Заметки на ходу. Второе письмо другу (часть 142)
Деталь – две бутылки шампанского «Золотая балка» у меня в руках. На одной золотая этикетка, на другой черная. «Из какой наливать сначала?» - вопрос возник и растворился. Решили его мама и Миша (не помню, как). Блаженное чувство, что вопрос будет обязательно решен. Обязательно – кивали мне колышащиеся на волнах света ялики.
Мама и Миша быстро «приговорили» первую бутылочку. Запьянели. Улыбающийся, ласковый Миша поплыл по воздуху в сторону белых корабликов. Он становился все легче, бесплотнее. Вскоре от него осталась только нежная, грустная улыбка. Где-то там, над водами залива. Мама вообще куда-то делась. Это было лучшее. Ненавязчивое исчезновение. Мама даже не стала, как обычно, рассуждать, что надо бы оставить вторую бутылку шампанского к ближайшей знаменательной дате. Такая дата всегда находилась – то мама родилась, то я сам. Мама не искала дат. Ей было хорошо с Мишей и со мной. И надо было отмечать вот это редчайшее состояние – «хорошо». Чудный праздник. Куда там убогому Новому году средь тьмы и слякоти. Мама не хотела обсуждать судьбу второй бутылки. Ее судьба была решена – бутылка будет выпита. Я же мог позволить себе купить и третью, и четвертую бутылку.
От этой проистекавшей из будущего в уже вершащиеся, действительные чувства возможности в душе распахнулась такая ширь, такой радостный покой, что бронзовый Куприн вдруг взмахнул тросточкой, легко накинул на голову канотье, вроде даже присвистнул и отправился неторопливо вдоль по набережной. В пустоте головы тяжело прогрохотали копыта медного всадника, сизым светом мелькнула питерская луна. Быстро закрыл тему всадника и луны. Вновь настроился на волну бронзового Куприна, прогуливающегося по Балаклавской набережной. Вспомнилось, что Куприн был не дурак выпить. Как раз когда восстал крейсер «Очаков», и в русскую историю вплыл лейтенант Шмидт, Куприн подписывал какие-то письма в защиту лейтенанта. Был ли он трезв в это время, не ясно. Но был он в Балаклаве. А после в Балаклаву путь ему был закрыт.
Тут веселая свобода стала кончаться. В башку в сжатом виде, серыми льдинами стали вплывать купринская «Яма», «Поединок», «Гранатовый браслет». Повеяло русской зимой. Быстро все вернулись – и мама, и Миша. Вернулся дядька-экскурсовод. «Это для нас «Золотая балка», - возбужденно выкрикивал он, - для англичан же эта долина здесь, за горой, одно из самых страшных мест в истории. Во время Крымской войны на русские укрепления была послана кавалерия. А в кавалерии потомки английских дворянских родов. Почти вся будущая элита страны. Русские положили в долине, где сейчас растут уникальные виноградники, всю кавалерию. Для англичан до сих пор эта крымская земля – долина смерти».
«И правильно сделали, что положили», - подумал я. От этой мысли стало грустно. Радость угасла. Нужно было как-то выбираться из противоречия – веселое солнце и гибнущая в этом легкомысленном блеске тяжелая кавалерия. Да еще почему-то англичане. Тяжелая нелепость. Что англичане делали в Крыму? Уж точно – дохлых английских лошадей и покромсанных кирасир не хотелось. Хотелось легкости, Мишиной пьяненькой улыбки и деликатного отсутствия мамы. Желание было порочным. Но где порок – там красота. Эстетическая скорая помощь. Опиум искусства. Сначала вновь зазвенел копытами медный всадник. Нет – совсем не то. Неожиданно возник Рубо - московская панорама «Бородинское сражение». Русский кирасир, без шлема, погибая, яростно рубится в толпе французских всадников. Волосы у парня русые, взгляд – последний, но не обреченный, а яростный. Вокруг – солнечное поле желтой пшеницы. Или овса.
Тень русского кирасира разогнала авангардистские кораблики. «А, сволочи, не возьмете», - проорал я про себя. Свобода и кайф вернулись. Но были они тяжелы. Легкость исчезла. Мы подошли к воротам знаменитого балаклавского тайного завода. Того, что был сооружен прямо в чреве горы. Холодом пахнуло из темноты. Темная, масляная вода убегала вглубь.