i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Питер. Май. 2014. 34

Розанов о «бесконечном идеале», что воплощал в себе Горький. А символисты (и Блок) в девяностых (особенно после романа «Мать») гундели об упадке великого горьковского таланта. Символистам по душе был Алексей Максимович, что в заснеженной Казани пускал себе пулю в сердце. Левитан тоже стрелял в себя (в голову). Но и Горький, и Левитан чудесным образом выжили. Чехов поиздевался над убогими усилиями Левитана в знаменитой «Чайке» (у Чехова всегда так: начинается как анекдот, длится в манере скучного фарса, кончается кухонными трагедиями истеричных людей).

Вот на Литераторских лежит Куприн. Он - о Горьком, как о рационалисте (русский Штольц). Всякие были - и Блок, и Розанов, и Брюсов. Жить на что-то надо. А тут Алексей Максимович - то у него «Знание», то «Всемирная литература», а в них – редакционные советы. Члены совета в голодные революционные годы получали пайки. Штольц хотел «дело делать», ковырял темную российскую смолу снаружи. Алексей Пешков сам был этой «смолой тягучей России». Дед его лупил, а бабка безмерно любила. Обувная лавочка в Нижнем - там его или не любили, или никому он не был нужен. Глупости российской (певцы ее - Чехов, Салтыков) хлебнул сполна. Неудачник (университета не видал, однако Шопенгауэром и Ницше отравиться успел). Булочник - и первое искушение властью над темнотой. Учитель у него был хороший - хозяин хлебопекарни Смирнов. Ходил по двору (средь любимых свиней) в грязной рубахе, без штанов, пьяный. Но как людишек держать в подчинении (хоть в булочной, хоть в писательском кооперативе) - научил. Надо не только запугать раба, который пашет на тебя с утра до вечера, но и заставить этого раба полюбить того, кто над ним же издевается. Не зря Смирнов сидит и пьет в кабаке вместе с возроптавшими против него рабочими. В этом суть гегемонии. Об этом потом Антонио Грамши восемь лет в тюрьме писал.

Гопники - Челкаши. Контрабандисты. Проститутки (Куприн все это знал не хуже Горького). По Руси. Русь - большая. Колыбель воли. И ее хлебнул Алексей Максимович. Сполна. И все-таки сердцем всю жизнь оставался у Смирнова, в булочной. Держал пекарей-писателей в кулаке. Представляю, что писали бы о Максимыче в Интернете (коль жил бы сегодня) те, кому он давал хлеба краюху. Знал величайший русский писатель «расколотую Россию». Вот тебе «народ». Вот тебе власть. А вот – интеллигенция, вечно всем недовольная. Три части плохо о своих соседях разумеют, но каждая мнит себя истинной «солью» земли. Куприн о Горьком правильно сказал - уникальный соединитель всех трех частей. Соединял с выгодой для себя. Оттого выжил и до революции, и после. При всем своем ницшеанстве с Ильичем на Капри в шахматы играл, при Сталине по Беломорскому каналу плавал. И Куприн, и Блок хорошо подметили: в пьесе «На дне», в самом конце, фраза: «Эх, дурак, какую пьесу попортил» (это Горький о самоубийце). Могли бы и не раскрывать тайну нехитрую о том, что Пешков, прошедший огни и воды, крепче всякого Штольца был, классно выстраивал пьесу собственного существования. А все же Блок, измученный, больной: «Спасибо Горькому и даже «Звезде». После эстетизмов, футуризмов, аполлонизмов, библиофилов - запахло настоящим». После таких слов и Алексей Максимович по-хозяйски, барственно: «Походка его, на первый взгляд, кажется твердой, но, присмотревшись, видишь, что он нерешительно качается на ногах. И как бы хорошо ни был он одет - хочешь видеть его одетым иначе, не так, как все… Блок требует одеяний необычных».

Какие-то дурацкие разговоры о мертвой и живой материи. Блок будто бы ругал перед Горьким русскую интеллигенцию. А «простолюдину» Горькому будто бы было обидно за интеллигенцию. В русской жизни, в жизни общества на разрыв, творилось невообразимое в других уголках мира. Тут рядом действовали Распутин и Ленин. Только что был царь стоеросовый, да через день выяснилось (после февральской революции), что стала эта огромная территория самой свободной страной в мире. Свобода соседствовала с волей. Махно с Буденным. Вопли необычайные неслись из края в край великой страны. Толстой: «Мысль есть зло». Достоевский: «Слишком сознавать - это болезнь». Блок, по Горькому, страшно мучился от почти абсолютного знания страны. «Двенадцать» - Христос во главе отряда красногвардейцев. Дзержинский, а рядом Савинков. Горький не смог чего-то простить Александру Александровичу - и возмутительный рассказ проститутки о поэте, что поведала она Горькому в харчевне под названием «Пекарь». Уж больно надуманно выглядит рассказ. Блок же - вот он. Лежит под скромной черной пирамидкой. И креста на надгробии нет. Рядом - жена, а также Кублицкая. Через дорожку - вычурный, как торт в розочках, надгробный монумент Апухтину, тоже поэту.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments