i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Второе письмо другу (часть 122)

Когда ты маленький, у тебя нет одной тяжелейшей обузы. Вернее, она есть, просто ты ее не ощущаешь. Мы так сюсюкаем с детьми, они нам так нравятся (дети – цветы жизни) оттого, что они не тащат в своей душе этот тяжеленный груз. А мы тащим. Мы будем тащить его до скончания нашей жизни, потому что этот груз и есть наш растянутый конец.

Речь идет о времени. Дети не ощущают его. Ни физическое, ни биологическое. Времени для детей как бы нет. Поэтому каждый отрезок жизни тянется бесконечно. Вспомни, дорогой друг, как бесконечно тянулось время первого класса. А второго? Каждый год – словно жизнь. Каждый ребенок – будто бессмертный. Взрослые завидуют этому бессмертию и спешат развратить временем. Мы, взрослые, называем это приучением к порядку. На самом деле никакая педофилия не сравнится с тем, что делают с детьми лучшие педагоги и родители. Они приучают детей ко времени. То есть к конечности собственного существования. То есть к смерти.

В Артеке я был во времена, когда жизнь еще тянулась вечно. Милосердный артековский режим! Там шли от обратного – от времени бежали вместе с детьми, все временем перенасытив. Строй. Железное расписание всех мероприятий. Жесткий режим. Бешеный темп событий. О времени-то как раз и забывалось. Прожили в лагере всего ничего, а будто вечность прошла. Ребят по отряду ты знаешь давным-давно. Расставание с артековскими друзьями – тяжелейшее испытание.

Когда я вернулся домой, все казалось тусклым, плоским, не моим. Помнишь, дорогой друг, состояние опьянения? Состояние эйфории. А что такое состояние эйфории, помимо приятности в душе и благорасположения к людям? Правильно - утрата чувства времени (утрата ощущения пространства – это уже крайний случай, я в канавах никогда не валялся). Выпил с утра – весь день свободен.

Лето 72-го года было знойным. Горели леса. Когда я вернулся с юга, был август, но активные купания на перемычке продолжались. На Волгу не ходил. Боялся я воды. Не в том смысле, что утону, а в том, что это будет не та вода. Для меня эталоном теперь была морская вода – чистая, теплая, легкая. Через нее на огромной глубине видны камни и плывущие косячки рыб.

В волжской воде на глубине метра ничего не видно. Когда все же пришел купаться – потрясение было сильнейшим. Солнце тяжелое, чужое, грузное. Небо шло от полей и лесов, которые внутренне уже наполнились осенью. От этого, несмотря на жару, оно было ярко-синим, почти стальным, испещренным черте чем – то ли облачками, то ли тучками.

Но главное – вода. Не вода, а какой-то коричневый квас. Ребята, что с шумом возились в этой жиже (чистой, кстати) располагались от меня далеко, были чужие.

С волжской водой обрушилось на меня восприятие окружающего. Привычное и даже приятное. Холод. Осень. Прямые линии. Черно-белые краски. Наступило острое похмелье. Похмелье волжской воды. Вновь потекла она – бедная вода моей жизни, тусклая и холодная.

Дорогой друг! Ты знаешь нашу Волгу не хуже меня. Твой старший брат знает солнечное пьянство Артека. Он, как отличник, бывал в этой обители сладкого детского разврата. А вот ты не был. Ты не знаешь, как это хорошо. Но не совсем натурально. Как разбомбленная скала под боком Аю-Дага.

Получилась следующая последовательность: в то лето, когда в душу глянул вселенский ужас, я познал опьянение великолепной южной природой. Потом было вино (девочка-бабочка). Последним было опьянение любовью. В силу моей неповоротливой натуры, прямо-таки страсть (тлеет она и сейчас, согревая мою семейную жизнь).

Опьянение вином, природой и женщиной схожи. Они создают иллюзию, что нет времени, то есть иллюзию бессмертия. На самом же деле, это всего лишь иллюзия.

Самое реальное – это космический ужас, что раскрылся предо мною, когда я тонул. И вино, природа, женщина – его неотъемлемые части.

Некто Людвиг Витгенштейн воспевал математическую логику. Прямо-таки боготворил ее. Ибо она аморальна и нечеловечески проста. Философские же штучки, попытки нарастить мясо на скелет логики – пустая затея. Философия мертва. Поклонение перед логикой было настолько сильным, что Людвиг (кем он был – австрийским солдатом в Первую мировую?) под пулями лихорадочно записывал свои размышления.

Не знаю, чего он так возбудился. По большому счету и логика так же мертва, как философия. Логика – явление человеческое. Для человека же важнее всего вот это: вино, любовь, природа тоже есть частные производные от всемирной бесконечности, которая для нас, малюсеньких людишек, есть ужас, и мы, ничтожные создания, так и льнем к тем проявлениям ужасного, что кажутся нам самыми сильными и приятными.

Бесконечность явит свой лик во всем. В моем черно-белом восприятии мира. В восторге математика перед будто бы абсолютной логикой. Углубляясь в пьянство, дорогой друг, переходя от вина к водке, я углублялся в мое опьянение женщиной и природой. Мне было известно, что природа опьянения одна, и если в вине не проглядывало легкое солнце юга, то вино было мне не очень нужно. Если, выпив, я не ощущал в душе мягкое дуновение нежности и любви, выпивать мне не стоило.

Но, напротив, как было не выпивать на юге? Как было не выпивать с женщиной? Как могут хлестать водку те, кто не любил и не восторгался природой? Пить на службе, например. Бессмысленнее, мерзостнее этого занятия быть не может. Миллиарды случаев бессмысленного пьянства. Триллионы.

А контакты с женщинами без любви. Чистое явление ужаса в натуре. Оттого мужички стараются пить в компании из троих (хотя бы!) братьев по бутылке. Здесь дано самое главное – беседа (обеспечена наличием хотя бы одного собеседника, тема разговора не важна) и арбитраж (наличие третьего собутыльника). Арбитр должен признать важность беседы, даже восхищаться ею, что дает возможность общественных выходов.

В Артеке, меня поразила необычная новость. «Похмельная вода Волги» была для меня не окончательной. Открылся таинственный, приятно волнующий выход.

Новость пришла тогда, когда мы весь день провели на Аю-Даге. Ушли рано утром, добрались до вершины к середине дня, а спустились в лагерь, когда уже вечерело. Страшно хотелось пить. Такой жажды я не испытывал никогда в жизни. В умывальнике присосался к крану с холодной водой. За спиной появился дежурный. Отвалился от крана, усталое тело пронзило блаженство. Дежурный сказал, что мне телеграмма. Сунул в руки клочок бумаги и ушел. Телеграмму дала мама. В ней было сказано: «Папа поступил учиться в Высшую партийную школу, в Москве».

Тревожную, богатую последствиями и радостную телеграмму могла дать мне только мама. Такие будоражащие моменты случаются редко. А здесь совпадение – покорение Аю-Дага (покорял гору впервые в жизни), усталость, утоление жажды и вот эта телеграмма. Моментально вспыхнуло крутое напряжение. Оно сконцентрировалось внизу спины. Голова радостно зазвенела, освобождаясь от лишнего. Взорвался поток миллиардов золотых светлячков. Светящийся вихрь пошел вверх – по спине, по плечам, по шее, по затылку. Сама плоть заколебалась, утратила вес. Поплыл вместе с золотым потоком, приподнялся в след золотой реке, бившей прямо из темечка в небесную высь.

Много лет спустя в Париже, в Лувре, видел работу одного авангардиста. Терпеть не могу авангард, но простое до пошлости, эффектное выражение конкретных идей люблю. Авангардисты промышляют простым выражением идей. Делают это сознательно эпатажно, даже если речь идет об идеях эстетических. На главное в жизни и в живописи – мастерское, красивое изображение – цинично плюют. Тут мы с разными олегами куликами и марками ротко сходимся. В любви к эпатажному «идеализму».

Полотно в Лувре было большим, темным. Повесили его в пролете огромной лестницы, которых так много в этом дворце. В Париже все, что не буржуазно, сказочно. Прямо Шарль Перро какой-то. Лувр с Версалем, естественно, ближе к Шарлю Перро и братьям Гримм, нежели к прокопченному фабричными дымами Эмилю Золя или к потертому, как бумажник, скряге, Оноре де Бальзаку. Их штука – это Эйфелева башня.

На картине был изображен голый, лежащий на земле человек. То, что это обнаженный человек, понять можно было не сразу. Плотное собрание множества малюсеньких звездочек. Они были тусклые – красноватые, желтоватые, зеленоватые. Звездочки гасли. Ни одной яркой вспышки. Но грудь гаснущего человека была раскрыта, и из нее в огромное черное небо пер прямой поток звездного света. У самой груди, у дыры, из которой он лился, свет был ярким, почти белым. Чем выше, тем слабее он становился. Вот он уже желтый. Ярко-красный. Синий. Голубой. Голубоватый. На огромном полотне, высоко вверху, свет не кончался, уходил за край полотна.

У меня свет пер не из груди. Мои золотые мурашки ломились в космос через голову. Мать и отец были причиной этого потока света. Как я похож на мать! В жизненном пьянстве полностью ее копирую. Живу в мире, от которого хочу пьянеть, ищу в нем что-нибудь красивое, неповторимое. Жаль, что красивого много не нахожу. Прекрасного в жизни мало. Но есть легкое солнце Крыма. Это, скажу я вам, «вино». Чудесная выпивка посюстороннего мира.

Мать пьянела от природы. Но особо сильно от моря и гор, от кипарисов и дворцов в зарослях благородного лавра и магнолий. Мать рассказывала мне, что в детстве, в степном Уральске, ей подарили открытку. На открытке была южная ночь. Подписано: «Ночь в Крыму». Море. Луна. Длинная лунная дорожка. И огромные темные кипарисы.

Эту открытку мать хранила. Она будила в ней неясное напряжение, сладкую тревогу. И когда мать впервые попала на море, напряжение выплеснулось наружу и не превратилось в яд разочарования. На юге, в Крыму, было так прекрасно, как она тревожно предчувствовала. Попадание произошло прямо в «десятку» ее беспокойного сердца.

Крым попал в «десятку» и мне. Тяжелая волжская вода не залила во мне золото Крыма. Море ожило в душе. Живет и по сей день. Я им пьян постоянно. Существую осенью, темным и белым, простым. Это мой воздух. Но море – мой кислород. Мой массандровский мускат. Мой херес.

Успокоить меня Волга, глина ее берегов, уже не могла. Впереди ждала огромная, таинственная Москва.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Мелочь, но неприятно

    Порецкий район, село Напольное. Встреча с жителями в местном магазине. Общая боль – периодическое отсутствие (особенно зимой) чистой питьевой воды.…

  • Мелочь, но неприятно

    Порецкий район, село Напольное. Таким вот образом, местные власти собираются встретить праздник Великой Победы советского народа в Великой…

  • Мелочь, но приятно

    Встреча с ульяновскими активистами чувашской диаспоры. Конкретно договорились о поддержке «Справедливой России» на предстоящих в сентябре выборах.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments