i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (продолжение - 2)

Выкладываю ещё одну часть главы "Первое письмо другу" из моей невыпущенной книги "Заметки на ходу":

Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне
Посвящается маме и отцу

ПЕРВОЕ ПИСЬМО ДРУГУ

Вопрос глубже. Вопрос в отказе от рабства перед Абсолютом, от фашизма отдельно взятой личности.

Скрещение звериных взглядов. Не подчинится – будет затравлен, словно зверь. Пусть она ему крикнет о своем подчинении! Какой-то страстный порыв рафинированного русского интеллигента обратно, в природную, дикую стихию. Порыв раствориться в природе, слиться с нею, покорившись ее неодолимой силе.

Никаких «прекрасных дам» не существует. Блок, поплутав в тесных коридорах отвлеченных измышлений, видит ужасный лик стихии, повернувшейся вдруг к нему «своей азиатской рожей».

В «башне» у Вячеслава Иванова, словно в трактире, «веселились» деятели, «вкусившие» отравы «встреч» с идеальным, пресытившиеся ею, но так и не сумевшие, подобно Блоку, окончательно признать в себе зверя. О сверхчеловеке задумался Блок. В «башне» не отдавались полностью темным силам подсознания, не откидывали полностью запреты культуры. Только игрались. Как малые дети, сдергивая одежки, показывали друг другу «срамные места», но потом одежки тут же возвращали на прежнее место.

Декадентство – знать, но не сделать. Ничего нет омерзительнее людей, возведших безволие в смысл жизни.

Попав в край звериных страстей, Блок надолго замолчал. Он не был Печориным или Чацким. Те люди были лишь литературными схемами. Блок же являл жизнью своей реальный процесс становления чайльд-гарольдовского холодного безразличия. Какой удар нанес он своим «друзьям» - надзирателям из концентрационного лагеря имени апостола Павла.

От этого огромного напряжения сил, потребовавшихся для «побега», он и умер довольно скоро. Бывшие «друзья», правда, «клокотали» злобно вслед, что умер он раньше, когда «скрестил звериный свой взгляд с другим звериным взглядом».

Многие из «башни» Всеволода Иванова покинули страну, а некоторые из декадентствующей публики явились вдруг комиссарами: шагалы, нарбуты, филоновы (хотя Филонов – статья отдельная).

Блок не уехал за рубеж, не комиссарствовал (хотя в советских учреждениях и успел поработать). Но на ход революции оказал несомненное влияние – он отравил ее дух, сказав о революции правду.

Был ли он добрым русским поэтом, воспевавшим родные нивы (кольцовы и есенины)? Отнюдь нет. Звериным взглядом он углядел в революции звериное, нечеловеческое. Трудно переоценить его поэму «Двенадцать». Никого не должен обманывать «в белом венчике из роз, впереди Иисус Христос». Все ясно и с двенадцатью вооруженными солдатами. Читая «Двенадцать», я всегда вызываю в памяти изображение тайной вечери. В прекрасный интерьер посиделок симпатичных мужиков врывается темный ветер, огоньки в плошках начинают нервно трепетать и дергаться. Наступает стужа. Христос с учениками вскакивают, ученики жмутся к Христу. Врывается уголовная толпа с винтовками. «Что, суки, не ждали?!»

Тут еще вопрос. Христос ли ведет двенадцать красногвардейцев или они его ведут… на расстрел? Вернее второе. Хотя советская школа рассказывала иначе. Учителя литературы всегда испытывают сложности с пониманием смысла того, что перед смертью насочинял Блок.

Он прямо сопоставил революцию с дикой, неуправляемой стихией:

Черный вечер.

Белый снег.

Ветер, ветер!

На ногах не стоит человек.

Ветер, ветер –

На всем божьем свете!

***

Завывает ветер

Белый снежок.

Под снежком – ледок.

Скользко, тяжко.

***

Ветер хлесткий!

Не отстает и мороз!

***

Ветер веселый

И зол, и рад.

Крутит подолы,

Прохожих косит.

 ***

Черное, черное небо.

***

Гуляет ветер, порхает снег.

***

Разыгралась чтой-то вьюга,

Ой, вьюга, ой, вьюга!

Не видать совсем друг друга

За четыре за шага!

***

И вьюга пылит им в очи

Дни и ночи

Напролет…

***

Только вьюга долгим смехом

Заливается в снегах…

Важно то, что в этой неумолимой, ледяной стихии «на ногах не стоит человек».

О холоде отдельно. Думая об Октябрьской революции, я все время ощущаю озноб. На картинах и в фильмах про революцию все время горят костры, какие-то солдаты в обмотках тычутся с котелками в поисках кипятка. Никаких тебе итальянских солнечных Гарибальди и знойных латинских Боливаров. Ильич в толстом пальто и суконной кепке. Вечно простуженный Дзержинский. Виктор Шкловский, в мерзлом питерском доме потчующий ненасытную буржуйку обломками гарнитуров из красного дерева.

Этот холод, пущенный Блоком в смысловое пространство Великого Октября, так там и гуляет до сих пор. «Красная площадь» Ростоцкого начинается с мороза, малярийного простуженного Любшина и Шалевича, аккуратно «убранного» в теплый офицерский полушубок с каракулевой оторочкой.

Холод Блока сильнее раскаленного жара вишневского бронепоезда, бабелевского малороссийского неба, лавреневского теплого Каспия. Разве что Мотылю удалось растопить этот лед (да и то ненадолго) своим «Белым солнцем пустыни».

Сила холода у Блока в том, что холод у него есть важнейший признак космоса:

Черное, черное небо.

От него же монашеская чернота одежд революции: комиссарские тужурки, матросские кители и бескозырки, черное знамя пламенного борца за счастье трудового крестьянства Нестора Ивановича Махно.

Вот мир Блока, который открылся его честному взору: космос черен, льдист, неукротимо буен ветрами. А ведь было-то как поначалу:

Вдоль прохладной дороги меж лилий

Однозвучно запели ручьи.

Сладкой песней своей оглушили,

Взяли душу мою соловьи…

В этом вертепе ужаса, который для Блока есть главное, человеческая революция производное – сдуло не просто человека, повалило с ног всю Россию, все ее сословия.

Презрение к затее с учредительным собранием. Кто в нем будет заседать? И ради кого? Ради старушки, которая охает: зачем извели столько полезного материала на лозунги – «сколько бы вышло портянок для ребят»?

Вчитавшись в текст, замечаешь, что взвеянный людской вихрь не явил ни одного положительного образа. Блок рассчитывается со своей интеллигентской средой:

А это кто? – Длинные волосы

И говорит вполголоса:

- Предатели!

- Погибла Россия!

Должно быть, писатель –

Вития…

Сдуло эту публику. Недостойна. Ходасевич и сочинители «Вех».

Крепко «пинает» духовенство:

А вон и долгополый –

Сторонкой – за сугроб…

Что нынче не веселый,

Товарищ поп…

Помнишь, как бывало

Брюхом шел вперед,

И крестом сияло

Брюхо на народ?

Видел бы поэт нынешнего Кирилла. Крепкий дядька, хваткий. Очередной Патриарх. Тут еще некий диакон Кураев, шустрый. Как целовальник в московском трактире. Эх, Александр Александрович, крепче нужно было пнуть эту братию. Чтоб туда же покатились, в черную немоту ужаса.

Впрочем, и они небезнадежны. Антоний Блум, митрополит, перед смертью все-таки признал: «…как хорошо, что церковь и попы не испортили во мне живого чувства Бога». Ничего нового. Вольтер: «Не достаточно ли несчастны мы и без того, чтобы религия еще усугубляла наши страдания, а не облегчала их?»

Правда, великий вольнодумец полагал, что религию, дерево, приносящее лишь вредоносные плоды, рано еще срубать. Блок это дерево срубил. Какое там чувство живого Бога! Он вырвался из затхлого закутка, устроенного апостолами. Взгляд у него звериный, а в душе:

Злоба, грустная злоба

Кипит в груди…

Черная злоба, святая злоба…

Блок пишет о себе, и обманываться не стоит. Если кто-то подумает, что это о

внутреннем состоянии красногвардейца Петрухи, случайно пристрелившего в ночной стычке свою любовницу Катьку, которая загуляла с другим революционным солдатом Ванькой, то о его переживаниях поэт выразился емко:

Успокой, господи, душу рабы твоея…

Скучно!

Блок, правда, сообщает, что товарищи по патрулю быстро приводят убийцу в чувство: «Революционный держите шаг! Неугомонный не дремлет враг!» Тот вроде и вскидывает голову бодро, а все равно:

Ох, ты, горе горькое!

Скука скучная,

Смертная!

Не революционный пыл играет у красногвардейцев. Поэт честно сообщает:

Уж я времечко

Проведу, проведу…

Уж я темечко

Почешу, почешу…

Уж я семечки

Полущу, полущу…

Уж я ножичком

Полосну, полосну!

Ты лети, буржуй, воробышком!

Выпью кровушку

За зазнобушку,

Чернобровушку!...

Что интересно: в основе поэмы разборка в убогом треугольнике – расстрига-красногвардеец Ванька, загулявший с проституткой. Эта самая проститутка Катька и ее полюбовник, опять же красногвардеец, Петька. Один простолюдин из-за бабы «замочил» другого. Но злобу собирается вымещать не на ускользнувшем на лихаче Ваньке, а на «воробышке-буржуе».

И еще больше у Блока дикости:

Он головку вскидывает,

Он опять повеселел…

Эх, эх!

Позабавиться не грех!

Запирайте етажи,

Нынче будут грабежи!

Отмыкайте погреба –

Гуляет нынче голытьба!

Поэт, конечно, окаймляет все это безобразие виньетками: «Вперед! Вперед! Рабочий народ!» Но в действительности у него выходит, что этот самый рабочий - ополченец Петька, убийца и вор, собирающийся утолить обиду от измены знакомой проститутки кутежами и грабежами.

Впрочем, о представителях этого «железного» патруля, то есть о трудовом сословии Блок высказался совсем уж определенно в самом начале «Двенадцати»:

Гуляет ветер, порхает снег.

Идут двенадцать человек.

Винтовок черные ремни,

Кругом – огни, огни, огни…

В зубах – цигарка, примят картуз,

На спину б надо бубновый туз!

Что же в головах у этого взбунтовавшегося криминального элемента? –

Свобода, свобода,

Эх, эх, без креста!

Тра - та – та!

Холодно, товарищи, холодно!

А Ванька с Катькой – в кабаке…

- У ей керенки есть в чулке!

- Ванюшка сам теперь богат…

- Был Ванька наш, а стал солдат!

- Ну, Ванька, сукин сын, буржуй,

Мою попробуй, поцелуй!

Свобода, свобода,

Эх, эх, без креста!

Катька с Ванькой занята –

Чем, чем занята?...

Источник безбожной свободы также указан беспощадно точно:

Их винтовки стальные

На незримого врага…

Великий Кормчий Мао: «Винтовка рождает власть!» Вот винтовка – отсюда беспредел, разборки в любовных интрижках, запойное пьянство, грабежи и кутеж, а потом -  тоска!

Блок, пустив в революционную мифологию ледяную стужу (в «Брате» у Балабанова какой-то негр топит старинным креслом камин), уже не в мифологию, а в реальную постреволюционную жизнь впустил неодолимую отраву тоски. Не в выдуманном Петьке дело. Тоска от светлой мечты, которой нельзя жить долго ни обществу, ни человеку – и вот в грязь! Что интересно – шелудивого пса не застрелили (того, что вился у ног буржуя), а вот Катьку – грохнули. Посчастливилось – грохнули бы и Ваньку.

А потом в неизбывной тоске грохнули сами себя Есенин, Маяковский, Фадеев…

Юрий Карлович Олеша (видно, сил не хватило застрелиться) тлел в пьяном угаре в темном уголке «Националя». Зощенко так вообще спятил.

Другой южанин, классик стиля фэнтэзи Александр Грин, пьянствуя неизбывно, так же как и Олеша над Ольгой Суок, издевался над своей безропотной супругой, но угас тихо, в солнечном крымском захолустье.

Блок перенес желчную печоринскую тоску в ХХ век и, умирая, успел впрыснуть ее в мускулистое тело новой страны, будто вампир, отвалившись после этого в полуночную тьму.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Украденный свет

    К чему желать впустую мира! Желать без толку неприлично. Умолкла сломанная лира, Без струн, а смотрится отлично. Но ведь в сияющие дали Рассвет…

  • Воришки

    Ах, как мне было неприятно, Когда над темною рекой Мосток украли аккуратно. И как мне двигаться домой? Согласен: черт бы с ней, с лачугой – В ней…

  • О фантазерах

    Мостки над пропастью – и что же? Искать в них искорки свобод? Набьешь мозоль на нежной коже, Но не продвинешься вперед. Нога на дне, под водной…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments