i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 150)

Юра жил с отцом и братом. Хорошая трехкомнатная квартира, но прокуренная и какая-то пустая. В зале, во всю стену, был устроен огромный стеллаж с книгами. Была и знаменитая детская энциклопедия – та, что в десяти томах, песочного цвета.
Мать у Юры тяжело болела и скончалась незадолго до того, как Юра пошел в школу. Отец у Юры был талантливый инженер. Он возглавлял десятый цех, самый большой на «Химпроме» и первый реально заработавший на территории комбината. Умерла мать Юры и Володи, и отец их стал выпивать. Крепко. Все же проработал на «Химпроме» до конца, до пенсии. За выпивку его понижали в должности. Заканчивал он работу на комбинате слесарем КИПиА. Не переживал из-за своей службы. Дядя Толя был книгочей, изобретатель и поэт. У него было большое количество литературы по химическому производству. Он, будучи трезвым, упорно ее штудировал. Что-то записывал в толстых тетрадях с дерматиновыми переплетами. Оставлял на страничках мелкие чертежи, аккуратные расчеты. Иногда радовался над записями, как ребенок. Бормотал: «Хорошо как! Очень хорошо получилось!» Но в пьяном виде был кошмарен. С годами у него усилились суицидальные начала. Несколько раз братья Седовы вытаскивали его из петли. Были различные женщины. Братья наблюдали женщин, наблюдали пьяные посиделки. Перед смертью дядя Толя жил с какой-то здоровой, грузной женщиной. По-моему, ее звали тетя Тамара. Когда дядя Толя умер, эта самая тетя Тамара оттяпала у братьев Седовых квартиру отца. Теперь в такой дорогой для меня квартире живут чужие люди.
Из комнаты, в которой жили братья, открывался шикарный вид на наш овраг, дальше – на Волгу и на бесконечные, дремучие марийские леса. У окна стоял ученический стол. Было два стула, небольшой шкафчик и две железные кровати, на которых спали Юра и Володя.
В самом доме располагался гастроном «Сокол» - первый в городе продуктовый магазин. Напротив «Сокола» находилась центральная остановка, с которой уходил в Чебоксары 111-й автобус.
Старший брат Юры хорошо играл на гитаре (она всегда находилась в комнате братьев), отлично учился (за что его направили в «Артек») и был первоклассным спортсменом (заработал звание «Мастера спорта СССР» по вольной борьбе).
Братья Седовы были удивительные люди. Замечательные друзья. Характерами и Юра, и Володя - в своего отца. Дядя Толя был добр, мягок, несколько безалаберен и глубоко романтичен. Читая воспоминания о старшем брате Чехова – Александре, горьком пьянице, поймал себя на мысли о том, что псевдоним Александра Чехова, писателя и умницы, был именно «Седой». Что Чехов старший, что отец Седовых представляли из себя уникальный тип пьниц, для которых алкоголь не приносил удовольствия, а был особого рода лекарством, необходимым, чтобы умерить боль души, не вмещающейся в теле. Таких русских людей распирает изнутри от чувств, мыслей. Иногда это невыносимо. И люди пьют, умеряя боль. Юрка с братом жили при страдающем отце. Их детство прошло на фоне трагедии. Смягчить боль этого человека было некому. Отец, по моим наблюдениям, любил свою жену-покойницу, найти ей замену не смог.
Юрка собирал не только марки. Было много и значков. Но главное – бутылочные наклейки. Хотя Седов-старший уважал горькую настойку «Зверобой», но не брезгал и вином, и водкой. Седов-старший ничем не брезгал. Юрка аккуратно смывал наклейки с бутылок, сушил их и разглаживал утюгом. Этикетки хранил в коробках из-под конфет. Чего там только не было – мадеры различных сортов, водки, аперитивы, шартрезы, ликеры, коньяки. И по разным ценам. Юрка раскладывал передо мной эти свидетельства неодолимого отцовского порока. Каждая этикетка имела свой особый комментарий – этот портвейн папа пил в среду, на прошлой неделе, с дядей Витей, знакомым с работы. А вот эту горькую настойку «Охотничья» папа пил позавчера, в воскресенье, с какой-то тетей Валей. После горькой настойки папа ночевал у них дома с тетей Валей. Повзрослев, Юра перестал давать комментарии. Этикеток становилось все больше и больше.
Если меня спросят, что такое дом без женщины, я тут же представлю квартиру Седовых. Этот огромный, холодный, темно-коричневый диван в зале. Книги. Пустой стол. Голый пол. Потертые шахматы, в которые сам с собой играет дядя Толя, когда напьется. На окне грязные занавески. На железных кроватях – серые простыни. У Седовых не было стиральной машины. Старший Володька сам стирал и одежду, и белье. От этих стирок простыни и стали серыми.
Если спросят, что такое бедность русского интеллигента, как она выглядит, я тут же представлю стопы тетрадей в коричневых дерматиновых переплетах – в них технические записи и стихи. Остро отточенный химический карандаш, которым дядя Толя делал записи. На столе пепельница. Рядом открытая пачка «Примы» и коробок спичек.
На полке какие-то случайные бюсты. У Седовых был и знаменитый чугунный Дон Кихот – маленький, тощенький, удивительно изящный. У Дон Кихота был длинный меч, который вынимался из ножен. Потом меч пропал. Зато бюстик Александра Сергеевича Пушкина – чугунный, тяжелый, черный – у меня дома. Стоит среди книг. Всегда напоминает мне о Седовском доме.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments