i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 159)

У Фабра в пьесах танец человеческого тела дан откровенно, без балетных извращений (тех извращений, что приняты обществом к своему удовольствию за разрешенный эталон). Но что он говорит? В чем смысл грязных, но чудовищно человеческих, и только человеческих (животные так не сумеют) сценических занятий. А говорит он чудовищное и только человеческое – о воле к оргии.
Шопенгауэр говорил о мире как о воле и представлении. А воля к оргии? С Фабром ясно. Как всякий левак и ниспровергатель он своему Западу кричит: «Эй, Запад, очнись! Ты настолько развратился, обленился и ослаб, что даже к оргии тебе нужна воля». Насчет Запада – правда! Пусть не удивляются, скоро вся Швейцария покроется мечетями. Ислам спасет? Террористы-смертники еще производят на усталый мир впечатление. Но это будет недолго. Скоро и смертники с модно-ужасным исламом надоедят человечеству.
Фабр будоражит волю европейцев к жизни. Хоть какую-нибудь волю. Хоть к чему-нибудь. Хоть к разврату. Все же язык (пусть и тела), все же воля (что так быстро тратится и превращается в пепел). Мирча Элиаде уперся в одно: и речь человеческая тяжела, и освобождение от речи невыносимо. Жизнь тяжела.
Не раскрыли до конца, почему одни значково-звуковые сочетания приобретают смысловую тяжесть, становятся кирпичиками собственно речи, а другие нет. Речь может быть чужой, но есть ведь и родная речь. Речь становится родной не оттого, что мы понимаем, как наполнялись смыслом те или иные звуковые сочетания. Речь родная, оттого что мы прекрасно помним, при каких обстоятельствах и кто вкладывал кусочки смысла в сочетания звуков, выраженных буквами и словами.
До школы я, несколько лет читавший устами бабули и мамы, знал, что есть буквы, слова и предложения. Предложения льются тоненькими черными строчками по страницам книг слева-направо, слева-направо.
Есть речь письменная и устная. Когда бабуля писала письма, пристраивался рядом и внимательно наблюдал, как из-под пера вырываются написанные строчки. Строчки рождались пером. Бабуля видела мой интерес, улыбалась, говорила: «Ничего, ничего. Скоро пойдешь в школу – тоже научишься писать».
Мама и бабуля не мучили меня до школы занятиями. У некоторых родителей прямо-таки хлещет похотливое нетерпение – скорей научить читать. И писать, и считать тоже. Им ребенок важен как собственная игрушка. Какие-то самодовольные спецы-педагоги тучами вокруг этих сладко-порочных родительских вожделений кружат. Как жирные мухи. Дело прибыльное.
Осень 68-го года. Великий дух смысла вошел через мою маленькую головенку в черные, скучные строчки. Строчки ушли на второй план. В голове распахнулось огромное пространство. Великая цветная лента родного языка, сотканная бабулей и мамой, стала слой за слоем обертывать меня пластами выдуманной жизни. Неведомые люди, события, фантазии. Внутри родилась выдуманная, но имеющая весьма непосредственное отношение к действительной жизни реальность.
Русский язык, как ковер-самолет, унес меня, внутри моего тельца, в гигантские дали – словесная лента превратилась в широченное полотно человеческой мысли.
Был Толстой, был Достоевский до Ленина. Но чистая мысль началась с него. А у начала потока литературных героев, событий и историй, неустанно летящих из недр механизма, - наделение мертвых знаков живым смыслом – навсегда останется маленькая фигурка веселого, неунывающего Гекльберри Финна.
Мир фантазий – обезболивающее средство. Тяжесть человеческого рода – язык, речь, слово – почти не ощущается под этим цветным ворохом. Наркомания – чтобы не болело, надо принимать таблетки литературы беспрерывно. Чувствительно для душевных внутренностей. Все больше должны становиться дозы. К лекарству относятся не только сами книги. Обезболивающее от тупости жизни, от канцелярщины языка – размышления о прочитанном. Остаюсь самым горячим участником всех событий. С интересом наблюдаю, как радуются или страдают литературные герои. Прикидываю, что бы я сделал, окажись в той или иной выдуманной ситуации. Здесь рождались новые сюжеты, узлы. Каждая книжка, пропущенная через собственное нутро, расширялась до бесконечности. Уже я сам скакал на лошади и сражался, сидел в тюрьме и плыл в морскую даль.
Разговоры с самим собой стали привычным делом. Шел по улице – и разговаривал с различными субъектами внутри себя. Мама почувствовала, что «речевой скачок» произошел у сына слишком резко. Она предприняла меры.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments