру Печорина) покончил с жизнью под видом офицерской стычки.

Лев Николаевич Толстой, не вынеся объявшего его ужаса, сгорел в жару на какой-то станции. А на могилу просил креста не ставить. Как он «достает» всех этих «тлеющих» в неземном экстазе монашков и юродствующих «теоретиков» своим неосененным холмиком!

Как мешают эти бунтари, вкусившие «святой злобы» и не принявшие «противоядия» ласковых божьих палачей, всем лохотронщикам современности. И тем, кто торгует обещанием рая на небе. И тем, кто искушает обещаниями рая на земле. «Яд» их горького бунтарства крепнет с годами, пронизывает все поры энергичного, иногда жизнерадостного, но бессмысленного «кипения» большинства по поводу скорого окончания стройки вавилонской башни.

Тот же Пастернак:

Но пройдут такие трое суток

И столкнут в такую пустоту,

Что за этот страшный промежуток

Я до воскресенья дорасту.

Про рост – для простаков. Добровольная сдача врагу. Не рост, а падение до «воскресенья». Как вспоминал Юрий Нагибин, всегда хорошо выбритый, пахнущий одеколоном, крупнозубый, при женщинах, Борис Леонидович. Видите ли, он «дорос». И за это ему – не холодный каземат, а благоустроенная тюремная камера со всеми удобствами.

Интересно про женщин. Тот же Пастернак «дает слабину», дорастая до предательского «плана воскресенья», в тексте про Марию Магдалину. Через эту сирену «прелестей» подлого рабства доносится до слуха поэта возможность уберечься от ужаса, но и от свободы. «Я сейчас предсказывать способна вещим сновиденьем сивилл», - льет слезы пастернаковская Магдалина.

Поэты, что поциничнее (Бродский, например, или же Андрей Вознесенский), учуяв, отчего Борис Леонидович «дал слабину», бежали с блоковских «смертельных» высот, высказывались, будто бы не понимая, что к чему, что в стихотворении о Магдалине Пастернак живописует ревность бывшей блудницы ко всем, кого может обнять Христос, кроме нее.

Женское обличье коварного искуса, струящегося из лагеря павликан-богопевцев, прием известный. Извращенцы же, сладострастники.

Блока не проймешь. Никаких тебе раскаявшихся блудниц. Проститутки. Действующие. Веселые. Тупые. Не собирающиеся каяться, а обсуждающие на собраниях вопрос об увеличении тарифов.

Никаких тебе слюнявых  соловьевских «Софий», вечных женственностей. Пагубность этих пьянящих ядов поэту хорошо известна. Испита до дна в стихах о «прекрасной даме». Женщина (в образе пристреленной шлюхи) у него «падаль». Пушкин из-за таких стрелялся и погиб.

Не буду писать об отношениях пожилого Толстого с супругой. Смотрите фильм Хейфеца с Олегом Янковским в главной роли.

Джонатан Дэмм в «Молчании ягнят» показывает психиатра, видевшего провал и свихнувшегося. Впрочем, фильм хитрый. После просмотра остается вопрос: «А может, не свихнувшегося, а, наоборот, выздоровевшего, сбросившего с себя все, что мы называем «гуманным»?» Он не губил себя физически. Но стал зверем. 

Энтони Хопкинс изображает монстра-людоеда. В клетке он чувствует запах женщины (по этому поводу «резвился» в одноименной мелодраме Аль Пачино) и запах крови. Он «пожирает» этот запах с таким же удовольствием, как сырую человеческую печень. Доктор умнее свихнувшихся монстров, населяющих соседние камеры. Те, учуяв запах женщины, тупо возбуждаются, являя подсознательное, скованное тюремными стенами культуры и цивилизации.

Ганнибал Лектор - суперзверь. Эстетическая красота превращена в звериное качество, в инстинкт, не уступающий по силе инстинкту самосохранения. Доктор спокоен. Его пульс во время убийства ровный. В камере он рисует. Перед убийством охранников слушает музыку, исполняемую на клавесине.

Митта в «Мертвом сезоне» выводит образ нацистского убийцы доктора Хасса. И этот людоед – страстный любитель органа и клавесина.

У Дэмма ассоциации с Италией. Наплывает тень высокого Возрождения. И музыка – Бах, Гендель, Гайдн.

Звери сильны оттого, что естественно воспринимают мир прекрасным. Естественность, данная неотделенностью, и есть красота как способ существования. Нет мук по поводу «безобразного». Зверь охотится, пожирает мясо. Это естественно, мощно, красиво. И сам зверь красив.

Человечество - образование суперненасытное и опасное. Искусство есть воспроизведение естественности в снятом виде, только для человечества. Чем лучше оно выполняет эту функцию, тем оно прекраснее. Чем прекраснее творения искусства, тем полнее они выражают нездоровье и временность человечества.

Доктор Ганнибал умер как человек, но жив как зверь, и красота, обретшая силу животного начала, сохраняет его как зверя. Не дает ему вновь «всчеловечиться». Он заявляет агенту Старлинг: «Я съел его печень и запил ее бокалом «Кьянти»!»

Женщина змеей вползает в почти незаметную трещинку в броне этого монстра. Единственное, что связывает Ганнибала Лектора с миром человеческого, это способность творить. Красота обеспечивает ему живучесть. Настоящий зверь естественен. Он растворен в красоте окружающего, не осознает ее и не способен творить. Ганнибал Лектор способен творить. Это минус его звериной естественности. И оттого он сверхъестественен.

В «О, счастливчике» с Малькольмом Макдауэлом к свиным телам пришивали человеческие головы. Эти монстры были нежизнеспособны. У Дэмма в «Молчании ягнят» опыт удался. Только пришивали не голову. В тело вкачали литры красоты, не ограниченной моралью.

На страницах «Литературной газеты» обсуждали вопрос о русском мате. Был и Виктор Ерофеев, который, между прочим, сказал: «Дело в том, что все искусство опасно».

Оно дает возможность вознестись к смертельной вершине, откуда нет возврата, только гибель. Но эта гибель – акт свободы, бегство из ублюдочного царства гробокопателей и богоискателей.

Джонатан Дэмм дал нам образ суперзверя, обретшего статус через красоту. Чем же «взяла» его женщина? Сыграла на неестественности его звериного начала. Сделала слабостью самое сильное. Для творчества, то есть для осуществления красоты как животного инстинкта, ему нужно было «топливо» - образы. Запасы воспоминаний к моменту появления молодой сотрудницы ФБР были на исходе. Автономный реактор гас. Зверь умирал.

У Лектора отняли его картины. Лишили источника регенерации представлений. Лектор работал не только с образами, «вынесенными» со свободы, но и с образами, запечатленными им самим. Постепенно отравлялся этими вторичными продуктами. Его лишили и этой медленной отравы.

А тут Джуди Фостер. В клетке будет окно. Выходит оно на берег океана. И иногда будут выгуливать на воздухе, у самой воды. «Реактор» предложили пополнить. Умирающий зверь обрел надежду.Но женщина-искуситель открылась ему в постоянно мучающем ее «плаче ягнят». Ягнята, почуяв, что их зарежут, плакали, как «маленькие дети». И одного из них она попыталась спасти от смерти.

Этим она сразила Ганнибала. Женщина «взнуздала» его не только соблазном получения новых образов, но и открытием в себе определяющего – звериного начала. Начала не торжествующего, а страдающего. Зверь открылся зверю. Зверь умирающий почуял зверя страдающего. Животное начало в женщине тоньше и основательнее, чем в мужчине, в этом подсобном инструменте человечества.

Ганнибал был человеком, но в силу обстоятельств стал зверем. И пребывал в этом состоянии, поддерживаемый инстинктом красоты. Молоденькая агент ФБР поддерживала себя в качестве человека, постоянно «становилась» им, поднятая от состояния маленького запуганного звереныша звериным же ужасом обреченных ягнят. Звериное нисходящее и звериное восходящее скрестились, звериное усилилось в обоих. Нутром учуяла героиня Фостер, что звериное от героя Хопкинса прятать не надо. Его нужно раскрыть.

Произошедшая «подпитка» дала Ганнибалу возможность сбежать, а агенту ФБР завалить еще одну страшную зверюгу – маньяка-извращенца, шившего из человеческой кожи платья. Этот придурок, которого совместными усилиями одолели преступник и мент, был психом-трансвеститом. Женские платья, убирание члена и макияж его уже не удовлетворяли. Он хотел «влезть в женскую шкуру».

Дорогой мой друг! Анализировать этого деятеля у меня нет ни времени, ни сил. Хочу лишь напомнить: искусство – вещь крайне опасная. Извращенец, которого завалила Фостер, тоже был эстет. И… трепетно относился к бабочкам, разводил редкие их виды, любовался ими и заботился. Тут вспоминается Набоков, его исследования творчества Николая Васильевича Гоголя и трепетная страсть коллекционера редких насекомых.

Страшен Даниил Андреев. Какой тут Пастернак, «доросший» до «воскресенья»! Какой тут Джонатан Дэмм с его Фостер-провокаторшей (а Ганнибал все же спросил, молчат ли ягнята)!

Даниил Андреев сидел в тюрьме, но никакие женщины к нему не приходили. Они жили в его душе. Женское начало пропитывало его. Качество провокационное, уводящее путника с пути смертельного, но единственно ведущего к свободе. Бунтарствующий в своем суперзверстве Лектор Ганнибал не гнил, но жил в тюремной камере. Пресмыкающийся в своей суперженственности Даниил Андреев гнил в застенках.

Жаждущие опыта общения со сверхъестественным, не уповающие на знание сотворили из Андреева икону. Духовидец. Не просто о Боге мечтал. Он его знал.

Поэма «Песня о Моисальвате». «Обретение» Бога Андреев оформляет посредством женского образа. В поэме описывается преображение принцессы Агнессы. Хитро: Андреев сладострастно «тлеет», «проникает» внутрь женского начала, располагается там для возвышенного «соития» с Абсолютом. Сей акт настолько сладостен, что не страшны и тюремные стены. Не надо убивать девушек. Сдирать с них кожу. Не нужно шить из нее халаты, облачаться в них и лишь потом кайфовать. Удобнее придумать девушку (лучше всего девственницу). Это твое творение, оно беззащитно, можно выделывать с ним все, что угодно. Например, не ограничиваться частичным проникновением (физиологический акт), а влезать внутрь целиком, всем взрослым мужским телом, со всеми прихотями и похотями. Классно: из утробы вышел, вырос, поднабрался вселенской скорби, да и забрался назад в утробу. Агнесса (то есть поэт Андреев) просветляется:

Спускался таинственный час на природу.

И пчелы, и птицы, и ветер утих.

Как будто сомкнулись прохладные воды

И низкое солнце алеет сквозь них.

Дорога исчезла, но всюду, как вести

Младенческих дней непорочной земли,

Сплетались у ног мириады созвездий,

Качаясь и млея вблизи и вдали, -

То желтых, как солнце, то белых,

как пена,

То нежно подобных морской синеве…

И сами собой подгибались колена,

И губы припали к мягкой траве.

- И не плоть ли твоя это, Господи,

Эти листья, и камни, и реки,

Ты, сошедший бесшумною поступью

Тканью мира облечься навеки?..

Ведь назвал ты лозу виноградную

Своей кровью, а хлеб – своим телом,-

И навзничь склонилась в глубокие травы,

Темнеющий взгляд подняла в вышину,

Где, чудно пронзенные светом и славой,

Текли облака к беспечному сну.

-  Дивно, странно мне…

Реки ль вечерние

Изменили теченье прохладное,

Через сердце мое – текут мерные,

Точно сок сквозь лозу виноградную…

Вот и соки зеленые, сонные…

Смолы желтые, благоухающие…

Через сердце текут – умиленное…

Умолкающее…

Воздыхающее…

Будто благовест!.. Благовест!..                    

Благовест!..

Будто Сердце Единое в мире!..

Подобные «преображения» естественно было описывать через женский образ. Не очень все-таки естественно, если бы «некие соки» текли через мужское сердце, а здоровый, молодой человек, отягощенный этими соками, падал лицом в «высокие травы».

Читая Андреева (ту же «Розу мира»), часто думал: а что если бы все эти воплощения, перевоплощения и обретения можно было бы сделать зримыми? Заглядывает, например, надзиратель в глазок камерной двери, а в камере не один поэт, а еще и тени иных существ женского пола. И вот поэт встает и не просто подходит к плотной белесой тени, а входит в нее, растворяется в ней. И нет человека в камере. Только женская тень стала тяжелее, зримее. Черты ее стали грубее, а пустые провалы глаз (как на женских портретах Модильяни) вдруг наполнились ярким белым светом и, словно два мощных прожектора, уперлись в бетонный потолок. Потолок вдруг оказался одолимым для этих кинжальных потоков света, они прошили его насквозь, словно серебристый истребитель грозовую тучу, и ушли в небеса. Увидев подобное, надзиратель, наверное, грохнулся бы в обморок. А ведь это и происходит в том измерении, что было задано Андреевым.

Веселая интерпретация. Дорогой друг, занимательный фильм «Быть Джоном Малковичем», снятый самим косоглазым.

В 80-е годы Юрий Арабов переработал странный рассказ Александра Грина, добавив перчика Александра Блока. Был снят один из лучших фильмов тех лет – «Господин оформитель». Музыку написал творец «Поп-механики» Сергей Курехин. Фильм жуткий, и музыка пробирает до костей. Это про выдуманных девушек, которых творцы сами же и использовали (папа надругался над дочкой, пусть и выдуманной). Дело закончилось не светлым андреевским «преображением» изнасилованной, а беспощадной ее местью «папаше».

Художник, которого играет покойный (к великому сожалению) ныне Авилов, по заказу ювелира создает витринный манекен, куклу, моделью для которой послужила умирающая от чахотки нищая девушка. Впоследствии художника нанимает для оформления дома богатый финансист (в прекрасном исполнении Михаила Козакова), а в молодой и прекрасной жене хозяина художник узнает свое собственное ожившее творение.

Ты, дорогой друг, конечно же, смотрел этот фильм и знаешь, сколь печально все закончилось. Вопрос: творцы-художники чем все-таки занимаются – воскрешают души живых или души умерших?

Авторам фильма удалось воплотить то, что я нафантазировал о преображении поэта Андреева в камере. Один из самых страшных моментов – сцена подглядывания художником за перевоплощением своей мертвой куклы в живое существо. Нам явлена потусторонность, промежуточность страшного существа, созданного талантливым богомазом.

Сцене преображения предшествует грандиозная съемка отпевания умершей хозяйки дома. Замогильная музыка Курехина. Полутемный зал, облитый золотой лепниной, резьбой. Золото тлеет в мутном, красноватом свете свечей. Посреди зала лежит умершая. И мерным шагом входят не различимые четко люди в черном. В два ряда. Они, словно в карауле, встают по обе стороны от смертного одра. Глухой, плотный голос за кадром читает стихи Блока о Дон Жуане, тот момент, когда воскресший командор является ночью к Донне Анне. «Донна Анна! Донна Анна!» - взывает чтец. Сам ад вызывает свое исчадие вернуться в привычные пределы.

Потом жуткая сцена «преображения». Колеблющаяся, вязкая, желтовато-мутная пелена предсмертного обморока.

Кто видел лицо Юрия Арабова, смекнет, что подобный сценарий мог сотворить только он. Не зря центральная сцена фильма неотделима от стихов Блока.

Улыбчивого Сергея Курехина я знал еще в середине 80-х (правда, очень поверхностно), когда хаживал в Ленинградский рок-клуб на Рубинштейна. Ты же, дорогой друг, и познакомил меня с Юрой Каспаряном, а уж через него я увидел «в деле» всю остальную шатию-братию.

У Дмитрия Астрахана в фильме «Над темной водой» появляется ехидная мордочка Курехина. Сергей задумал и в безвременье 80-х успешно осуществлял свои разрушительные проекты под девизом: «Искусство – вещь разрушительная». Он действовал на темной стороне. В темноте, которая и открывается посредством творчества, встав над бездной, быстро подвел итог собственного существования.

Лифтер лондонской аудио-студии «Abbey Road» Джерри Дрискол произнес как-то: «У луны нет темной стороны – вообще-то, она вся темная». Кто-то из «Pink Floyd» (может, органист Рики Райт) услышал это, оценил и – вот вам: «The Dark Side of the Moon», лучший альбом легендарной группы.

Курехин, этот «темный гений», был не хуже «Pink Floyd». Он умел путешествовать во тьме, черпал в ней силы для задуманных погромов. Саундтрек к «Господину оформителю» мог написать только настоящий терминатор от искусства. Странный отблеск в его глазах был прорывом сути через хитренькие улыбочки и симпатичные ужимки «подвижного» лица этого «джазиста».

В фильме «Константин» с Киану Ривзом «демоны», учуяв момент, пытаются прорваться из загробного мира в человеческую реальность. В Курехинском обличье один такой тоже «прорывался». Бог прибрал. Курехина сразила редчайшая болезнь. У совершенно здорового человека вдруг обнаружилась саркома сердца, за несколько месяцев выросло еще одно «образование» размером с действующий орган.

Тимур Новиков, друг Курехина, перед смертью все «красоту» искал. Говорил, что художник должен творить прекрасное. Тоже скоропостижно скончался.

Присутствовали эти деятели в пространстве после есенинского «Черного человека» и блоковских «Двенадцати». Жутковатая молодежь. Прикидывались «оформителями». А оформляли наследие предшественников, напившись отравленным соком, брызнувшим оттуда, из начала ХХ столетия.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments