i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 148)

Впоследствии Майка сделалась изящной девушкой. Про таких говорят – умница. Свою золотую медаль Майка отработала на все сто. Она хорошо относилась ко мне. Даже любила. Весной этого года мы сидели у нее в Питере, в квартире, которую она взяла на ипотечный кредит, и она сказала, что по-прежнему меня любит. Мне, старому и лысеющему, беззубому и прихрамывающему, слышать это было приятно. Майка не расплылась – такая же стройненькая, как была. Может даже поспорить, в плане стройности, с моей женой (хотя по «фигуристости» ей слегка уступает). Майкин ум остался острым, беспощадным, как в школьные годы.
Но то, что ее образ всплыл в этот нелегкий для меня момент, и всплыл на стороне сил, враждебных мне, уже никогда не забылось.
Мама поняла, что произошло что-то серьезное. Говорить, чтобы я ничего не брал в голову, она не могла. Понимала, что за меня взялась школа. Начался серьезнейший, порой болезненный процесс ваяния человека и из меня. Рубят же из гранита памятники. Вот начали нечто «ваять» и из меня. Я, конечно, не «гранит». Мой человеческий материал, скорее, мягкая липа. Но ведь этот липовый чурбачок тоже нужно обстругать, к чему-нибудь приспособить. Государство «сняло» первую стружку. Люди ударили по тебе колуном. Чего-нибудь настрогают из тебя, выбьют рубилом все лишнее – глядишь, удастся тебя к чему-нибудь пристроить.
Мама понимала, что это неизбежно. Так же было и с ней, и с отцом. И с бабулей, и с дедулей. Она не хотела мешать этим процессам. Готова была помогать. Уже помогала. Меня хотели принять в октябрята, а я сбежал. Маме было жалко меня. Она сама чуть не плакала. Но сказать, чтобы я не брал эту ерунду близко к сердцу, она не могла. Прием в октябрята – это не ерунда. Она мне рассказывала, как ее принимали в октябрята и в пионеры. Это были послевоенные годы в Уральске, женская школа. Это было очень важно.
У меня не получилось возвышенно. Неудачно по первому разу. Я отстал. Нужно было догонять. Мы долго ходили с мамой под тусклыми фонарями. Я старался объяснить ей, как было обидно, когда из-за единственной плохой отметки меня не сделали командиром звездочки. Мне хотелось им стать. Мама убеждала, что я был не прав. Да, не командир, но ведь в октябрята-то тебя принимать никто не отказывался. Значит, нужно было остаться в школе с ребятами и торжественно, в актовом зале, быть принятым. А командиром еще можно стать, со временем. Только уже никогда не получать нехороших оценок и вести себя по-ленински, то есть очень хорошо.
Я не только потерпел поражение, испытал обиду. Родные люди, мои защитники, не вступились за меня. Махина человеческого общества прогрохотала мимо, а мать и не собиралась исправлять эту обидную для меня ситуацию. Она этой ситуации подчиняется. Мягко убеждает меня, что я сам виноват в том, что выпал из механизма, и я должен прилагать усилия, чтобы опять к нему прилипиться. Мне стало еще обиднее – уже и мама перед великой силой общества не собирается меня защищать. Она лишь заботливо накладывает бинты на мою рану. С мамой я для виду согласился из-за признательности за то, что она заботливо перевязала мою первую глубочайшую рану.
Началась иная жизнь. Мне позволено влиться в механизм человеческого общества. Только делать это бездумно я не собирался. Сложность состояла в том, что я выпал из общества, раствориться в нем полностью уже никак не мог. Частный случай – не сделали из-за ерунды командиром (может быть, учительница специально это устроила, показался я ей слишком необузданным).
Внешне согласился с общеобязательной процедурой (все общества проделывают это со своими малышами). Но внутренне я свободен с тех самых далеких дней 68-го года. Безразличие лязгающего механизма общества не простил. Никуда не бросился, не стал догонять. В некотором смысле я все еще там, в далеком-далеком детстве, совершенно один, под тусклыми фонарями.
Неделю спустя меня приняли в октябрята, вместе с теми, кто болел и вовремя не успел вступить. Если бы я вступал со всеми, под пионерский горн и барабан, в блистающем светом актовом зале, то было бы все, как рассказывала мне мама. А с бывшими больными становиться октябренком? Что ж здесь идеального? Урок: общество – неумолимая сила, но впадать в телячий восторг по поводу его мероприятий не стоит. Показывать, что ты особо не радуешься этим торжествам, тоже не стоит. Тут уже стоят в ряд все: и общество, и твои друзья, и вся твоя родня. Можешь вылететь из тележки. Принимай общественные события с восторгом только при иных сопутствующих условиях – хорошая погода на демонстрации, чудесная обстановка, в которой разворачивается событие (согласен на восторг по поводу пионерской линейки, но только если она проходит на склоне Аю-Дага), личный антураж (и событие, и ты красавец на нем, и наблюдающая все это девочка, которая тебе нравится). Но по-дурному кидаться во все «торжественное» – увольте. Огромная телега общества – это одно. Я – это другое (хотя и прикинувшийся едущим в телеге).
Такая позиция – огромный труд. В тот вечер, когда я будто бы согласился с мамой, а на самом деле сформулировал правило взаимоотношений с обществом на всю жизнь, почувствовал страшную усталость. Даже плакать не было сил. Сформированный мною механизм скрытного противления общему поработал впервые и недолго. Силы мои были высосаны до дна.
Я мрачно молчал. Придя домой, поужинал и тут же лег спать. Но не спалось. Олега не было. Его отправили, конечно же, в Уральск. Родители разговаривали о чем-то на кухне. Неожиданно в детскую вошел отец. Какой-то мягкий, добрый. В любимых трусах и тельняшке. Прилег рядом.
Папа иногда вечером рассказывал нам так называемые сказки –придуманные истории про что угодно: про пропавший грузовик, про добрый трактор, про дружбу чашки и ложки. Папины сказки исключали зайчиков, хрюшек и птичек. Просто предметы. Иногда очень большие. И взаимоотношения этих предметов с другими предметами. Любили мы их с братом Олегом сильно, а рассказывал их нам папа долго. Последние истории его случились, когда я учился в 9-м классе.
В тот вечер, почесывая свои сухие пятки, отец рассказывал мне про иголку, катушку с нитками и кусок материи. В середине истории он прервался, помолчал, потом сказал: «Не приняли в октябрята? Не расстраивайся – примут. Обязательно примут. Вот меня не приняли в октябрята, а потом долго не принимали в пионеры. А я, в общем-то, и не стремился. Я был чапаевский хулиган, мне было хорошо и без галстука». Когда папа начал отвечать на мой вопрос, а как же он хулиганил, я крепко уснул, и что он такого ужасного делал, как «чапаевский хулиган», не узнал.


Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Между прочим

    В деловом ключе обсудили проблемы Ибресинского района с его руководством. Больная тема: отремонтировали районную поликлинику. Глава республики…

  • Между прочим

    Праздник праздником, но и у урмарских спортсменов есть проблемы и просьбы. Попытаюсь помочь их решить.

  • Между прочим

    Встреча с руководством Урмарского района.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments