i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Category:

Заметки на ходу. Второе письмо другу (часть 123)

У Андрея Битова в «Человеке в пейзаже» описан старый наркоман. То есть сама повесть об алкоголике, но есть там и непьющий наркоман. Человек этот описан с почтением, в порочной иерархии поставлен выше алкоголика. Алкоголиков много, а настоящий наркоман – редкость. При советской власти их действительно было мало. И относились к ним как к экзотике.

Чингиз Айтматов. Роман, конечно же, гениальный, заставляли читать всех школьников. Назывался «Плаха». Не знаю, был ли сам Айтматов курильщиком травы, но анаше дал серьезную рекламу. Нет, он, конечно же, был против. Наркоторговцы у него сволочи, а монах-расстрига Авдий героически с ними сражался. Опять же, волчица Акбара, символ матери природы.

Яростная борьба на страницах многосоттысячного «Нового мира» привела к расширению курения травы. Начали курить траву те, кто раньше ее не курил. Трава, с помощью Айтматова, стала каким-никаким арт-объектом, элементом авангардной культуры. То есть она и раньше таковой была. Курили траву отчаянные, не признанные художники и поэты. По югам - сельские парни. Таджики пили опиумный чай. После Айтматова курить стала всякая сволочь, по определению обреченная пить водку, но уж никак не курить траву.

Дурманящих растений на земле множество. Сама жизнь в виде дыхания и питья воды процесс наркотический. Разве не кайф напиться чистой, прохладной воды в зной? Разве не кайф, выйдя из душной комнаты, надышаться чистым морозным воздухом?

Почему-то легитимными были признаны два наркотика – табак и спирт. Конопля и кока с маком на нашей территории изгнаны из списка официальных. Но вот индейцы Южной Америки коку считают достойным, законным зельем. Так же, как на острове Бали, используют листья бетеля.

Человек искал средства уйти от надоевшего способа наркоманить, то есть дышать и пить. Нормальное дыхание и питье, конечно, чрезвычайно приятно. Немногие задумываются над тем, насколько эти «нормальные» процессы нормальны и естественны.

Нормальность? Ровный процесс маленькой жизни. Вплоть до смерти. Комфортный процесс умирания. Хорошо же умереть не от рака желудка или легких.

Человеку скучно. Он расковыривает суть этой самой «нормальности», чует, что там, в основе, – смерть. Есть люди, которые думают: «Какое счастье, у меня ничего не болит, я нормально доберусь до смерти, без мучений скончаюсь. У меня настолько все нормально, что я могу даже не думать о смерти». Но масса людей так не думает. Им нужны средства, выбивающие их из привычной колеи потребления естественных наркотиков жизни. Водка омерзительна на вкус. Многие не могут к ней привыкнуть. Еще более омерзителен табак. Я курил в жизни один раз, в третьем классе с Сашей Бекреневым. Это были сигареты «Opal». Меня замутило, потом рвало. Целый день валялся без сил. С тех пор не могу чувствовать запах табака.

В начале 80-х, дорогой друг, у тебя в общаге, на Фонтанке (это когда я познакомился с Каспаряном и Цоем), мы курили крепкую, настоящую анашу. У вас ее было достаточно. Большие веники травы в газете. Привозилась анаша с южных, диких мест, из стройотрядов. Там этой анаши (марихуаны!) были целые поля. Листочки сухой анаши размалывались на ручной кофемолке. Трава анаша смешивалась с травой табак. Смесью забивались беломорины. Вонь была чрезвычайная. Еще хуже, чем от чистого табака. Ну, дорогой друг, ты отлично знаешь эту вонь. У вас еще люди залезали в большие целлофановые мешки, чтобы сидеть в наркотическом дыму. От курения этой смеси эффект был такой же, как от табака: мутило, рвало. Правда, между приступами дурноты были благодушные периоды необычайной пустоты в голове. Ты становился легкий, как шарик. Все делалось удивительно конкретным. Но по-особому. Предметы изменяли привычные очертания. Ты протягивал ко мне свое лицо, дорогой друг. Оно у тебя, прости уж, и так несколько вытянутое в нижней части. А тут превращалось в какую-то лошадиную морду. И вот эта морда-лицо доверчиво ко мне тянулось. У окружающих лица также становились безобразные, смешные. Ножки у всех делались кривые, маленькие, ручки спокойные, благостные. Мы отражались в боку начищенного медного самовара – пузатые, кривенькие и удивительно медлительные. В голове с четкостью отражалось как раз то, что стало необычным, уродливым, неправильным.

Четкость восприятия компенсировала неестественную уродливость. Если все так четко видно, то, может быть, эти лошадиные морды вокруг всамделишные. Все, что в картинке было нормальным, отходило на второй план, затуманивалось. Картинка как бы разделялась на два плана: четкая, ясная уродливость и туман естественного. Перемена ракурса была столь чудовищна, что реагировать на эти изменения можно было только диким, восторженным хохотом.

Хохот сменялся страхом двигаться. Мир вокруг искажен, эта искаженность и есть реальность. Начинаешь двигать руками среди всех этих уродов и попадаешь все время не туда. Ты не можешь взять ложку, кружку, потому что постоянно промахиваешься.

Тем более нельзя нормально встать. Или даже идти. Ты куда-то идешь, но совсем не туда, куда хотел.

Однажды, покурив, я гулял с женой в Александровском парке. Она вела меня, как больного. Минут десять я топтался у маленькой лужи, не мог ее переступить. Даже начал жалобно скулить от страха. Казалось, что никогда не смогу переступить лужу, попаду в нее, забрызгаюсь. Жена ласково уговорила меня переступить лужицу (она, покурив, наоборот становилась резвой, решительной). Меня же охватывал дикий страх неверных, глупых движений. Так мы и стояли с ней над этой лужей, ласково сюсюкали. Я плакал от искаженности мира, от своего полного бессилия. Ирка посмеивалась, гладила мою руку, ласково советовала не бояться лужи, переступить ее. В аллее парка мы были одни. Вокруг стояли желтые и красные деревья. Садилось осеннее солнце. В воздухе разносились удары дятла о ствол.

Отходить от этой дури приходилось долго. Сильно мутило. Потом – долгая слабость. Жалко было потерянного времени. Терялось время и с опиатами. О так называемых тяжелых наркотиках мне было известно от Битова, от Булгакова («Морфий»).

Уколов я боюсь. Сочетание стали и живой плоти противно. Это повелось с тех пор, когда в третьем классе дядя Рэм резал меня – удалял аппендицит. Он запретил давать мне наркоз, использовал местную анестезию. Было не больно, но я все чувствовал. Чувствовал уколы. Чувствовал хищный язычок скальпеля. Чувствовал, как дядя Рэм штопает меня. Я был перетянут ремнями, надо мной стояла пожилая медсестра, ласково разговаривала со мной о какой-то ерунде. А дядя Рэм в это время резал меня и зашивал.

Позже он резал уже моего брата, Олежку. Тот в детстве страдал грыжей – дядя Рэм исправил ему это дело. Олежку он резал уже под общим наркозом. Когда он стал после операции ходить, я увидел брата – он был маленький, коротко остриженный. Шея почему-то перевязана бинтом. Я хотел с ним заговорить, но он крепко прижался к матери, глаза его сделались большими, наполнились слезами. Он смотрел на меня и молчал. Я чувствовал, как ему больно.

Когда сдавал кровь, мне всегда становилось дурно.

В общем, тяжелые наркотики, это уколы. Прямо в вену. Тут же всплывает весь набор – скальпель дяди Рэма над беззащитным брюхом (после операции, показывая отцу мой раздутый от гноя аппендикс, дядя Рэм сказал: «Еще немного – и было бы поздно».), больничные коридоры, холодный кафель и наполненные слезами Олежкины глаза.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments