i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Второе письмо другу (часть 129)

Говорят, Эрик Клэптон вылечился от зависимости. Ни черта он не вылечился. Временно, пусть даже до смерти, приобрел другую зависимость. Выдающийся музыкант – он зависим от музыки. Смерть явилась ему в таком, более мирном, облике, и он ее выбрал такой. А миллионы не талантливых, тупых, не способных зависнуть ни на чем другом, мирно умирают, мучимые только лишь честолюбцами из государственных и медицинских сфер.

Это был тяжелейший период моей жизни. Смерть, крах всей жизни были близко. Рядом оказалась жена, дорогая моя Ирка. Она не крысятничала, была преданной, успокаивала и жалела меня. Внутри нашей интимной проблемы (пустой, надуманной, никому не нужной, как, слава Богу, оказалось) она совершила маленький семейный подвиг.

Но, повторяю, и этот бы ее подвиг не помог, если бы опиаты мне понравились, если бы в приятственном варианте они открыли мне бездны, в которых бы я мог произвольно сочетать мысли и чувства. Опиум как раз закрыл для меня (как и марихуана) пространства, где безгранично могли резвиться чувства и мысли. Уходило время, а оно для меня – главный наркотик.

До ломок я опиатов не напробовался. Видел, как ломает людей, видел их бледные, в испарине, лица. Самому этого испытывать не захотелось. Тоже малюсенькая, слабая, но причина неприятия опиатов.

Если ты не колешься опиумом, то наркоманы тебя и не упрашивают. С одной стороны – знают, что это такое, а с другой, радость – им больше достанется. К тому же в Царском Селе среди знакомых были в основном интеллигентные люди – Сережа М., Юра З., Витя П., старый еврей Григорий. Это были редкие среди наркоманов люди – они умели годами держать дозу. Степень кайфа при этом, естественно, падала. Но уровень культуры этих людей восполнял им убыток. Был еще Саша Сладкий. Сладким его звали девушки-героинщицы.

Надо сказать, что под кайфом траханье обретает какое-то космическое измерение. Будто и не ты трахаешься, а десять таких, как ты. Процесс происходит за счет твоего тела, но, по сути, дело идет где-то в бездонном пространстве. Это, правда, удивительное, чудесное ощущение.

Выпив, хорошо полежать, полюбить друг друга. Уколовшись, ты не чувствуешь, приятно это или нет. Просто полет в бесконечность. И главное, в самый «ответственный» момент голову не посещают никакие дурацкие мысли (а дурацкие мысли – это все, что не про это дело). Мыслей вовсе нет. «Ответственные» моменты следуют один за другим, без остановки, без передыха. Все бодрее, подтянутее, часами в рабочем состоянии. Сладкий был спец по этой части.

Мыслей нет, но чувство, что твоей девушке так же хорошо, – стопроцентное.

Сережа М. был художник. Стройный, белокурый, он был очень хорош собой. Свежий мак в окрестностях Царского Села в то время найти было довольно легко. Были и свои специальные полянки. Напитать бинты свежим маковым соком можно быстро. Маленькая керосиновая горелка, ковшичек, кипяченая вода, ацетон, ложка, чистый, продизенфицированный «баян» у Сережи всегда имелись в импортном походном рюкзаке. Сейчас у молодежи такие сумки-рюкзаки вошли в моду, а тогда они были редкостью.

Одевался Сережа не просто хорошо, а со вкусом, изящно. Подолгу одну и ту же одежду не носил никогда. Всегда менял облик. Мне он нравился в черных тонах. Длинные сапоги выше колен из мягкой дорогой кожи. Обтягивающие черные брюки и черная же вольная шелковая косоворотка. На голове широкополая шляпа. Косоворотка могла быть и ало-красной. Одевшись таким образом, Сергей говорил, что входит в образ русского черносотенца.

Он мог одеться по-восточному. Тогда на голове расписная тюбетейка, халат с орнаментом, шаровары и туфли с загнутыми носами без задников. Зимой Сергей появлялся в длиннющем кожаном плаще. Но мог придти и в долгополой офицерской шинели, еще с царских времен.

М. был красив подкупающей, не злой, светлой красотой, и ему шла всякая одежда, его вид не шокировал окружающих. А поскольку М. был постоянно под ровным кайфом, то и сам относился к окружающим исключительно благожелательно.

При нем постоянно был большой блокнот и карандаш. Даже ведя разговоры (а под кайфом разговоры тянутся долго), он что-то постоянно зарисовывал в своей тетрадочке.

У меня висят две его картины. Я к ним привык, поскольку они у меня уже третье десятилетие, а по качеству очень хороши. На одной изображен грязный питерский дворик в ненастный осенний день. А на картинке поменьше, маслом и уже зимой, нарисован царскосельский вокзал. Сценка изображена в ранние сумерки. Мрачно. Мороз, а в углу Сережа почему-то приклеил циферблат от старых наручных часов. Циферблат без стрелки и казался ранней абсолютно круглой луной.

Уже несколько лет, как Сергей умер. До последних дней он трудился каким-то заштатным художником на «Ленфильме». Подрабатывал в театрах. Отец его был ведущим конструктором в закрытом военно-морском исследовательском институте, расположенном в Александровском дворце, что стоит в верхнем парке. Папа у М. был капитан первого ранга, доктор наук, а изобретали они в этом дворце, последнем пристанище Николая II в Питере, по слухам, подводные лодки.

Сережа очень сошелся с моей женой. Он любил Ирку так же сильно, как ее любил Бесстрашников. Но, в отличие от Бесстрашникова, которого моя юная жена сильно жалела, Сережку она тоже очень любила.

Я был, как всегда, занят, писал диссертацию, а Ирина, мой маленький сын Вадим и Сережа гуляли по паркам или ходили на Черную Речку купаться.

Мощная фотография Монтелли висит у нас на стене (фотография Володьки Бесстрашникова у меня всегда при себе, в портмоне). Монтелли на фотке только, видимо, укололся. Глаза бессмысленные, страшные, а лицо красивое. Два несочетаемых начала отразились в один и тот же миг на одном лице.

Сережа учил Ирину рисовать. Она даже под его руководством чернилами и пером нарисовала на куске бумаги автопортрет. Автопортрет у Ирины получился страшный, как и вся наша пушкинская жизнь в некоторых моментах. То, что это Ирина, было ясно. Но один глаз у нее был абсолютно черный, а другой – пустой, как у Амадео Модильяни. На скуле и на лбу были изображены две жирные мухи. Картина так и называлась: «Мухи». Сережа, доделывая рисунок, остался в рамках его настроения. Несколькими сильными, верными штрихами он усилил остроту, отчаянность выражения лица. Глаза стали еще более страшные. Настоящие наркоманские глаза.

Ирина терпеть не может этот портрет. В один из своих яростных припадков она сорвала портрет со стены, разбила рамку, а само изображение смяла и вышвырнула. Я достал его из помойного ведра, разгладил «Мух» утюгом. Снова вставил в раму со стеклом – и спрятал портрет. Ирка до сих пор уверена, что «Мух» в нашей семье уже давно нет. На самом деле, они с нами.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments