i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Categories:

Заметки на ходу. Второе письмо другу (часть 124)

Олежка вообще часто виделся мне в связи с больницами. То грыжа. Потом ему вкололи не то лекарство, и он чуть не умер, а вместе с ним чуть было не умерла наша эмоциональная, нервная мать.

В самый тяжелый момент Олежкиного отравления, когда врачи боролись за его жизнь, а мать прогнали из больницы домой, родители сидели на кухне. Про меня забыли. Мать выплакала уже все слезы, но порывы рыданий накатывали на нее изнутри. Ее трясло. Отец обнимал маму за плечи и все говорил, говорил: «Нина, успокойся, Нина, успокойся».

На кухне горела яркая лампа, но мне она казалась тусклой. Не помню, какой это был год. Почему-то в Новочебоксарске был дедуля Миша и я, маленький. Олег действительно умирал. Но выжил. А в тот момент отец совал матери какие-то сигареты (он тогда только начал курить), говорил дрожащей матери: «Нина, покури, может, легче станет». И мать давилась, курила на кухне. Но не помогало. Мать трясло.

Попадал Олег с мамой в карантин, в инфекционное отделение. То есть к металлическим шприцам примешивалось какое-то «инфекционное» ощущение. В 83-м году пластиковых одноразовых шприцев еще не было. А это значит, что шприцы переносились в металлических коробочках, были стеклянные, аккуратно завертывались в бинты и марлечки. Перед употреблением интеллигентная публика шприцы кипятила, как правило, имела индивидуальные «баяны». Простая публика (которой сейчас стало - пруд пруди, а тогда ее было немного) ширялась чем придется. Одна игла на множество народа.

Но лично я не представлял силу тяжелых наркотиков. Знал только, что сила эта (и великая сила) есть.

Булгаков, специалист в этих делах, в «Морфии» эту силу описывал смутно. Давал понять, что сила в морфии имеется опосредованно, через ряд событий после приема зелья.

Понятно, что события, с которыми сталкивается молодой доктор, лично для него оказались неподъемны. Морфий помог ему эти тяжести «поднять», но, в свою очередь, сам стал штукой неподъемной. Доктор был человек интеллигентный, «неподъемность» морфия для него вылилась не столько в физическую зависимость, сколько в разгром всего того, что он накопил за свою короткую жизнь в качестве культурного слоя. Его «культурно оформленная душа» сдалась, прогнулась перед этим веществом растительного происхождения.

Было ясно: алкоголь – наркотик более щадящий по отношению и к душе, и к телу человека. Опиаты – вещь беспощадная. Зачем же колются? Видимо, сильный, нечеловеческий кайф. Кайф смертельный.

Для тупых – благодать по всему телу. Для образованных и умных – благодать в душе и в мозгах. Благодать для умного человека двойная – и тело, и душа, и мозг блаженствуют. Значит, для умного, тонкого человека опасность двойная.

Впрочем, почему опасность? К тебе в «одеяниях» из блаженства, в плотном, тяжелом вихре непередаваемой приятности приходит сама смерть. Приходит по твоему желанию, лишь бы был раствор или порошок. Если сильно пьешь – сдохнешь лет через двадцать. Если сильно колешься, отойдешь из этого мира лет через пять-шесть. Уйдешь от передозировки, может быть, в приятных ощущениях. Зароешься в вечность, как в огромный ворох цветного тяжелого тряпья. Прервешь не тобой придуманную пытку временем. Сдохнешь не от дикой боли при инфаркте или раке. Сгинешь не в старческом маразме. Даже без боли: «Он ушел от нас тихо, в полном сознании».

Моя бабуля два года умирала от рака прямой кишки. Умирала мучительно, но мужественно. Смертельно больная, она, уже после операций, вставала и тонкими, слабыми руками стирала белье. Никому не давала стирать свое нижнее белье. До последнего дня, до последнего вздоха – сама. Страшно худая, но в чистом нарядном шелковом халате. Голос слабый, она все про себя знает, все понимает, а на самой – темно-синий роскошный халат с золотыми китайскими драконами.

Все тот же гэдээровский гарнитур, хрусталь, книги, ковры, что в моем родном Уральске, только это уже Новочебоксарск. Пыль аккуратно протерта бабулей.

Я приходил к бабуле с дедулей. Дед, глядя на мужественные муки бабули, стал выпивать. «Аннушка, - говорил дедуля, - ну, поешь хоть немножко чего-нибудь», - упрашивал он. – «Нет, Миша, не хочу, попозже», - слабым голосом отвечала бабуля.

В конце, перед смертью, бабуле выписывали морфий. Наркотик большой силы, милосердно, всей своей мощью «договаривающийся» с раком (то есть с самой смертью в облике страшной боли и мучений) о милости к больному на короткое время.

Дьявольская игра: морфий, он же скорая смерть, входит во взаимодействие с раком, то есть с самой собою, только в облике страшных мучений. Единая смерть как бы раздваивается, начинает свою последнюю игру с обреченным, которого уже отправили в плаванье по великой реке Стикс и родственники, и врачи.

Дедуля покупал и пил плодовое вино, потому что бабуля покинула его. Поезд тронулся, бабуля медленно махала нам, прощаясь. Она еще находила силы. Не только стирала, но и готовила для любимого Миши и внучков оладушки.

Умерла она ночью. Дед, как всегда, полудремал, сидя в кресле рядом с ней. Она очнулась, задвигалась на диване, все говорила что-то тихим голосом. Слышалось: «Миша, Миша…» Лежала она на правом боку. Левая рука поднялась, попыталась сделать какое-то движение в воздухе – и опустилась. Лица бабули дед не видел. Она умерла лицом к стене. Произошло это в декабре 83-го года.

Такую беспощадную игру смерти врачи позволяют при страшных болях. Поводом является невыносимая физическая боль. Подпускают главного лекаря – морфий.

А если невыносимая душевная боль? И я не хочу алкоголя. А если вообще нет душевной боли. Если, вдобавок, и мозгов еще нет. Хочу играть в игры со смертью с исключительной приятностью.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments