Заметки на ходу. Второе письмо другу (часть 131)
З. обожал рок-музыку, но у него не хватало денег на аппаратуру и диски. Слушать рок с магнитофонных бобин у некоторой, самой продвинутой, части пушкинской публики было западло. Только натуральный винил. Я и сам к середине 80-х скопил немало винила. Но специализировался на классических записях. У П., большого ценителя оперных певцов, классического винила было на порядок больше, чем у меня (особенно он почему-то ценил записи гэдээровской фирмы «Amigo»). Но потрясал набор рок-музыки.
В огромной квартире у П. была своя комната. Там было уютно, и, казалось бы, все располагало к расслабленному, комфортному прослушиванию шикарных записей. На обширных стеллажах - книги до потолка и тысячи пластинок. В центре комнаты располагалось советское чудо – прибалтийская вертушка высшего качества с ламповым усилителем «Estonia» и огромные прибалтийского же производства колонки. Неподалеку стоял, конечно же, гигантский бобинный магнитофон «Sony», но это, как говаривал Павленко, аппарат для записи совсем уже великих редкостей. А так – только натуральный винил и ламповый усилитель с качественной вертушкой.
П. принципиально не держал танцевальной музыки. Особо ценил джаз и джаз-рок. Именно у него я впервые послушал Жана-Люка Понти, «Blood Sweat and Tears» и Нину Хаген. Музыка была сложная, изломанная, но, видя, как балдеет от нее П., я тоже увлекся. Сам хозяин записей был немногословен. Аккуратно, сдержанно ширнувшись, он заводил солидные разговоры с немногочисленными посетителями.
С З. П. рассуждал не о музыке, а о звуке. Утверждал, что ему, в общем-то, не нужна музыка как таковая. Ему нужен чистый, глубокий звук. Приняв дозу, рассуждал П., он часами способен воспринимать длинные, низкие звуки, идущие из динамиков.
«Я радиоинженер, - говорил П. – Хочу сказать, что сейчас лучшее время для музыкальных записей. Видел ли ты кассетный магнитофон?» - спрашивал он З. «Видел и даже имею свой», - отвечал Юра. «Так вот, выкинь его, это дерьмо, - мягко, успокаивающе шелестел бледный, как смерть, Павленко. – Выкинь, даже если у тебя отличный немецкий кассетник. Я свою «Соньку» держу только на крайний случай, когда нужную мне пластинку достать уж никак невозможно. Ничего не поделаешь, - говорил П., - дело идет к минимизации. Значит, уже сейчас мощно приходит «цифра». Лет через десять ты на маленьком кусочке пластика будешь иметь сотни, тысячи песен. Но это будет уже не музыка. Ладно, я еще имею возможность сходить на концерт. Слава Богу, живу в Ленинграде.
Хорошо, я не пошел на концерт. Но беру в руки пластинку. У нее красивый конверт. Есть вкладыш, а на нем текст. Извращение, конечно, но я могу подержать музыку в руках. Лампа в усилителе дает мне почти адекватный, густой, объемный звук. Такого звука не будет уже никогда, если он пропущен через кремний и его соединения.
Сама музыка долго соблазняла меня. Даже Оливье Мессиан, даже Стравинский, даже Шостакович, разломав на куски привычный мелодический ряд, стараясь уйти от привычных, классических гармоний, остаются их заложниками. Поэтому я слушаю Джона Майалла. Давным-давно ушел от «Криденс», «Дип Перпл» и уж тем более от «Who?». Но я пока еще слушаю «Кинг Кримсон» и «Джентл Джант». Более того, уже появились музыканты, которые просто медленно извлекают звуки. Важно не гармоническое сочетание, а чистота и глубина явленного чуда. Так начинали ребята из «Pink Floyd».
Так говорил Павленко. Он медленно прибавлял звук, и вот его «Estonia» уже рычала, грозно и торжественно. Об аппаратуре он говорил почтительно. Мол, «Estonia» высшего класса - офигительная штука. Не хуже западных образцов. Дорогая, зараза, но все равно дешевле, чем забугорная техника. Цена – качество. Соотношение в пользу «Estonia».
П. одевался неряшливо, в растянутые свитера и серые безразмерные плащи. Музыку он не давал никому. Я перебирал аккуратно драгоценные пластинки, узнавал новые и новые названия и произведения. Смотреть музыку разрешалось только в присутствии хозяина. «Извини, Игорь, они слишком дорого мне дались. При том, что я наркоман, проторчать всю коллекцию мне сам Бог велел. Но я ничего не продал. Я даже умудряюсь ее интенсивно приумножать. Короче, это моя жизнь. Глупо, конечно, но это индикатор. Есть живая коллекция – есть моя жизнь. Нет коллекции, проторчал я ее, тогда суши весла».
Из окна комнаты П., метрах в трехстах, был виден пушкинский лицей, и чуть-чуть - золотые купола церкви Екатерининского дворца.
Однажды зимой мы сидели у П. с З. Горел торшер, З. с П. только что вмазались. Свет был приглушенный, ласковый. П. вяло отвечал на Юрины, не совсем связные, слюнявые словоизвержения. Вдруг он поставил на вертушку пластинку. В середине, на яблоке, я заметил цветное изображение падающего Икара. Значит, фирма ледзеппелиновская, «Swang Song». Я не заметил, когда П. прибавил звук. Он его прибавил, и очень хорошо, почти на максимум. «Led Zeppelin» - моя любимая группа. Павленко же отзывался о них снисходительно – да, мол, ранние они были хороши, а теперь выдохлись. «Слабовато, слабовато», - шелестел он про цепеллинов. Я знал цепеллинов, слушал их очень часто, но это был 79-й год, «In Through the Out Door». Этой пластинки я как раз не слышал.
А тут по комнате разлился голос Планта – «In the evening…». И после ударила сама группа, со всей мощью. В этой песне, и вообще на пластинке бас-гитара Джона Пола Джонса удивительна, потрясающа. Еще глубина, чистота, тяжесть так велики, что уходят в бесконечность. В середине песни, где идет резкий переход к медленному, почти исчезающему ритму, эта бесконечность как бы полностью открывается тебе. Она уходит в глубину, а там, наверху, понимая всю важность момента и заглавность в нем именно инструмента Джонса, у края ямы летает фальцет Планта и гитара Пейджа. Они здорово провожают, как бы в последний путь, космическую гитару Джонса. Казалось, все, конец, но здесь вступает со своими громовыми барабанами Бонэм, все смешивается. Бонэм как будто втаскивает сюда, к нам, «ушедшего» Джонса, и внутренне начинает работать беспощадный механизм ритм-секции.
Музыка произвела на нас столь мощное впечатление, что мы с З. не выдержали, вскочили, попытались двигаться в ритм этой необычной песне.