i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Categories:

Заметки на ходу. Первое письмо другу (продолжение - 3)

Продолжаю публиковать отрывки из своей книги.

Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне
Посвящается маме и отцу
ПЕРВОЕ ПИСЬМО ДРУГУ

В середине 80-х в Питере, на Шпалерной улице, я попал в грязный притон Тимура Новикова, пользовавшегося славой первой частной галереи. Ощутил тлетворный дух распада. Той самой блоковской тоски, что, закупоренная в бутыль страшного XX века, успела и прокиснуть, и перекиснуть, и перебродить, сконцентрировавшись в чудовищную отраву, сгубившую десятки молодых токарей, пекарей, слесарей, которые почему-то возомнили себя художниками, поэтами, музыкантами. Успев принять хоть каплю яда, выдавленного прессом под названием «серебряный век», наивные юноши и девушки оборачивались чудовищными монстрами, считавшими себя творцами альтернативного искусства.



Будучи дворником в центре Ленинграда, я наблюдал череду непризнанных гениев, работавших (конечно же, из чувства протеста!) театральными осветителями, рабочими сцены, костюмерами, киоскерами, книгоношами, кочегарами, фабричными оформителями. У меня до сих пор хранятся многие их «полотна». Какие-то записки, тетрадки со стихами. Сами же деятели давно пропали из поля зрения, многие, знаю, умерли. Все они чудовищно пили, трахались, плакали пьяными слезами и очень любили, поддав, рассказывать друг другу о своем величии и непризнанности.

Помнишь ли ты, дорогой друг, как долгими часами, подсев на стремянку, угольком и мягкими карандашами ты расписывал огромную беленую стену в коридоре нашей (такой удобной и уютной) дворницкой на Седьмой линии? Труд твой так и не был завершен.

Когда меня навещали представители питерской богемы, опоздавшие к разводу мостов, при входе их встречали твои творения, друг мой. Помню, это были какие-то мускулистые античные герои, пышнотелые бабы, прянувшие друг к другу в немом страстном порыве.

Работал ты не спеша. Иногда продолжал невозмутимо рисовать свою огромную фреску, не обращая внимания на буйных, опортвейненных и отликеренных посетителей. Чем, собственно, и вызывал их немое восхищение, провоцируя с ходу, еще до первого стакана, на глубокие размышления о смысле и назначении искусства.

Мне знаком этот тлетворный яд, его действие. Ведь сам я был частью этой среды. Единственно, что придавало мне шарм в подпольном потоке, так это то, что я не пил. Но столь же бурно участвовал в долгих ночных разговорах. Красиво же – все пьяные, а один, свой же, почти брат, но трезвый. Этакая прогорклая розочка на оплывающем теле огромного, протухшего торта.

Не пощадил Александр Блок и буржуазию:

Стоит буржуй, как пес голодный,
Стоит безмолвный, как вопрос.
И старый мир, как пес безродный,
Стоит за ним, поджавши хвост.


Разделавшись с основными сословиями (крестьян только не упомянул), Александр Блок об остальном народе пишет:

Поздний вечер.
Пустеет улица.
Один бродяга
Сутулится.
Да свищет ветер…


Вот этот таинственный «один бродяга» у поэта хоть как-то нейтрально положителен. Продажная девка предлагает ему интимные услуги, но «бродяга» не поддается на искус, то ли из-за праведности, то ли из-за нищеты:

Эй, бедняга!
Подходи –
Поцелуемся…
Хлеба!
Что впереди?
Проходи!


Таинственный персонаж интересен. Может, это сам поэт, бродивший, наблюдавший, а потом написавший. Но интереснее другое предположение. Этот некто, сначала замеченный проституткой, всплывает в конце поэмы (думаю – это точно он). Хрестоматийно: Христос и грешница. Христос и Мария Магдалина. Замечает его революционный патруль:

- Кто там машет красным флагом?
- Приглядись-ка, эка тьма!
- Кто там ходит беглым шагом,
Хоронясь за все дома?

- Все равно тебя добуду,
Лучше сдайся мне живьем!
- Эй, товарищ, будет худо,
Выходи, стрелять начнем!


Потом начали палить. И ведь попали!

Так идут державным шагом –
Позади голодный пес,
Впереди – с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз –
Впереди – Иисус Христос.


Жуткая расправа у поэта идет по нарастающей. Сначала убили человека:

Трах-тарарах! Ты будешь знать,
Как с девочкой чужой гулять!..
Утек, подлец! Ужо, постой,
Расправлюсь завтра я с тобой!

А Катька где? – Мертва, мертва!
Простреленная голова!

Что, Катька, рада? – Ни гугу…
Лежи ты, падаль, на снегу!...
Потом добрались до буржуинов:
Уж я ножичком
Полосну, полосну!

Ты лежи, буржуй, воробышком!
Выпью кровушку
За зазнобушку,
Чернобровушку…


И, уже цитированное:

Запирайте етажи,
Нынче будут грабежи.
Отмыкайте погреба –
Гуляет нынче голытьба!


А что же с Россией-матушкой? А вот что:

Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнем-ка пулей в Святую Русь –
В кондовую,
В избяную,
В толстозадую!
Эх, эх, без креста!


Плакальщики по уходящей Руси эти строчки помнят. Интересно было бы почитать мнение об этих блоковских строчках беловых, распутиных, личутиных, солоухиных, абрамовых, куняевых, крупиных.

Когда метнул эту отравленную стрелу умирающий поэт в толстозадое русское тело? В начале 1918-го? И пошло, поехало. Тело стало умирать, отваливались огромные куски. Ухватистые астафьевы делали себе литературное имя, констатируя, как развивается гангренозный процесс. Уже в 70-е все прощался с Матерой Распутин, обихаживал вымирающий род Пряслиных Абрамов. «Санитарам русской деревни» дал на многие десятилетия вперед работу рафинированный русский интеллигент, знаменитый поэт Александр Блок.

Не случайно все-таки усадьбу его деда, Шахматово, в дни революции разгромили поселяне. Меня умиляет эпизод с бекетовским роялем. За ненужностью крестьяне вышвырнули его со второго этажа, разгромив при этом балкон. Сказано же поэтом: без креста!

Программа была заложена – и конкретное воплощение не заставило себя ждать. Спасибо Сергею Мироновичу Кирову, сумевшему защитить от исполнителей блоковских предначертаний Смольный и Исаакиевский соборы.

О том, что не стоять храму Христа Спасителя, предупреждала настоятельница женского монастыря (не помню, как ее звали), который был снесен ради Николаевского официоза.

Опять же Вольтер: «Разногласия были колыбелью христианской религии и, пожалуй, станут ее могилой».

Не из христианства ли вырос русский коммунизм? Русские коммунисты якобы были материалистами (это при вере в светлое коммунистическое будущее!). Резонно заявляли, что при смертном теле человек бессмертен в памяти потомков.

Что касается христианского учения о душе, то опять же Вольтер: «Поведал ли он нам когда-либо, что такое наша душа? Субстанция ли она или особое свойство, заложенное в какой-то одной точке, или она распространена по всему телу? Существовала ли она до того, как появляется тело, или она внедряется в него после, и когда именно? Он нам дал о ней столь ничтожное понятие, что многие святые отцы писали, будто она телесна». Это Вольтер о Христе, в трактате «Бог и люди».

Не в одном ли «моторе» веры как таковой, с хрустом выламывая зубья, взаимодействуют шестеренки русского коммунизма и русского православия? Не их ли пагубное самоуничтожение, которое взорвет сам животворный «механизм» веры, и напророчил Блок?

Костыль веры необходим убогому разуму, как масло коробке передач. Умом объять окружающее мироздание человеку не дано, а «картину маслом» написать необходимо. Тут и вера – болеутоляющее, наркотическое средство. Были бы одни голые мысли – не было бы единства, все бы разваливалось, человек был бы умалишенным. Хаотично разбросанные стальные прутья мыслей, пружинки гипотез, гаечки и болтики теорий переложены паклей веры, обернуты хозяйственной бумагой надежды, заколочены в деревянный ящик любви. И написано: «Хранить вечно».

Уберите веру, надежду, любовь, эти универсальные транквилизаторы, и все станут психами. Атеизм конкретен. Убеждение того, кто все это упаковал – мысли в веру. Это есть вера в отсутствие Бога.

Помню короткометражный фильм «Ангел». Бесчинствует банда, руководимая бывшим монахом или священником. К ним в плен попадает комиссар. В кузнице «полностью отмороженный» поп-атаман, с крестом, волосы до плеч, глаза полны страдания, казнит комассара. Кладет его голову на наковальню так, чтобы глаза смотрели вверх, и, размахнувшись кувалдой, мозжит ее со всей силы. Меня до сих пор охватывает ужас при воспоминании об этой короткометражке Губенко. А ведь тогда были десятки, сотни случаев еще более страшных. Потрясают глаза комиссара. Он, видя, как на него обрушивается молот, их не закрыл! И в глазах был не ужас, а лютая, неукротимая ярость!

Ярость была и в аскольдовском «Комиссаре».

Ярость казнимого комиссара – не тот ли свет полыхает из страшных глаз суриковской «Боярыни Морозовой», не он ли струится между строк проповедей протопопа Аввакума? А тот же суриковский стрелец утром, уже обреченный, но испепеляющий взглядом Петра?

«Гадюка» Алексея Толстого, шолоховский Подтелков, «Железный поток» Серафимовича, рассказы Лидии Сейфуллиной. Мне говорят про «расслабленность» брежневской эпохи. Но когда я вспоминаю глаза актера Бориса Плотникова, сыгравшего в шепитьковском «Восхождении», в тот момент, когда палачи выжигают ему на груди звезду, то понимаю, что различные Полоки с вопросами: «А был ли Коротин?» - не смогли залить газировкой этот струящийся из глаз лютых русских богатырей (что в сутанах, что в кожанках) жаркий свет ярости. Свет веры.

Самые страшные ссоры происходят между родней. Это и есть жизнь семьи. Конфликты и их разрешения.

Друг мой! Скажу совершенно искренне: моя любимая книга о русской революции – «Как закалялась сталь» Николая Островского. И потом – «Репортаж с петлей на шее». И «Тюремные тетради» Антонио Грамши. Коммунизм и русское христианство – явления одного порядка. То, что сшибались две духовные силы, говорит о том, что силы эти родственные, неудержимо влекомые друг к другу яростной силой веры.

Я-то верю в Павла Корчагина, а Блок являет мне «красногвардейца» Петруху (не его ли карикатурный образ выписал Ибрагимбеков в сценарии «Белого солнца пустыни», кинематографического гимна контрреволюционной «расслабухи»?). У него, раздосадованный изменой проститутки, Петр мычит:

У тебя на шее, Катя,
Шрам не зажил от ножа.
У тебя под грудью, Катя,
Та царапина свежа!

Эх, эх, попляши!
Больно ножки хороши!

В кружевном белье ходила –
Походи-ка, походи!
С офицерами блудила –
Поблуди-ка, поблуди!

Эх, эх, поблуди!
Сердце екнуло в груди!

Помнишь, Катя офицера –
Не ушел он от ножа…
Аль не вспомнила, холера?
Али память не свежа?

Эх, эх, освежи,
Спать с собою положи!

Гетры серые носила,
Шоколад миньон жрала,
С юнкерьем гулять ходила –
С солдатьем теперь пошла?
Эх, эх, согреши!
Будет легче для души!


А я-то думаю, откуда у лысого Розенбаума вот это:

Гоп-стоп! Мы подошли из-за угла.
Гоп-стоп! Ты много на себя взяла.
Ты все полковникам стелила,
Ноги на ночь мыла…
И теперь перо за это, сука, получай.


Блоковская скука разлилась гимном блатного куплета. В этой тухлой водичке развился, а потом какое-то время плавал и, отравленный, окоченел Высоцкий. Почувствовали запах тухлятинки вечно уставшие обыватели. Куплетисты, объявленные нынче великими, сумели упаковать в обертку новизны затвердевший блоковский яд – «скуку скучную, смертную».

Горьковский Клим Самгин истлел в этой скуке. Он к чему-то готовился, сомневался, искал чего-то. Но все вокруг отравлял.

А что же с «прекрасными дамами», что сообщает потомкам о женщинах исчезающий Блок («улетающий Монахов»)? А то, что они продажны (лепечущая о портянках старушка не в счет). Проститутки у него общественно активны:

…И у нас было собрание…
Вот в этом здании…
Обсудили –
Постановили:
На время – десять, на ночь – двадцать пять…
...И меньше – ни с кого не брать…


О конкретной представительнице «прекрасного пола», Катьке, мы уже цитировали, но поражает толковый, грамотный физиологизм поэта:

- Из-за удали бедовой
В огневых ее очах.
Из-за родинки пунцовой
Возле правого плеча,
Загубил я, бестолковый,
Загубил я сгоряча…ах!


И уже цитированное:

У тебя на шее, Катя,
Шрам не зажил от ножа.
У тебя под грудью, Катя,
Та царапина свежа!

Эх, эх, попляши!
Больно ножки хороши!


Макаревич со своим «тонким шрамом» на любимой попе отдыхает.

У Блока в «дюнах» еще было осознание равенства со свободной рыжеволосой вакханкой в зверином начале. Скрестились два звериных взгляда.

В поэтическом завещании читаем:

Вон барыня в каракуле
К другой подвернулась:
- Уж мы плакали, плакали…
Поскользнулась
И – бац – растянулась!
Ай, ай!
Тяни, подымай!


Не та ли это барыня, чьи «упругие шелка» веяли «древними поверьями»? Не поранила ли она, при падении, «в кольцах узкую руку»?

У Блока женщина в Катькином обличье – дура, «холера», и вот, наконец, поэт закрывает тему:

Что, Катька, рада? – Ни гугу…
Лежи ты, падаль, на снегу!..


Не Россия ли «падаль»?

Но Россией дело не ограничивается: красногвардейцев в своем сочинении Блок повязывает не просто кровью убитой проститутки, но и оскверненной убийством веры.

- Ох, пурга какая, спасе!
- Петька! Эй, не завирайся!
От чего тебя упас
Золотой иконостас?
Бессознательный ты, право,
Рассуди, подумай здраво –
Али руки не в крови
Из-за Катькиной любви?
- Шаг держи революционный!
Близок враг неугомонный!


Ни любви, ни веры. Лишь здравый смысл – человек безумец, псих, «сбрендившая» машина, которую можно погонять одним: «шаг держи».

И эти стенобитные машины теперь готовы на более высокий «подвиг» разрушения:

Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови –
Господи, благослови!


Попробуй не благослови! Расправившись со всем миром, стреляли и в Христа. И флаг у него в руках кровавый, а не красный, как было вначале. Пули, правда, сына Божьего не взяли, но это и не важно. Это не он ведет куда-то, в светлое будущее, грубых и диких убийц. Это они ведут его… известно куда.

Георгий Федотов: «Интеллигенция – это религиозный орден с отсутствующим Богом».

Были и хитрецы. Сергей Петрович Капица: «Я русский православный атеист».

Друг мой! В начале ХХI века мы оказались в чудовищном тупике, когда речь идет о существовании человечества в принципе. Мечтатели об идеальном царстве не желают буйного раскрепощения человечества в последнем акте разрушительного отчаяния. Им нужен чахоточный барак отвлеченных идей тюремного типа. В нем они и надсмотрщики, и хозяева.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Заметки на ходу (часть 460)

    В Москве генералы долбят стены. А долбит кто? Наши, из Чувашии. Оклеивают обоями с позолотой. Ремонт каждой квартиры должен делаться с согласия ЖКХ.…

  • Заметки на ходу (часть 459)

    Так же и с властью. Она, власть, после жизни самой по себе, жуткая приятность. Но - все вранье в человеческой жизни. Изначально – смерть. Потом…

  • Заметки на ходу (часть 458)

    Родня – она разная. Сейчас и не смотрят – родня – не родня. Плюют. Но в провинции это есть еще – пусть и плохой, но свой. Это все ужасно давнее.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments